Читать книгу Душа (Никита Михирёв) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Душа
Душа
Оценить:

3

Полная версия:

Душа

есть, то одиночество может скрасить

времяпрепровождение наедине с собой.

5

«СВО-Ю»

Перо как меч? Оставьте этот пафос,

К чему кричать про доблесть и войну?

Когда вокруг меняется ландшафт нас,

Я выберу иную тишину.

Душа ранима, но зажили раны,

И юность пролетела, как взахлёб.

Пусть суетятся «темные смутьяны»,

Готовя мне забвенья черный гроб.

Сей мир жесток, в нем чести слишком мало,

Но я клинком махать не побегу.

Поэзия — не сталь из под завала,

Она — ответ притихшему врагу.

Хотят сломать меня, как хворост,

И пеленой колючей затянуть?

Не тратьте силы, господа палаты,

Мой стих — не прут. Его нельзя согнуть.

Вам не закрыть лицо мое руками,

И не заставить замолчать в строю.

Вы бьетесь ветром, ну а я — стихами

Обиду превращаю в доблесть сво-ю.

6

Расстояние.

Мне тяжелы минуты расставания,

И долгая разлука не легка.

Мне так больны слова прощания,

Жизнь без нее уже не та.

Остаться бы еще подольше,

Упасть в объятья и уснуть.

И до утра не просыпаться,

В любви и ласки утонуть.

Вкушать от прядей ароматы,

Смотреть в блестящие глаза.

Не отводя свой взор с ее улыбки,

И оставаться с ней всегда……

7

Вера

Вера — это не гром и не знаменья,

Не строгие лица и не запрет.

Это чашка чая в холодный вечер,

И то, что внутри не гаснет свет.

Это когда в самой глухой печали

Вдруг кто-то шепнет: «Держись, родной».

И ты понимаешь, что мир не предал,

Что рядом есть кто-то вечно живой.

Не надо искать Его в дальних странах,

Он в каждом добром и тихом мгновенье.

В улыбке, в прощении, в тихом молчанье —

Вот где живёт Его благословенье.

8

Итог минувших дней…

Подводя черту, хочется остановиться на

вопросе, который кажется до боли простым — и

всё же не теряет своей остроты: в чём смысл

жизни? И что вообще такое жизнь?

Мудрецы и старцы говорили, что жизнь — это

маленькая книга со своей неповторимой

историей, сюжетом и главами, которая может

оборваться в любой момент. И каждый из

нас — её автор. Мы сами пишем свою историю,

не избегая ни светлых, ни тёмных красок. И в

этом — вся правда: наши радости и печали,

ошибки и озарения складываются в ту самую

единственную повесть, которую никто не

сможет написать вместо нас.

Может ли у жизни быть какой-то единый,

универсальный смысл? Пожалуй, нет. Но в этом

и кроется её великая свобода: смысл для

каждого свой. Кто-то скажет: «Смысл в том,

чтобы прожить достойно». Другой добавит: «В

том, чтобы расти, узнавать новое, становиться

лучше». И оба будут по-своему правы.

Но есть нечто, что способно преобразить даже

самые серые дни, — это любовь. С её

9

появлением мир будто раскрывается,

вспыхивает новыми красками, показывает себя

во всей своей глубине и красоте. Для кого-то

первый настоящий вдох — это любовь к

близкому человеку: к партнёру, к семье. А

кто-то находит эту любовь в вере, в ощущении

связи с чем-то большим, открывая для себя

смысл бытия и понемногу отпуская тяжесть

скорби и страха перед неизбежностью.

Истинный смысл, быть может, и заключается в

умении жить и дышать полной грудью, в

способности удерживать эту тонкую гармонию.

Не прятаться от неудач и боли, но и не

позволять им заслонить главное. Уметь

парировать удары судьбы, оставаясь при этом в

пространстве любви — к себе, к людям, к миру.

Омар Хайям во многих своих строках словно

шепчет нам об этом. Да и многие другие поэты

и писатели пытались передать эту тайну. Но,

пожалуй, мало кто умел показать любовь во

всей её противоречивой, обжигающей, живой

многогранности так, как это делала Марина

Цветаева. В её стихах любовь — не просто

чувство, а стихия, способная и разрушать, и

возрождать, и вести сквозь тьму к свету.

