Презумпция неслучившегося

Никита Климов

Презумпция неслучившегося

Глава 1. Убийство средней тяжести с правом на апелляцию

В юриспруденции двадцать первого века самым неприятным обстоятельством считалась смерть потерпевшего: он переставал являться на заседания, не мог уточнить показания и вообще вёл себя крайне неконструктивно. В веке двадцать втором проблема развернулась ровно на сто восемьдесят градусов. Теперь потерпевшие по делам об умышленном убийстве являлись в суд лично, в свежих сорочках, с термокружками миндального латте в руках, и первые сорок минут слушаний обычно уходили на то, чтобы удержать их от попытки дать показания одновременно со своим убийцей.

— Ваша честь, я протестую! — звонко выкрикнул потерпевший Бруно Кастеллани, вскакивая со скамьи гражданских истцов во Втором муниципальном трибунале Женевы-Нова. — Подсудимый лжёт! Когда он перебросил меня через перила террасы на восемьдесят четвёртом этаже, в его глазах не было никакого «состояния внезапного аффекта»! Во второй раз — возможно, там он хотя бы извинился перед тем, как пнуть меня под колено. Но в третьем черновике он специально сверился с наручным хронометром, чтобы убедиться, что до пятнадцатиминутного чекпойнта остаётся достаточно времени на полёт до тротуара!

Судья Клара Мейер устало потёрла переносицу под оправой поляризационных очков и посмотрела на защитника.

Марк Левин сидел за столом защиты с видом человека, который ещё в девять утра понял про человеческую природу всё, что требовалось, а к одиннадцати тридцати заскучал от повторов. На его лацкане тускло поблёскивал серебряный значок Коллегии сослагательных поверенных — миниатюрные весы Фемиды, одна чаша которых отбрасывала тень в противоположную от источника света сторону.

— Господин Левин, — сухо произнесла судья Мейер, — у защиты есть что возразить по существу третьего эпизода дефенестрации? Или ваш доверитель и дальше намерен утверждать, что трижды подряд выбросил своего старшего партнёра по хедж-фонду с крыши ресторана «Панорама» исключительно в рамках стресс-тестирования корпоративной лояльности?

Марк неторопливо поднялся, застегнул верхнюю пуговицу тёмно-серого пиджака и повернулся лицом к залу.

Ему было тридцать девять лет, из которых первые двенадцать взрослой жизни он отдал экспериментальной квантовой метрологии в Институте Причинности, а оставшиеся девять — разгребанию юридических последствий того, что его бывшие коллеги-физики подарили человечеству. Смена профессии далась ему легко: после уравнений нелинейной декогеренции вакуума Уголовно-процессуальный кодекс Швейцарской конфедерации казался детской книжкой с картинками, хотя и написанной людьми с явным расстройством причинно-следственного мышления.

— Ваша честь, защита ни в коей мере не оспаривает баллистическую траекторию господина Кастеллани в итерациях один, два и три цикла «четырнадцать ноль-ноль — четырнадцать пятнадцать» от двенадцатого октября, — ровным, вежливым баритоном начал Марк. — Более того, мой доверитель, господин Хенрик Фогель, полностью признаёт, что трижды оплатил со своего корпоративного счёта муниципальный тариф локальной релаксации сектора «Женева-Центр» в размере четырёх миллионов двухсот тысяч франков за каждый сброс реальности к чекпойнту четырнадцать ноль-ноль. Итого — двенадцать миллионов шестьсот тысяч франков прямых бюджетных поступлений, благодаря которым, смею заметить, в этом зале сегодня так приятно работает климат-контроль.

В наушнике Марка раздался тихий, бархатистый голос с безупречным оксфордским выговором — это подал реплику «Сократ-7», его персональный аналитический ИИ, которого Марк за занудство и любовь к стоикам переименовал в Сенеку:

«Марк, судья Мейер в прошлом квартале голосовала против привязки судебных издержек к муниципальному сбору за релаксацию. Вероятность того, что эта шутка улучшит её настроение, составляет четыре целых и две десятых процента. Рекомендую перейти к статье сто пятой со значком бис».

