Цитадель. Том 1

— По моему прямому приказу штурмовые отряды Службы Безопасности уже спускаются на позиции. Сорок четвертый ярус будет заварен полностью. Все гермозатворы, все грузовые и пассажирские лифтовые шахты, все вентиляционные короба и кабельные каналы этого сектора блокируются термической сваркой. Линия локализации пройдет жестко по верхней границе яруса. Доступ на этаж будет только через главный вход и только для людей Вальтера, необходимо ежедневно проводить тщательный осмотр всех людей, зараженных изолировать, нужно сделать все возможное, чтобы сохранить как можно больше людей. Возражения не рассматриваются. План утвержден. Возвращайтесь к своим обязанностям.

Председатель резко развернулся и быстрыми, широкими шагами покинул зал, оставив за собой лишь шлейф холодного, пахнущего мазутом сквозняка из приоткрытой двери.

Гросс не помнил, как поднялся со своего кресла. В ушах стоял нарастающий, глухой, вибрирующий гул, будто прямо внутри его черепной коробки с хрустом провернулся ржавый, лишенный смазки маховик.

Заварен. Полностью. Наглухо.

Холодный, липкий пот мгновенно прошиб спину, заставив серую ткань форменной куртки противно прилипнуть к телу. Весь его гениальный, выверенный до мелочей план кустарного синтеза лекарства, его единственная соломинка, за которую он собирался ухватиться, рухнул в одно мгновение, превратившись в пыль. Гросс судорожно, до белизны суставов сжимал пальцами полированный край стола, чувствуя, как глубоко внутри, вытесняя остатки разума, разрастается дикая, удушливая, звериная паника.

Все основные склады химикатов, все те неучтенные излишки кобальтовых солей, азотных прекурсоров и кислот, которые он годами, с ювелирной точностью прятал от проверок, физически находились там — на нижних распределительных уровнях, глубоко под сорок четвертым ярусом. Но самое страшное было в другом: там, в сырых, сочащихся соленой водой бетонных сотах сороковых этажей, оставались те самые люди. Лаборанты-смертники, которые должны были сварить антибиотик. Здесь, в Высшем секторе чистых лабораторий, у него не было ни единого человека, которому можно было доверить свою жизнь. Местная элита, каждый сопливый лаборант в чистом белом халате, стучал в Службу Безопасности при первом же подозрительном взгляде или лишнем вопросе о составе медикаментов, надеясь выслужиться и получить премию.

Сорок четвертый ярус был не просто рабочим сектором. Он был единственной транспортной артерией, огромным узлом, связывающим чистую верхушку Цитадели со спинным мозгом нижних этажей.

«Если они заварят гермозатворы, я отрезан, — эта мысль билась в его голове, словно испуганная птица в железной клетке. — Я буду заперт здесь, наверху, вместе со своей болезнью. Без единого грамма сырья. Без доступа к подпольным лабораториям. Без единого шанса на спасение».

— Гросс, вам плохо? Вы бледный как ветошь, — донесся откуда-то издалека, словно сквозь слой грязной воды, сухой голос Елены Бруни. Она сгребала со стола обломки своего карандаша, испуганно поглядывая на снабженца.

— Сырость... Вентиляция опять барахлит, — хрипло, с трудом разлепив пересохшие губы, выдавил Гросс. Он даже не взглянул в ее сторону, развернулся и быстрыми, ломаными, спотыкающимися шагами направился к выходу из зала.

В центральном коридоре «Альфа» уже вовсю выли сирены тревоги — прерывистые, бьющие по нервам звуки, от которых закладывало уши. Красные люминесцентные лампы аварийного освещения, включившиеся по всей линии, заливали серые бетонные стены мертвенным, тревожным, багровым светом. Гросс почти бежал по переходам, тяжело дыша и хватаясь рукой за холодные технические трубы, проложенные вдоль стен. Он судорожно, в панике пытался сообразить: сколько у него осталось времени до того, как штурмовые отряды опустят многотонные бронеплиты гермозатворов и запустят плазменные резаки? Два часа? Час? Полчаса?

Когда он выскочил на широкую техническую платформу перед главным проходом сорок четвертого яруса, в воздухе уже вовсю пахло окалиной, раскаленным добела металлом и едким озоном. Бойцы Службы Безопасности в тяжелых, покрытых слоями нагара брезентовых комбинезонах и глухих противогазах с круглыми стеклами-глазницами лихорадочно разматывали толстые силовые кабели сварочных аппаратов. Огромные гермодвери из многослойной стали уже начали медленно, со страшным скрежетом и гидравлическим свистом опускаться в пазы.