10

1.

Что такое душа, знает каждый мудрец,

Какое начало её и конец.

Все пишут и пишут ей цену издревле,

Не знают невежды — цены её нет.

2.

Не знают правители цену души,

Людские страдания для них хороши.

Поистине свято у власти стоят,

А как конец их приходит, о душе говорят.

3.

Белым саваном укутан покойник в гробу

—

Это всё, что известно про нашу судьбу.

Не смотри на богатство и благо мирское

—

Всё равно станешь древом в чьём-то саду.

4.

Если бы мир был, как в писаньях гласит,

Стал бы он чище, чем белый гранит.

Но, увы, такому не быть никогда,

Ведь даже на небе есть тёмные облака.

11

«Правда»

Мы с Дарвином сроднились до предела,

Забыв, что значит совесть или стыд.

Душа теперь обслуживает тело,

И бог рекламы сверху нам кричит.

Пришел на смену гной из позы,

Уродство душ возведено в закон.

Мы разучились верить в божьи сказки,

Поставив пошлость на святой амвон.

Убийца нынче ходит в белом глянце,

А вор нетленен — он у нас пророк.

Мы бьем поклоны в сумасшедшем танце

Тому, кто глуп, напыщен и жесток.

Опомнитесь! К чему все эти масти?

Смотрите проще на людской порок.

Не осуждайте тех, в чьей тихой власти

Остался чистой искренности слог.

Во времена бесчинства, лжи и воя,

Когда вокруг руины и костры,

Живите так, как будто вас лишь двое —

Вы и Господь. До финишной черты.

12

Серые будни.

День выдался серым. Воздух был густ от сырой

грязи и тумана, будто сама земля дышала

тяжёлым, усталым дыханием. Я стоял на берегу,

всматриваясь в даль, где силуэты застыли,

словно вырезанные из темноты. Они не

двигались — будто время там остановилось, и

даже ветер не смел их тревожить.

Над притихшей рекой метались птицы. Их крики

резали тишину, звучали испуганно и отчаянно,

будто они знали что-то, чего не знал я. Я поднял

голову: в небе, среди рваных облаков, чертили

свои пути странные корабли. Не обычные суда, а

будто пришедшие из другого мира. Говорили,

что те, кто уходит на юг, находят там покой. Но

мне покоя не хотелось — хотелось понять, куда

всё это ведёт.

Внутри меня что-то застыло — холодная, острая

сталь одиночества. Она не жгла, она сковывала,

но вместе с тем держала меня в сознании, не

давала раствориться в этом сером дне. Юность во

мне спорила с тем, что наступало: с жёлтой

листвой, которая кружилась в воздухе и уносила

с собой остатки света, с ветром, который мчался

13

из-за тёмных гор, хлестал по лицу и шептал о

конце.

Я чувствовал, как за мной тянется что-то

древнее. Призрак седой, незримый, как дым,

вился над головой, нащупывал мой след. Он не

кричал, не грозил — он просто был, тяжёлый и

неизбежный, как память о том, что всё когда-то

кончается. Но я сжал кулак. В нём, казалось,

остался

солнечный

свет

—

крошечный,

упрямый, но настоящий. Я не собирался

прощаться с надеждой. Не собирался прощаться

с ранней весной, даже если её не было видно за

тучами.

Листья шуршали под ногами, предвещая приход

темноты. Воздух стал пронзительно колючим, а

ветер — резким, как удар хлыста. Но я не

закрывал глаз. Не хотел сжигать мосты, даже

если впереди была неизвестность. Во мне росло

упрямство — как у чинары, что стоит на ветру,

сильная и ветвистая, не сгибающаяся даже в

бурю.

Ледяная крупа начала сыпаться с неба, ударяя по

лицу, словно проверяя, сколько я смогу

выдержать.

У

берега

вода

застывала,

превращаясь в тонкий лёд, и казалось, что сама

жизнь замедляется, сворачивается в тугое,

больное кольцо. Но я не хотел его замыкать. Не

14

хотел увядать просто так, сдаться холоду,

который подбирался всё ближе.