Марк едва заметно повёл плечом и продолжил, глядя прямо на побагровевшего истца:

— Однако давайте разграничим физику и лирику. Что именно вменяет сторона обвинения моему клиенту? Умышленное причинение смерти в сослагательном наклонении, отягчённое трёхкратным рецидивом внутри одного пятнадцатиминутного окна. Звучит страшно. Почти как в девятнадцатом веке у Достоевского, только без старухи, без топора и, что самое восхитительное в нашей правовой системе, без покойника. Посмотрите на господина Кастеллани. Пульс — семьдесят восемь ударов в минуту, лёгкая тахикардия вызвана исключительно третьей порцией кофе и праведным гневом. Кожные покровы целы. Кости черепа не имеют даже микротрещин, поскольку каждое из трёх его столкновений с гранитной мостовой площади Рон было редуцировано фазовым откатом за две минуты до фиксации чекпойнта четырнадцать пятнадцать.

— Но я помню, как падал! — возмущённо выкрикнул Кастеллани, ударив ладонью по дубовому барьеру. — Три раза подряд! Вы хоть представляете, каково это — лететь восемьдесят четыре этажа вниз, знать, что внизу брусчатка, и понимать, что страховой бот нажмёт релаксацию только после того, как зафиксирует прекращение мозговой активности?! Это восемь секунд свободного падения! Восемь на три — двадцать четыре секунды чистого ужаса в моём гиппокампе!

— Двадцать две и четыре десятых с учётом сопротивления воздуха и плотности вашего кашемирового пальто, — мягко поправил Марк. — И защита вовсе не отрицает факт нанесения вам субъективного мнемонического дискомфорта. Но позвольте задать вам один вопрос, господин Кастеллани. После того как в четырнадцать ноль-ноль реальность откатилась в первый раз — когда вы снова оказались за столиком на террасе с целым бокалом шабли в руке, прекрасно помня, что минуту назад господин Фогель перекинул вас через балюстраду, — почему вы не встали и не ушли к лифту?

В зале повисла короткая, звонкая тишина. Даже секретарь судебного заседания подняла взгляд от голографического протокола.

Кастеллани моргнул, открыл рот и снова закрыл его.

— Я... мы обсуждали опцион на пакет акций «Гелиос-Биотех», — пробормотал истец уже гораздо менее уверенно. — Я решил, что Хенрик просто сорвался... выпустил пар. В нашем кругу многие используют первый черновик пятнадцатиминутки для жёсткого позиционирования на переговорах.

— Прекрасная формулировка, — кивнул Марк с лёгкой, почти сочувственной улыбкой. — «Жёсткое позиционирование на переговорах». То есть после первого падения с восемьдесят четвёртого этажа вы добровольно остались за столиком и подняли цену пакета акций на двенадцать процентов, рассчитывая, что второй раз господин Фогель платить четыре миллиона за релаксацию поскупится?

— Это была законная переговорная стратегия! — вмешался прокурор Жан-Люк Дельма, поднимаясь со своего места. — Закон не обязывает жертву чернового насилия покидать помещение после первой релаксации! Гражданин имеет конституционное право находиться в любой точке пространства-времени внутри пятнадцатиминутного окна!

— Безусловно, господин прокурор, — согласился Марк. — Гражданин имеет полное право стоять на рельсах перед приближающимся экспрессом, особенно если у него в кармане полис «Атропос-Реверс Премиум». Но когда после первого свидания с асфальтом господин Кастеллани не просто остаётся у перил, а во втором черновике сам подходит к краю террасы со словами: «Ну давай, Хенрик, у тебя на счету не хватит ликвидности скинуть меня ещё раз до четверти третьего!» — что, замечу, дословно зафиксировано акустическим буфером официанта, чей нейроякорь мы приобщили к материалам дела на странице сорок второй, — это уже не убийство в сослагательном наклонении. Это статья двести четырнадцатая Гражданского уложения: обоюдный венчурный торг с использованием гравитации в качестве аргумента.

В заднем ряду зала кто-то негромко фыркнул. Марк даже не стал оборачиваться — он точно знал, кто это. На крайней скамейке у выхода, закинув ногу на ногу и листая в воздухе полупрозрачный спектр фазовой криминалистики, сидела Ксения Морозова.

Судья Мейер постучала электронным молоточком по сенсорной панели, гася смешки присяжных-консультантов.

— Допустим, господин Левин, во втором и третьем черновиках имела место провокация со стороны потерпевшего, — произнесла судья. — Но первый-то сброс с балкона произошёл без всякого предупреждения!