Командовал процессом лично начальник СБ Новак. В багровых сполохах аварийных ламп его бледное, лишенное каких-либо эмоций лицо казалось застывшей восковой маской посмертного слепка.

Гросс, теряя остатки самообладания, попытался сделать широкий шаг вперед, прорваться к опускающейся плите, но дорогу ему мгновенно, со звонким стуком преградил тяжелый, вороненый ствол автомата. Массивный штурмовик в бронежилете со знаками отличия СБ вырос перед ним как бетонная стена.

— Назад, начальник Снабжения. Территория изолирована, — глухо, со свистом и металлическим эхо через фильтр противогаза, бросил боец.

— Мне нужно вниз! На нижние распределительные склады! — Гросс попытался включить свой привычный, властный тон высокопоставленного чиновника, но голос предал его, сорвавшись на жалкий, сипящий фальцет. — Там стоит неучтенная партия воздушных фильтров для центральных биореакторов! Без них вся система очистки встанет через двое суток, вы задушите бункер! Пропустите меня, это распоряжение по ведомству!

Новак медленно, словно нехотя, повернул голову в его сторону. Его холодные глаза за толстыми стеклами маски слегка сузились, изучая бьющегося в панике снабженца с легким, едва заметным презрением.

— Никаких складов, Гросс. И никаких фильтров. Прямой приказ Председателя Варга, — Новак говорил тихо, но его голос легко перекрывал скрежет гидравлики. — Через двадцать минут этот сектор будет официально объявлен закрытым для всей остальной Цитадели. Вся логика снабжения нижних уровней переподчиняется чрезвычайному штабу. Единственный проход через сорок четвертый отныне находится под моим личным, круглосуточным контролем штурмовых групп. Никаких рабочих. Никаких начальников цехов. Никаких снабженцев. Сюда, за периметр, будут входить исключительно медицинские бригады Вальтера — для проведения плановых проверок и дезинфекции. Больше никто. И ничто. Проход закрыт. Для вас — так точно. Ступайте к себе, Гросс.

Новак отвернулся, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен и снабженец для него больше не существует. Сзади, со страшным, оглушительным шипением вырвался длинный, бело-желтый факел мощной ацетиленовой горелки. Первые ослепительные искры с треском полетели на грязный, покрытый каплями мазута бетон платформы. Штурмовик с силой толкнул Гросса бронежилетом в грудь, заставляя отступить назад, в темноту коридора.

Гросс сделал два шага назад, тяжело привалившись спиной к холодной стене. Внутри его грудной клетки, глубоко в легких, снова поднялась знакомая, горячая волна, и он едва сдержал судорожный кашель, зажав рот ладонью. Последняя ниточка, связывавшая его со спасением через кустарных лаборантов, была прямо сейчас, на его глазах, намертво перерезана штурмовой сваркой СБ.

Паника отступила, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Гросс медленно опустил руку. Его план с подпольным производством на нижних ярусах погиб. Добраться до сырья теперь физически невозможно. Но желание жить никуда не исчезло. Теперь у него остался один единственный, безумный и смертельный путь — оригинальные ампулы в медицинском сейфе. Он должен получить её любой ценой а значит, пришло время разыграть его последнюю карту.

Глава 5

Марка выкинуло из сна не сразу. Сначала пришла тяжесть — душная, мазутная, пахнущая переваренной грибной массой и застоявшимся потом сотен человеческих тел, запертых в бетонных сотах Сорок второго яруса. Сон в низах никогда не приносил свежести; он лишь склеивал веки серой пылью и оставлял во рту горький привкус ржавчины от изношенных воздушных фильтров. Марку снился редуктор магистрального конвейера — огромный, скрежещущий зубьями, который медленно затягивал в свои шестерни Дашино брезентовое пальто, а он никак не мог найти аварийный рубильник.

Потом сон лопнул. Металлический настил под тонкими нарами мелко, но яростно задрожал. Вибрация шла снизу, от самого основания сектора, отдаваясь в зубах противным, свербящим зудом. В уши ударил оглушительный, утробный гул. Так выла тяжелая гидравлика высотных шлюзовых затворов, когда их опускали в аварийном режиме — намертво, без права обратного хода. Этот звук на Нулевом ярусе знали все: он означал либо сквозной прорыв ядовитых газов из нижних выработок, либо полную зачистку.