Снег и метель пришли следом, заметая старые

следы, пряча изъяны, сглаживая острые углы.

Они укутывали спящий курган белым саваном,

будто хотели стереть прошлое. Но я смотрел на

эту белизну и думал: она не должна быть концом.

Думать о старости сейчас было больно и

слишком рано. Сердце ещё не заполнил

холодный туман. В нём всё ещё билось что-то

живое — упрямое, молодое, готовое спорить с

ветрами и призраками. И пока оно билось, я знал:

я не сдамся.

15

Книга жизни

Мы все словно книги — на полках в ряду,

Начертаны судьбы у всех на виду.

Казалось бы, просто сюжет прочитать,

И тайны чужие легко разгадать.

Но в ком-то — лишь строчка, понятная всем,

А в ком-то — загадки тяжелых дилемм.

Бывают такие: начнешь говорить —

И слово за пять начинаешь ценить.

Характер и мысли, надежды и сны

В чертах на лице изначально видны.

Но время течет, унося имена,

И память, как море, порой холодна.

Одни растворятся, исчезнув во мгле,

Другие оставят свой след на земле.

Пройдет много зим, пролетят города —

Мы вспомним родные сердца сквозь года.

Пусть мы не безгрешны, сварливы порой,

У каждого в книге — финал свой и строй.

Мы — странные тексты, что пишет судьба,

И жизнь — это чтение, а не борьба.

16

Жасмин

Я благодарен небесам за этот дар —

За белый цвет и тонкий аромат.

Жасмин в душе разжег такой пожар,

Что я в плену и сам тому я рад.

Хочу взлететь, в его тени укрыться,

В дурмане сладком нежно раствориться.

За что люблю? Не знаю... Небо, слышишь?

Зачем так сладко этим цветом дышишь?

В чем смысл заката, если нет его?

Жасмин — и больше нет здесь ничего.

Он — созидатель мимолетной сказки,

В нем жизнь и блеск, и шаловство, и краски.

Меня ты обыграл, хитрюга милый,

Своей пленительной и мягкой силой.

Срубил под корень запахом своим...

Как жаль, что этот миг неуловим!

17

Верность

Вчера мне верность обещали

И клялись честность соблюдать.

Но утром — нагло мне наврали,

А к вечеру — решили уж предать.

Наивно слушал я обманы,

Давая шанс пустым словам.

И ныли в сердце моем раны,

Перекрывая шум и гам.

Я жил, согнувшись от испуга,

Боясь предательства опять.

С судьбой играя в час досуга,

И так боялся проиграть.

Теперь живу, не зная горя,

Дарю любовь душе своей.

Ведь в жизни, как в широком море,

Я выплыл из грязи тех дней.

18

Спичка

Могу сказать: «Она мне безразлична».

Но сердце скажет: «Хватит врать себе!»

Сгораешь ты — эффектно и публично,

Как спичка в этой выжженной судьбе.

Ты стонешь втайне, слезы скрыв под веки,

Ты держишь крики в запертой груди.

Ты тонешь в этом мутном, горьком русле,

Не видя ничего там, впереди.

Стремишься к новизне, сжигая мостик,

Стираешь мысли, губишь всё подряд.

Но в сердце — тишина, как на погосте,

Где мысли ровным бременем лежат.

Оно замерзло. Ангельской душою

Пожертвовав в тот роковой момент.

И что теперь останется с тобою —

Узнает смерть. Других ответов нет.

19

Отрывки

Надо в церковь приходить,

С добротой в своей душе,

Не искать земного блеска

Вам на дьявольской меже.

Вспомним слово Иисуса,

Чтоб развеять вечный страх:

«Не копите здесь сокровищ,

Где съедает ржа и прах» (1) . От Матфея 6:19-

20

Припадите, люди, к Богу,

Прочь гоните суету.

Узкую найдем дорогу,

Что ведет нас к Алтарю.

Он сказал: «Я есмь Дорога,

Истина и Жизнь для всех» (2) . От Иоанна 14:6

У Его любви порога

Смоет Он тяжелый грех.

Возлюбите даже тех вы,

Кто принес вам боль и зло.

«За врагов своих молитесь» (3) От Матфея 5:44

Чтобы солнце их взошло.