— О, по первому эпизоду защита полностью солидарна с высоким судом, — тут же поклонился Марк. — В первой итерации действия моего доверителя представляют собой классическое хулиганство первой фазы с использованием потенциальной энергии поля тяжести Земли. Поскольку физический ущерб к моменту чекпойнта четырнадцать пятнадцать равен абсолютному нулю, а моральный вред в двадцать две секунды свободного падения господин Кастеллани сам оценил в двенадцать процентов премии к стоимости опциона, защита предлагает переквалифицировать деяние со статьи «Черновое посягательство на жизнь» на статью «Нарушение регламента высотных переговоров без предварительного уведомления страхового брокера». Штраф в пользу города — пятьсот тысяч франков, принудительная блокировка права на личный откат сроком на полгода и оплата психотерапевтического дефазирования памяти истца, если господин Кастеллани пожелает забыть вид Женевского озера сверху вниз.

— Если мне сотрут память об этих пятнадцати минутах, я забуду и то, что он согласился на мои двенадцать процентов в четвёртом, финальном черновике! — тут же выкрикнул Кастеллани.

Марк развёл руками и посмотрел на судью с выражением кроткой печали:

— Видите, ваша честь? Трагедия современного человека. Умереть три раза подряд за четверть часа ему страшно, но забыть удачную сделку — совершенно невыносимо. Защита закончила.

Решение заняло у судьи Мейер ровно четыре минуты — как раз чтобы уложиться до двенадцатичасового чекпойнта, о приближении которого мягким янтарным свечением предупредили кольцевые индикаторы под потолком зала. Когда прозвучал еле слышный низкий аккорд — «Гонг Фиксации», означавший, что события с `11:45` по `12:00` окончательно сброшены из квантовых буферов в необратимую историю и пересмотру больше не подлежат ни за какие деньги, — Хенрик Фогель уже пожимал руку Марку, рассыпаясь в благодарностях, а Бруно Кастеллани на другом конце зала деловито подсчитывал на планшете компенсацию за «двадцать две секунды экзистенциального полёта».

* * *

В коридоре Дворца правосудия пахло озоном, старым паркетом и пресной альпийской водой, которая циркулировала в стенах здания, охлаждая локальные узлы синхронизации.

— Знаешь, Левин, когда-нибудь тебя самого сбросят с восемьдесят четвёртого этажа, — сказала Ксения Морозова, поравнявшись с ним у кофейного автомата. — Причём сделают это за три секунды до гонга фиксации, чтобы ни один диспетчер не успел дотянуться до красной кнопки. И знаешь, что самое грустное? В некрологе напишут: «Он летел с безупречной процессуальной позицией».

Марк взял из ниши автомата бумажный стаканчик с чёрным фильтр-кофе, передал его Ксении, а себе заказал второй.

Ксении был тридцать один год, она возглавляла сектор энтропийной трасологии при Кассационной Палате Причинности и обладала редким для государственного эксперта свойством: она не верила ни единому слову ни обвинения, ни защиты, пока не проверяла остаточный спиновый шум на месте происшествия. На переносице у неё сидели узкие титановые очки с двойными линзами — обычными и фазовыми, а тёмные волосы были собраны в небрежный узел, сколотый длинным стилусом от криминалистического сканера.

— Не дождёшься, Ксю, — ответил Марк, отпивая обжигающий кофе. — По статистике «Атропос-Реверс», адвокатов по сослагательным делам убивают в финальном черновике в семь раз реже, чем прокуроров. Знаешь почему?

— Потому что у вас нет совести, и вы не тонете в фазовом вакууме?

— Потому что убийца всегда рассчитывает, что в случае осечки я вытащу его по статье о «непреодолимой флуктуации умысла». Убивать собственного потенциального защитника до оглашения приговора — это дурной тон и крайне нерентабельная инвестиция. Какими судьбами в муниципальном суде? Твой уровень — это когда кто-то пытается взломать городской чекпойнт или провернуть инсайдерский арбитраж на бирже за полсекунды до сброса.

Ксения сделала глоток, поморщилась от горечи его кофе без сахара и достала из кармана плаща плоский серебристый жетон с гербом закрытого научного анклава.

— Я здесь не по делам трибунала, Марк. Я за тобой.