— Марк... Что это? Марк! — Даша вскинулась на нарах, судорожно хватая ртом воздух, словно ей не хватало кислорода в их тесной каморке.

Ее лицо в тусклом, мертвенно-зеленоватом свете люминесцентного бака казалось вырезанным из куска дешевого технического мыла. Глаза бешено округлились. Пытаясь сказать что-то еще, она мгновенно зашлась сухим, лающим кашлем. Даша согнулась пополам, прижимая к губам кусок старой ветоши, и ее хрупкие плечи под курткой мелко затряслись в такт этим удушливым толчкам.

— Лежи. Не высовывайся, слышишь меня? — Марк уже слетел с нар, его босые ступни обожгло ледяным цементом пола. — Ни шагу из каморки.

Он на ходу натягивал плотную рабочую куртку, пальцы путались в засаленных латунных пряжках. Сердце колотилось мешая дышать. Марк выскочил в центральный распределительный коридор.

Здесь уже бурлил ад. Люди вываливались из своих нор полураздетыми, в одних штанах и серых майках, перепачканных угольной гарью. Вдоль стен коридора, где тянулись толстые пучки силовых кабелей, багрово, с глухим щелканьем вспыхивали огни аварийных ламп. В этом рваном красном свете лица соседей казались чужими, перекошенными от первобытного страха. Кто-то кричал, кто-то тащил за собой заплаканных детей, но большинство просто бежало в одну сторону — к главному транспортному узлу, где находились лифтовые шахты и пешеходные аппарели, ведущие наверх, к тридцатым ярусам снабжения.

Марк вклинился в эту живую, пахнущую паникой массу. Его толкали локтями, но он упрямо пробивался вперед, пользуясь своими широкими плечами.

У входа на центральную магистраль толпа уперлась в живой заслон. Путь перекрывала огромная, толщиной в два обхвата стальная гермодверь. Обычно она всегда была поднята, открывая зев транспортного туннеля, но сейчас её многотонная туша медленно, сантиметр за сантиметром, ползла вниз по направляющим пазам. Скрежет металла о металл закладывал уши.

Но страшнее было то, что происходило за опускающимся занавесом. Там, в полумраке кабельного коллектора, уже вовсю ревели сварочные аппараты. Двое бойцов Службы Безопасности в тяжелых, глухих матовых шлемах-коробках и массивных бронекомбинезонах, делавших их похожими на неуклюжих роботов, хладнокровно крепили к стальным пазам термитные карандаши. Ослепительные белые искры брызгали во все стороны, с шипением въедаясь в бетон. Они заваривали крепежные узлы шлюза. Намертво. Изнутри.

— Эй! Какого хрена вы творите?! Вы что, замуровать нас решили?! — истошно заорал обходчик из вентиляционного сектора, чье лицо от ярости стало фиолетовым. — Там, наверху, наши плантации! Там склады! Воздух оттуда идет! Откройте!

Толпа за спиной согласно и грозно взревела. Сотни голосов слились в единый, вибрирующий гул, готовый перерасти в полноценный бунт. Люди прижимались друг к другу, передние ряды уже вдавливало в холодную сталь затвора, который опустился уже до уровня человеческого груди.

— Назад, — из динамика на шлеме одного из СБ-шников раздался глухой, лишенный всяких человеческих интонаций металлический голос. — Всем оставаться на местах. Сорок второй ярус переведен на автономный замкнутый режим по протоколу «Гамма». Приказ Председателя Высшего Совета Леона Варта. В секторе объявлен полный карантин. Повторяю: отойдите от периметра.

— Какой, к черту, карантин?! — выкрикнул кто-то из темноты коридора. — У нас жрать нечего! Грибные лотки сохнут! Вы нас тут как крыс в банке сгноить хотите?!

Марк протиснулся к самому краю толпы, чувствуя, как воздух вокруг шлюза становится горячим от работающей сварки и дыхания сотен испуганных людей. Он видел, как зазоры между дверью и стеной заполняются расплавленным шлаком. Это был конец. Если шлюз заварят, Сорок второй ярус превратится в братскую могилу — без подвоза медикаментов, без свежей воды, на одном лишь очищенном техническом конденсате.