Отрекитесь от гордыни,

От неправды и греха,

Будем жить с Христом отныне,

Чтоб спаслась у нас душа.

20

Ноябрь

Ноябрь не приходит — он просачивается.

Незаметно, капля за каплей, тень за тенью. Ещё

вчера в воздухе висела золотая пыльца октября,

а сегодня мир стал серым, будто кто-то смыл с

него все краски тёплой водой. И эта серость —

не просто цвет. Это тишина, в которой слышно,

как ломается сухая ветка, как шуршит по

асфальту мокрый лист, как ветер, уже не

летний, а тяжёлый и усталый, тянет за воротник,

будто зовёт куда-то, где теплее.

Я выхожу на улицу рано, когда город ещё спит,

и первые фонари горят, как одинокие маяки в

густом молоке тумана. Воздух пахнет мокрым

бетоном, остывшим асфальтом и чем-то

неуловимо горьким — то ли дымом из труб, то

ли самой усталостью уходящего года. Под

ногами хлюпает: лужи не замерзают, но стынут,

становятся тяжёлыми, свинцовыми. В них

отражается небо — такое же низкое, плотное,

будто его прижали к земле невидимой ладонью.

Деревья стоят голые, их ветви похожи на

трещины в стекле, на нервные линии на старой

гравюре. Они больше не прячут свои силуэты

— они их выставляют напоказ, как шрамы, как

доказательство того, что пережили лето и не

сломались.

21

В такие дни особенно остро чувствуешь время.

Оно больше не летит, как в июле, когда дни

сливаются в один горячий поток. Теперь оно

ползёт, вязкое, как густой сироп, и каждый час

ощущается отдельно, со всеми своими

минутами и секундами. Ноябрь учит терпению.

Он заставляет замедлиться, прислушаться к

себе, потому что снаружи почти ничего не

происходит — только дождь, только ветер,

только редкие прохожие, кутающиеся в шарфы

и прячущие лица в воротники. Кажется, что

весь город надел капюшон и идёт, опустив

голову, стараясь не встречаться взглядом с этим

серым небом.

Но в этой серости есть своя красота — тихая,

почти незаметная. Она прячется в деталях. В

том, как свет фонаря ложится жёлтым пятном

на мокрый тротуар. В том, как пар от дыхания

зависает в воздухе, словно крошечное облако. В

том, как редкие птицы, не улетевшие на юг,

сидят на проводах, нахохлившись, и кажутся

маленькими стражами этого унылого, но такого

родного города. В витринах магазинов

зажигаются огоньки, и они не такие яркие, как

перед Новым годом, но в них уже есть

обещание праздника — тёплое, приглушённое,

как свет лампы в комнате, где кто-то ждёт тебя

дома.

22

Дома в ноябре пахнет иначе. Это запах

нагретого дерева, старого пледа, горячего чая с

лимоном и корицей. Здесь можно наконец-то

выдохнуть, сбросить с себя тяжесть улицы и

позволить себе быть просто человеком, который

устал и хочет уюта. Можно сесть у окна с

чашкой в руках и смотреть, как капли дождя

стекают по стеклу, рисуя свои случайные узоры.

Можно открыть книгу и провалиться в другой

мир, где нет ни ветра, ни сырости, а есть только

слова, которые согревают изнутри. Или можно

просто сидеть и слушать, как тикают часы, и

понимать, что ноябрь — это не конец, а пауза.

Время, когда природа замирает, чтобы

собраться с силами перед долгой зимой.

Люди в ноябре становятся другими. Кто-то

замыкается в себе, прячется от холода и

сырости, старается не выходить лишний раз на

улицу. Кто-то, наоборот, ищет тепла в общении,

зовёт друзей на кофе, устраивает домашние

посиделки, чтобы отогнать эту серость хотя бы

на пару часов. А кто-то просто учится жить с

этим ноябрём — принимать его таким, какой он

есть: мокрым, холодным, немного грустным, но

настоящим. И в этом принятии есть своя сила.

Сила человека, который не пытается бороться с

погодой, а находит в ней что-то своё, личное.

23

Иногда ноябрь дарит редкие, почти

драгоценные дни. Когда дождь наконец-то

стихает, ветер успокаивается, и небо, хоть и

остаётся серым, становится светлее, прозрачнее.