Марк остановился посреди мраморного холла. Вокруг них спешили к выходу присяжные, клерки и страховые комиссары — все те люди, чья работа появилась тридцать два года назад, когда академик Юлиус Ван дер Бек открыл петлю метрической релаксации и превратил время из улицы с односторонним движением в черновик с функцией отмены последнего абзаца.

— Это жетон допуска «Лагранж-Альфа», — негромко произнёс Марк, глядя на гравировку в виде замкнутой восьмёрки Мебиуса, пересечённой вертикальной чертой. — Верхний купол над Монбланом. Туда не вызывают муниципальных адвокатов, Ксю. Там собственная юрисдикция Совета по Причинности.

— Сегодня вечером там открывается чрезвычайная сессия Комиссии по расширению горизонта, — сказала Ксения, понизив голос так, чтобы её не слышали даже проходящие мимо судебные приставы. — Элен Валуа и синдикат «Атропос-Реверс» выносят на голосование проект «Глубокий Горизонт». Увеличение стандартного окна релаксации с пятнадцати минут до двадцати четырёх часов.

Марк медленно присвистнул. В его наушнике тут же отозвался Сенека:

«Справка: при переходе от пятнадцатиминутного цикла к суточному объём аннулируемых правоотношений возрастает в девяносто шесть раз линейно и в девять тысяч двести шестнадцать раз комбинаторно. По моим расчётам, Марк, понятие брака, кредитного договора и трезвого утра перестанет существовать в течение первых сорока восьми часов после запуска».

— Двадцать четыре часа, — вслух повторил Марк. — Они сошли с ума. Пятнадцать минут человеческая психика ещё кое-как переваривает: ты помнишь отменённую ссору или неслучившуюся аварию как очень яркий, неприятный сон наяву. Но если людям начнут откатывать целые сутки с сохранением памяти в нейроякоре... К концу первой недели половина населения Женевы будет путать, в каком из вариантов вторника они развелись, в каком уволились, а в каком похоронили тёщу. Но при чём здесь я?

— Полчаса назад по закрытому правительственному каналу пришёл запрос от самого Юлиуса Ван дер Бекка, — Ксения протянула ему жетон. — Он потребовал двух человек из внешнего периметра к восемнадцати тридцати. Меня — как независимого эксперта Палаты с правом опечатывания квантовых регистров. И тебя — как личного поверенного.

Марк взял холодный металлический кружок. На обратной стороне светилась одноразовая криптографическая подпись академика и время истечения допуска: `18:45:00`.

— Юлиус Ван дер Бек не пользовался услугами частных юристов с две тысячи девяносто четвёртого года, когда запатентовал фазовый якорь и передал права трасту Института, — задумчиво проговорил Марк. — Зачем семидесятичетырёхлетнему классику физики, который сам написал половину технических регламентов этого мира, понадобился специалист по преступлениям, которых не было?

— В запросе была только одна строчка, написанная им от руки на старом оптическом планшете, — ответила Ксения, и в её серых глазах за тонкой оправой очков впервые за весь разговор мелькнула тень настоящей тревоги. — Он написал: «Мне нужно составить завещание на случай моей смерти, которую никто не сможет доказать, потому что она произойдёт в реальности, которой никогда не существовало».

Марк посмотрел на свои механические наручные часы — старый хронограф без фазового синхронизатора, который он носил по привычке физика-экспериментатора, — а затем перевёл взгляд на табло под куполом Дворца правосудия.

Шёл второй минутный цикл четвёртого часа пополудни.

— Сенека, — негромко сказал Марк. — Отмени мою вечернюю консультацию с банкиром, который хотел засудить собственную жену за измену, совершённую в отменённой пятнадцатиминутке во время сбоя электросети.

«С удовольствием, Марк, — отозвался ИИ в наушнике. — Тем более что с точки зрения формальной логики Аристотеля рога, наставленные в редуцированной ветке времени, имеют нулевую массу покоя, хотя и бесконечную парусность в бракоразводном процессе. Билеты на стратосферный фуникулёр до станции "Шамони-Вертикаль" уже забронированы. До отправления тридцать восемь минут».

— Поехали, Ксю, — Марк спрятал жетон во внутренний карман пиджака. — Когда человек, подаривший миру бессмертие с шагом в пятнадцать минут, начинает писать завещание в сослагательном наклонении — это значит, что кто-то нашёл способ убивать наверняка.