— Мы сами этот шлюз поднимем! — молодой парень из ремонтной бригады, Денис, чье лицо было густо исчерчено шрамами от брызг окалины, безумно оскалился. Он вскинул руку, в которой зажимал тяжелый, засаленный разводной ключ. — Давай, мужики! Навались! Они не посмеют!

Денис замахнулся и с силой швырнул ключ через опускающийся створ двери. Инструмент с глухим звоном ударился о нагрудную пластину одного из солдат и отлетел в сторону, оставив лишь царапину на матовой краске. Вслед за ключом в СБ-шников полетели обломки колотого бетона, пустые жестяные банки из-под пайков, чьи-то инструменты. Толпа качнулась вперед, ломая остатки дисциплины. Передние рабочие судорожно вцепились пальцами в нижнюю кромку стальной плиты, пытаясь удержать её, приподнять силой своих жил и костей.

— Назад, кому сказано! — СБ-шник, стоявший чуть поодаль, у лифтовой ниши, коротко перехватил массивный пневматический карабин.

Марк успел заметить, как сверкнула кристаллическая линза на конце ствола.

Раздался короткий, сухой хлопок. Не громкий, но такой плотный, что он словно прижал толпу к полу. Воздух свистнул, вырываясь из резервуара оружия.

Денис, который только что призывал всех идти на штурм, вдруг осекся. Его рот остался открытым, но вместо крика оттуда вырвался лишь невнятный хрип. Он медленно, словно в замедленной съемке, опустился на колени на грязный цемент. Обе его руки судорожно обхватили правое бедро.

Из-под его замазанных мазутом пальцев мгновенно, под давлением, поползла густая, темная, почти черная струя крови. Тяжелая вольфрамовая пуля, выпущенная с близкого расстояния, в клочья разорвала мышцы и раздробила бедренную кость. Парень повалился на бок, его лицо побелело за секунду, а по полу, смешиваясь с мазутными лужами, быстро растекалась багровая лужа.

Толпа испуганно, с животным выдохом отшатнулась назад. Человеческая волна отхлынула от опускающегося затвора так быстро, словно сталь внезапно раскалилась докрасна. Наступила мертвая, звенящая тишина. В этой тишине отчетливо было слышно только злое, методичное шипение термитной сварки за дверью, глухие, прерывистые стоны раненого Дениса да стук капель его крови о металлический настил.

Против автоматического оружия, тяжелой композитной брони и глухих шлемов у людей в засаленных майках и брезентовых куртках не было ни единого шанса. Они были просто рабочими, инвентарными номерами в ведомостях Высшего Совета. Солдат со шлемом-коробкой медленно повел стволом карабина слева направо, сканируя притихшую толпу холодными, безжизненными линзами визора.

— Назад, — из динамика на шлеме одного из СБ-шников раздался глухой голос. Солдат поднял раскрытую ладонь, призывая толпу остановиться. Его тон был на удивление спокойным, почти примиряющим. — Соблюдайте порядок. Граждане, успокойтесь и выслушайте меня.

Толпа замерла, продолжая тяжело дышать. Сотни глаз уставились на матовую маску шлема.

— Это вынужденная мера, — продолжил СБ-шник, и в его механическом гуле проступили профессиональные, заученные интонации офицера Службы Безопасности. — На нижних уровнях зафиксирована критическая вспышка легочной гнили. Вас никто не бросает. Цитадель не оставляет своих рабочих. Центральный транспортный шлюз останется открытым, но с этого момента проходить через него имеют право только сотрудники медицинской службы Высшего Совета.

Люди переглянулись. Гул недовольства стих, сменившись тревожным шепотом.

— Сорок второй ярус с сегодняшнего дня взят под ежедневный строгий контроль гнили, — методично чеканил солдат. — Группы ликвидации будут ежедневно проводить полный медицинский осмотр каждого жителя. Всех, у кого обнаружат симптомы заражения, мы будем временно уводить в специализированные карантинные сектора для лечения и изоляции. Пайки при этом никто срезать не собирается. Все нормы снабжения остаются прежними, вы продолжаете работать в штатном режиме.

— К пострадавшему сейчас придут медики. Рану обработают, его жизни ничего не угрожает. Повторяю для всех: никакой паники. Как только нам удастся локализовать вирус и полностью обезопасить ярус от заражения, все двери будут вновь открыты. А теперь всем немедленно разойтись по жилым сотам. Не мешайте работе медицинских постов.