В такие моменты кажется, что вот-вот выглянет

солнце, пусть даже на полчаса, чтобы

напомнить, что оно всё ещё там, за этими

тучами. И даже если оно так и не появляется,

сам этот намёк на свет уже согревает. Он даёт

надежду, что за ноябрём придёт декабрь, а за

ним — январь, февраль, и снова весна. Что этот

цикл не прервётся, что всё будет повторяться, и

в этом повторении есть утешение.

Ноябрь — это месяц, когда хочется писать

письма, которые никогда не отправишь, или

вести дневник, куда можно выписывать все свои

мысли, даже самые нелепые и грустные. Это

время, когда внутренний мир становится важнее

внешнего, когда начинаешь прислушиваться к

себе, к своим чувствам, к тому, что накопилось

за год. Ноябрь словно приглашает к разговору

— тихому, неторопливому, без лишних слов. Он

не требует действий, он просит только одного:

остановиться и подумать. О том, что было, о

том, что есть, о том, чего хочется дальше.

И когда вечер опускается на город, и улицы

становятся ещё темнее, а фонари горят ярче, ты

понимаешь, что ноябрь не так уж и плох. Да, он

24

холодный и сырой, да, он заставляет кутаться в

тёплые вещи и спешить домой. Но он также

учит ценить тепло, уют, свет, голос близкого

человека. Он напоминает, что счастье — это не

всегда солнце и жара, иногда это просто чашка

горячего чая, книга, плед и знание, что завтра

будет новый день, а значит, будет и новый шанс

всё исправить, всё начать заново.

25

Анна

Ноябрь не просто пришёл — он въелся в город,

как холодный дождь въедается в пальто. Он

пробирался по переулкам, шуршал мокрыми

листьями у подъездов, стучал каплями по

карнизам, будто напоминал: «Пора замедляться.

Пора готовиться». И в один такой вечер, когда

небо стало цвета остывшего чая, а ветер гнал по

тротуару обрывки газет, в эту ноябрьскую

тишину вплелась маленькая история — не

громкая, не героическая, но своя, очень

человеческая.

Анна выходила из библиотеки ровно в шесть.

Она любила это время: город ещё не успел

окончательно погрузиться в темноту, но фонари

уже зажигались, и их свет ложился на мокрый

асфальт дрожащими жёлтыми пятнами. Сегодня

она задержалась — листала старый альбом с

фотографиями, будто надеялась найти в чужих

улыбках ответ на какой-то свой невысказанный

вопрос. Пальто было тёплым, но ноябрь всё

равно находил щели: забирался под воротник,

щипал

уши,

напоминал,

что

лето

давно

закончилось.

На углу, где всегда стоял лоток с горячими

напитками, сегодня было пусто. Только смятый

26

бумажный стаканчик крутился по тротуару,

гонимый ветром. Анна вздохнула, плотнее

запахнула пальто и свернула в переулок —

короткий путь до дома, который она знала

наизусть. Здесь фонари горели реже, и тени от

голых ветвей ложились на стены, как трещины

на старом стекле.

И вдруг она заметила его. Мальчишка лет

двенадцати, в слишком лёгкой куртке, сидел на

краю невысокого парапета и смотрел куда-то в

темноту двора. Рядом, прижавшись к его ноге,

дрожал щенок — мокрый, испуганный, с

прилипшей

к

шерсти

листвой.

Анна

остановилась. Ветер тут же воспользовался

паузой — рванул полы пальто, словно торопил:

«Иди, тут холодно». Но она не пошла.

— Ты чего тут сидишь? — голос прозвучал чуть

резче, чем хотелось, но ноябрь делал всех

немного

грубее.

— Да ничего, — мальчишка пожал плечами, но

не поднял глаз. — Просто… он не хочет уходить.

А

я

не

могу

его

бросить.

Щенок тихо поскуливал, будто подтверждал: да,

я тут, и я боюсь.

Анна посмотрела на них — на этого упрямого

мальчика, который не мог предать того, кто

доверился, и на щенка, у которого не было ни

27

дома, ни зонтика, ни даже сухого уголка. Ноябрь

вокруг становился всё холоднее, а внутри у неё

вдруг потеплело от простой, но очень нужной

мысли: сейчас важно не спешить.