* * *

За полчаса до дела о трёхкратной дефенестрации Бруно Кастеллани Марк успел закрыть в том же зале ещё одно слушание — куда более мелкое по сумме иска, но ничуть не менее показательное для нравов эпохи развитой ретрокаузальности.

Судились супруги Делакруа, владельцы антикварной галереи на улице Корнавен. Суть претензии сводилась к классической коллизии статьи семьдесят четвёртой Семейного уложения: в прошлый четверг, ровно в двадцать один ноль-ноль, господин Делакруа за ужином сообщил супруге, что уходит от неё к её младшей сестре. Госпожа Делакруа, женщина горячих провансальских кровей, не сказав ни слова, взяла со стола серебряный соусник времён Второй империи и с размаху опустила его на темя мужа. Когда же на двенадцатой минуте цикла перепуганная горничная нажала кнопку бытового страхового отката и вернула обоих супругов к двадцати одному ноль-ноль — за секунду до рокового признания, — господин Делакруа, держась за совершенно целую, но зверски гудящую от фантомной памяти макушку, благоразумно промолчал про младшую сестру и вместо этого попросил передать ему салат.

Однако госпожа Делакруа, чья память в нейроякоре тоже прекрасно сохранила предыдущий черновик, не удовлетворилась внезапной любовью мужа к листовой зелени. На следующий день она подала на развод с требованием выплатить ей отступные за супружескую неверность, о которой муж рассказал ей в отменённом будущем. В ответ господин Делакруа подал встречный иск о взыскании с жены стоимости психотерапевтической реабилитации за сотрясение мозга, которого у него физически не было, подкрепив требование тем, что само намерение изменить жене он аннулировал до пятнадцатиминутного гонга, а значит, юридически оставался образцовым семьянином.

— Понимаете, ваша честь, — говорил тогда Марк, защищавший антиквара, — если мы начнём расторгать браки за слова, произнесённые в редуцированных ветках реальности, нам придётся сажать в тюрьму каждого водителя, который в утренней пробке мысленно или вслух пожелал инспектору дорожного движения провалиться сквозь землю, а потом откатил минуту назад ради зелёного светофора. Нельзя судить человека за черновик признания, от которого он сам отказался после того, как ознакомился с рецензией супруги в виде серебряного соусника!

— Но ведь он же изменяет мне с моей сестрой в объективной реальности, ещё до всяких девяти вечера! — плакала в суде госпожа Делакруа. — Просто в первом черновике он думал, что я стерплю, а во втором решил дальше врать мне в глаза!

— Дорогая мадам, — сочувственно разводил руками Марк, — закон охраняет не искренность чувств, а целостность причинно-следственной цепочки. В первом черновике у вас было признание мужа, но его голова была пробита соусником. Во втором черновике его голова цела, но признания нет. Как говорил ещё в двадцатом веке физик Нильс Бор по совершенно другому поводу, вы не можете одновременно измерить координату неверного мужа и импульс серебряного соусника с произвольной точностью: одно неизбежно исключает другое.

Судья Мейер тогда оставила оба иска без удовлетворения, обязав супругов разделить судебные издержки поровну, и Марк, выходя из зала на пятиминутный перерыв перед делом Кастеллани, в очередной раз подумал о том, какую злую шутку сыграло с человечеством открытие Юлиуса Ван дер Бекка.

Люди двадцатого и двадцать первого веков наивно полагали, что если дать человеку возможность переиграть роковую ошибку на пятнадцать минут назад, мир станет добрее, мудрее и безопаснее. На деле же исчезла сама категория трагедии — её вытеснила мелкая, расчётливая бухгалтерия обратимых подлостей. Зачем сдерживать гнев, зачем думать перед тем, как ударить или предать, если всегда можно посмотреть на реакцию жертвы, оценить стоимость последствий и, если расклад окажется невыгодным, откупиться по муниципальному тарифу и сделать вид, что ничего не было?

Именно об этом они и спорили с Ксенией Морозовой, пока шли через гулкий колонный зал Дворца правосудия к выходу на площадь.

— Ты слишком суров к своим клиентам, Левин, — усмехнулась Ксения, пряча пустой стаканчик из-под кофе в урну пневматической переработки. — Без релаксации Бекка тот же Бруно Кастеллани сегодня утром лежал бы в морге на стальном столе, а Хенрик Фогель сидел бы в следственном изоляторе следующие двадцать лет. Разве плохой мир с живым истцом не лучше хорошего мира с настоящим трупом?