Люди начали пятиться. Угрюмо, молча, пряча глаза. Двое старших рабочих подхватили обмякшего Дениса под мышки, волоча его по полу и оставляя за собой длинный кровавый след. Бунт, едва зародившись, растворился в этой удушливой, вежливой лжи Администрации. Каждый понимал: железный занавес опустился, какими бы мягкими словами его ни прикрывали.

Марк возвращался к своей каморке на негнущихся ногах. Внутренности скрутило тугим узлом. Проходя мимо пустых коридорных ниш, он видел, как люди закрывают свои жестяные двери, как щелкают хлипкие замки. Все пытались спрятаться от этой новой, завариваемой реальности.

Даша сидела на полу, забившись в узкую, грязную щель между деревянным основанием кровати и массивным верстаком, где лежали инструменты Марка. Ее колени были прижаты к подбородку, а брезентовая куртка казалась слишком большой для её исхудавшего тела. Из глаз Даши непрерывным потоком текли слезы, прокладывая чистые дорожки на щеках, покрытых мазутной пылью. Она все слышала — и гул гидравлики, и крики, и этот страшный, сухой хлопок пневматического выстрела.

— Марк... нас заперли? Да? — ее голос сорвался на едва различимый, свистящий шепот. Она подняла на него глаза, полные безысходного, детского ужаса. — Они заварили выход, Марк? Мы умрем здесь? От этой гнили... или просто от голода?

Марк почувствовал, как внутри него что-то с треском ломается, но он не имел права показать слабость. Только не сейчас. Он сделал два быстрых шага, опустился перед ней на колени в грязную пыль пола, жестко, даже грубо взял её за худые, дрожащие плечи и заставил посмотреть прямо себе в лицо.

— Слушай меня. Посмотри на меня, Даш! Смотри на меня! — твердо, почти приказным тоном произнес он, хотя в его собственном сердце выл ледяной ветер. — Всё будет хорошо. Слышишь меня? Я найду выход. Этот шлюз — не единственный путь наверх. Я знаю технические штреки, знаю старые кабельные коллекторы

Даша смотрела на него, но в ее глазах не было веры — только тупая, изнуряющая покорность судьбе.

Мы прорвемся, Дашка. Ты только верь мне. Слышишь?

Дашка медленно, из последних сил покачала головой, освобождая плечи из его хватки. Она отвела взгляд в сторону, туда, где за толстой бетонной стеной их каморки все еще глухо, ритмично и страшно стучали тяжелые молотки инженеров Службы Безопасности, завершающих блокировку сороковых ярусов.

— Нет, Марк... — тихо, с каким-то мертвым, леденящим душу спокойствием произнесла она, вытирая рукавом свежую кровь, снова проступившую на губах после кашля. — Ты же сам всё прекрасно понимаешь, мой кашель… я слышала что мед осмотры будут каждый день, значит скоро меня заберут туда же куда забрали и нашу маму

Глава 6

Воздух в переходе у лаборатории Вальтера казался застывшим, как остывающий шлак в литейных цехах Нулевого яруса. После того как Служба Безопасности заварила центральные гермозатворы, вентиляция здесь работала натужно, с захлебывающимся свистом, будто сам бункер медленно задыхался под толщей бетона. Максим стоял, вжавшись спиной в покрытую мазутным налетом переборку, и чувствовал, как сквозь брезент куртки пробивается мертвая, зловещая вибрация магистральных труб. Сектор был отрезан от остального мира, и время на часах стремительно истекало для каждого, кто остался внутри.

Кристина дышала ему в затылок — тихо, едва уловимо, но её пальцы, намертво впившиеся в жесткий рукав его спецовки, мелко подрагивали.

— Смотри, — едва слышно шепнул Максим, когда тяжелая стальная дверь отсека центрального снабжения со скрежетом поползла в сторону.

Из проема вышел Гросс. Но это был не тот вальяжный, неповоротливый чиновник, к чьей тяжелой походке, сытому лицу и презрительному взгляду привыкли на нижних уровнях. Его движения сделались рваными, лихорадочными, словно у механизмов внутри его собственного тела стерлись шестерни. Директор Снабжения то и дело оглядывался на проплывающие мимо маски патрульных СБ, судорожно поправлял воротник форменного френча и то убирал, то снова доставал из кармана тускло блеснувшую латунную ключ-карту.