— Давай так, — сказала она, стараясь говорить

спокойно. — Тут недалеко есть кафе, там тепло.

И у меня в сумке есть бутерброд — я не успела

съесть. Можно зайти, согреться, а потом

подумаем, что делать дальше.

Мальчишка наконец поднял глаза. В них было

столько осторожной надежды, что Анна чуть не

улыбнулась. Почти. Ноябрь не очень располагал

к улыбкам, но он и не мог запретить человеку

быть добрым.

Они пошли втроём: Анна впереди, мальчик

следом, крепко придерживая щенка, чтобы тот

не поскользнулся на мокрых листьях. Ветер всё

ещё толкал в спину, но теперь это было не злое

давление, а просто погода — с ней можно было

договориться, если держаться вместе.

В кафе пахло горячим шоколадом, корицей и

чем-то уютным, почти забытым. Официантка,

увидев их, не стала задавать лишних вопросов —

просто принесла плед для щенка и горячий чай

для всех троих. Щенок, почувствовав тепло,

прижался к ногам мальчика и наконец перестал

28

дрожать. Анна достала бутерброд, разделила его

на три части — одну щенку, остальное

мальчугану. Тот сначала отказывался, но голод и

тепло

сделали

своё

дело:

он

кивнул,

пробормотал «спасибо» и укутался в плед.

— Как его зовут? — спросила Анна, глядя, как

щенок

жадно

грызёт

кусочек

хлеба.

— Не знаю, — мальчик пожал плечами. — Я его

только сегодня нашёл. Он сидел под кустом и

скулил.

Я

не

мог

пройти

мимо.

— Хорошее имя — «Не знаю», — улыбнулась

Анна. — Но, наверное, ему нужно что-то

получше.

— Может, Ветер? — вдруг предложил мальчик.

— Он ведь такой же упрямый. Не хочет сидеть

на

месте,

всё

время

тянет

вперёд.

Анна кивнула. Ветер. В самый раз для ноября.

Пока они пили чай, Анна рассказала, что знает

про приют для животных неподалёку — там

могли помочь с осмотром и временным

размещением. Мальчик слушал внимательно,

кивал, но в глазах читалось: «А вдруг его заберут

и я больше не смогу его видеть?» Анна поняла

это без слов.

— Можно так, — сказала она. — Я помогу тебе

всё оформить. И ты сможешь его навещать. Это

29

не значит «прощаться», это значит «помогать,

пока не станет лучше».

Мальчик долго молчал, будто взвешивал эти

слова. Потом тихо кивнул.

Когда они вышли из кафе, ноябрь уже не казался

таким беспощадным. Да, дождь снова начал

накрапывать, да, ветер по-прежнему гнал по

улице обрывки осени, но теперь у этого вечера

была цель. Они шли по тёмным переулкам, и

щенок, теперь уже не дрожащий, семенил рядом,

иногда тыкаясь мокрым носом в ладонь

мальчика. Анна шла чуть впереди, подсвечивая

путь фонариком телефона, и думала, что ноябрь

умеет не только забирать тепло — он умеет и

показывать, где его можно найти.

Приют оказался небольшим, но добрым местом:

там встретили их без лишних слов, сразу взяли

щенка на осмотр, пообещали, что с ним всё будет

в порядке. Мальчика попросили заполнить

простую анкету — и тут он впервые улыбнулся,

пусть и чуть-чуть. Когда он писал имя «Ветер»,

его рука дрожала, но не от холода.

— Спасибо, — сказал он Анне, когда всё было

сделано.

—

Вы

не

обязаны

были…

— Знаю, — ответила она. — Но ноябрь — такое

30

время, когда особенно важно не проходить мимо.

Даже если просто на минуту остановиться.

Они попрощались у ворот приюта. Анна пошла

дальше по своим делам, а мальчик остался —

чтобы ещё немного побыть рядом с тем, кого

спас. И пусть ноябрь продолжал сыпать дождём

и холодом, в этот вечер в городе стало чуть

теплее. Потому что тепло — это не только

bannerbanner