— Для статистики смертности — безусловно лучше, Ксю, — ответил Марк, распахивая перед ней тяжёлую стеклянную дверь на залитую прохладным октябрьским солнцем набережную Роны. — Но посмотри, что произошло с человеческой совестью. Раньше поступок имел вес, потому что за ним стояла необратимость: слово не воробей, выстрел не вернёшь в ствол. А теперь человек превратился в вечного тестировщика чужих границ. Он пробует подлость на вкус в первом черновике, проверяет, не слишком ли дорого она стоит во втором, и только в третьем надевает маску приличия. Причём жертва всё это помнит! Мы живём в обществе, где половина людей помнит, как их близкие, партнёры или друзья предали их в отменённых пятнадцатиминутках, но по закону обязана улыбаться им за утренним тостом, потому что «в финальной ветке ничего не случилось».

«Если позволите реплику со стороны кремниевого наблюдателя, — заметил в наушнике Сенека, пока они садились в беспилотное такси до вокзала фуникулёра, — древнеримский юрист Ульпиан определял правосудие как неизменную и постоянную волю воздавать каждому его право. После открытия метрики Бекка формула Ульпиана уточнилась: правосудие есть искусство доказать, что подлость, совершённая в промежутке между гонгами, имела чисто исследовательский характер. Кстати, рекомендую пристегнуть ремни: водитель такси во встречном ряду только что решил проверить, успеет ли он проскочить перекрёсток на красный свет за сорок секунд до муниципального чекпойнта».

* * *

По дороге от набережной Роны к нижней станции стратосферного экспресса в Шамони беспилотное такси мягко скользило над эстакадой вдоль берега озера, где на фасадах банковских штаб-квартир светились огромные голографические табло муниципального времени. Каждые пятнадцать минут — в ноль-ноль, пятнадцать, тридцать и сорок пять — по этим табло пробегала золотистая волна синхронизации, и весь город на долю секунды словно переводил дыхание: сделки, заключённые за прошедшую четверть часа, становились необратимыми, а неслучившиеся черновики навсегда уходили в архив квантового шума.

Ксения Морозова смотрела в окно на яхты под осенним ветром и задумчиво крутила в пальцах свой криминалистический стилус.

— Знаешь, Марк, о чём я подумала сегодня в суде, когда слушала твоего Фогеля и его пострадавшего компаньона? — произнесла она. — Ведь больше всего от открытия Ван дер Бекка пострадали даже не юристы и не страховщики. Больше всего пострадала литература и человеческая память о самом себе.

Марк повернул к ней голову с интересом:

— Ты про жанр классического романа?

— Не только про жанр, — ответила Ксения. — Подумай сам: три тысячи лет вся человеческая культура держалась на понятии рокового выбора. Эдип на перекрёстке трёх дорог, Цезарь перед Рубиконом, Анна Каренина на перроне... Вся драма заключалась в том, что шаг сделан, и назад дороги нет. А как бы выглядела мировая история, если бы у древних греков или у героев Шекспира стоял муниципальный синхронизатор с пятнадцатиминутным шагом? Гамлет заколол бы Полония за ковром на одиннадцатой минуте, посмотрел, кто там упал, извинился перед Гертрудой, нажал релаксацию за счёт датской казны — и в следующей ветке вежливо попросил старика выйти из-за шторы! Никакой трагедии, никакого безумия Офелии, только административный штраф за нецелевое использование холодного оружия во дворце.

— Зато какая экономия на государственных похоронах в Эльсиноре, — заметил Марк с совершенно серьёзным лицом. — Хотя, если говорить строго юридически, главная проблема Гамлета с нейроякорем заключалась бы в другом: в первой ветке он бы заколол Клавдия на молитве, потом передумал, откатил время назад — а Клавдий-то с якорем всё запомнил! И вот сидят они за обеденным столом во второй ветке: Клавдий знает, что племянник десять минут назад проткнул его шпагой, племянник знает, что дядя знает, но посадить Гамлета нельзя, потому что на камзоле короля ни единой дырки! Вот это, Ксю, и есть настоящий театр двадцать второго века — шекспировские страсти под подпиской о неразглашении редуцированного умысла.