Максим заметил, как дрожали пальцы Гросса, когда тот пытался спрятать карту обратно в карман. Лицо директора, обычно бледное и высокомерное, сейчас пошло грязными багровыми пятнами. Одышка явно душила его, из глубины груди вырывался сухой, свистящий хрип — верный признак того, что легочная гниль добралась и до чиновничьих кабинетов. Но Гросс упрямо ускорял шаг, уходя мимо живых блоков вглубь заброшенных технических коридоров седьмого сектора. В каждом его движении сквозило дикое, паническое смятение человека, который загнан в угол

Они скрытно вели его мимо пустующих блоков обслуживания, стараясь не издавать ни единого звука. Гросс шел, едва не шатаясь, но при этом упрямо прижимал локоть к правому боку, словно защищал самое дорогое, что у него осталось. Максим внимательно фиксировал каждый шаг чиновника. В какой-то момент Гросс резко остановился, обернулся на глухой скрежет завариваемой вдали гидросистемы, и в его глазах, освещенных тусклым фосфорным светильником, промелькнула настоящая паника. Это было секундное замешательство, но именно оно выдало его с головой.

Максим аккуратно потянул Кристину назад, в спасительную тень вентиляционной ниши.

— Ты видела его лицо? — тихо, на самом пределе слуха спросил он, не отводя взгляда от удаляющейся спины директора. — Он на грани. Его трясет. Человек в таком состоянии совершит ошибку. Его нельзя упускать из виду ни на секунду. Если мы потеряем его след сейчас, мы никогда не найдем склады. Он точно знает, где они.

Гросс свернул в коридор личного блока и скрылся за массивной дверью своей комнаты. Металлический засов натужно щелкнул, отрезая директора от внешнего мира.

Максим повернулся к Кристине и твердо положил руку ей на плечо.

— Нам нужно разделиться. Наш единственный шанс выжить — действовать параллельно. Возвращайся в лабораторию. Закройся изнутри и работай, ампулы нельзя оставлять без присмотра, продолжай тесты, если у нас ничего не выйдет со складами Варга нам ничего не останется кроме как придумать способ массового производства антибиотика из того что есть. А я останусь здесь. Я буду караулить его комнату. Он долго там не просидит — с его характером он обязан что-то предпринять, пока СБ окончательно не зачистило ярус. Он выведет меня на эти склады, надеюсь…

Кристина коротко кивнула, еще раз сжала его руку и бесшумно растворилась в полумраке штрека, направляясь обратно к лаборатории. Максим остался один, слившись с тёмной нишей напротив двери Гросса в ожидании.

Оказавшись в своей комнате, Гросс с грохотом загнал тяжелый засов ручного фиксатора. Сталь вошла в пазы с глухим, обреченным стуком, который эхом отозвался в его собственной груди. Директор прижался лбом к холодному металлу двери, и его тело тут же сотряс судорожный, раздирающий легкие кашель. Он хрипел, зажимая рот шелковым платком, который мгновенно пропитался темной, вязкой мокротой. Легочная гниль больше не спрашивала разрешения — она забирала его кусок за куском.

Комната, обычно казавшаяся ему тихой гаванью, сейчас ощущалась как бронированный гроб. На столе горела одинокая карбидная лампа, отбрасывая длинные, уродливые тени на дубовые панели стен.

Гросс медленно прошел к столу и без сил рухнул в кресло. Его мысли метались, как испуганные крысы в затопленном штреке. Паника, которую он так тщательно скрывал перед патрульными СБ, теперь полностью завладела им.

Но сильнее всего Гросса жгло жуткое открытие. Тьма за пределами его комнаты больше не была пустой.

Ещё там, у отсека центрального снабжения, и позже, в мазутных штреках, его обострившееся от болезни чутье зафиксировало чужое присутствие. Ловкие, смазанные тени в вентиляционных нишах. Он успел заметить их. Максим и Кристина. Эти двое шли за ним по пятам, словно могильные черви, почуявшие скорую падаль.

Осознание этой слежки не добавило ему злости — оно камнем рухнуло на плечи, окончательно раздавив остатки самообладания. Дикий, парализующий страх новой волной затопил сознание, заставив сердце биться о ребра с удвоенной силой. Гросс прокручивал в голове каждую деталь их мимолетного появления в тенях, и от этого его бросало то в жар, то в ледяной пот. Липкий ужас сжал горло сильнее, чем болезнь.