Цитадель. Том 1

— Конечно, Роберт, — тихо, с вкрадчивой угрозой произнес Новак, туша сигару о латунь пепельницы. — Чертов табак. Береги легкие. Ты нам очень нужен живым. Нам всем нужно, чтобы Снабжение работало как часы Шмидта.

Председатель Высшего Совета Леон Варг, сидевший в самом торце стола, до этого момента не произнесший ни слова, медленно протянул руку. Его бледные кисти рук, лишенные волосяного покрова, казались вырезанными из известняка. Он взял латунный стек — символ председательской власти — и плашмя опустил его на полированную поверхность стола.

Звук получился сухим, веским и резким. Споры и шипение карбидных ламп оборвались мгновенно. Латунные раструбы переговорных труб умолкли, транслируя лишь глухую вибрацию Цитадели.

— Виктор, вы не получите металл Снабжения. На складах действительно пусто. Латайте узлы опреснителей сорок четвертого яруса кожей, брезентом и конопляной бечевой. Выкручивайтесь сами.

- Ян — проверь и убедись что все охранные системы работают исправно, нам нужно быть быть готовыми вводить цитадель в осадное положение, сбоев быть не должно!

- Елена — ресурсы Агро-Комплекса остаются неприкосновенными. Урежте пайку соевой жижи на сорок четвертом ярусе еще на двадцать пять процентов.

— Но без еды они не смогут работать, кто заменит их когда они начнут умирать от голода, Леон! — вскрикнула Бруни.

— Они продержатся столько, сколько нужно — отрезал Варг.

Он медленно повернул голову к Директору Медицины. Круг света от лампы скользнул по его острому подбородку и плотно сжатым губам.

— Максим. По поводу твоего антибиотика — он по-прежнему предназначен исключительно для Первого класса и офицерского состава СБ. На нижних ярусах придерживаемся тактики: полная изоляция очагов и сдерживание. Но лаборатории не сворачивать. Через две недели на Нулевой ярус доставят часть запрашиваемых тобой реагентов — глюкозный сироп и аминокислотный концентрат.

— Какой объем, Леон? Мне нужны тонны для массового синтеза!

— Ровно столько, сколько нужно для обеспечения стопроцентного спокойствия и безопасности нулевого яруса и гарнизона, — ледяным тоном оборвал его Варг. — Ни граммом больше. Для всех остальных на нижних этажах — проявляйте изобретательность, доктор. Вы ученый. Это ваша работа. Лечите точечно. Или думайте сами, как наладить кустарный синтез из подножного хлама и мусора, который остался на рабочих ярусах.

— Заседание окончено, возвращайтесь к работе

В зале заседаний воцарилась удушающая тишина. Директора, не глядя друг на друга, начали вставать из-за стола. Гросс первым молча захлопнул свою книгу учёта. Под столом его искалеченная страхом рука судорожно сжимала ключи от личного склада. Он знал, что Вальтер не выдаст ему ампулу без официального рапорта, который мгновенно запрет его в изоляторе на месяц. Старик понимал — чтобы выжить, ему придется искать этот новый антибиотик самостоятельно, тайно, через свои надежные каналы

Максим Вальтер возвращался в свой сектор через технический коридор «Альфа» — стерильную, выкрашенную белой эмалью галерею Нулевого уровня. Шаги его туфель эхом отскакивали от кафельных стен. Он не пошёл в свой просторный кабинет, а сразу спустился в центральную биотехнологическую лабораторию.

Там, за бронированным стеклом, мерно урчали стеклянные цилиндры инкубаторов. Внутри бледной полупрозрачной жижи плавали розоватые волокна — та самая культура антибиотика. Навстречу директору, на ходу стягивая резиновые перчатки, вышла доктор Кристина Берн.

— Максим? Как прошло? — Кристина вгляделась в его осунувшееся лицо. — Бруни согласилась выделить концентраты? Нам нужно заправлять реакторы третьей линии, споры гнили в образцах с сорок второго яруса мутируют в геометрической прогрессии.

Вальтер молча подошел к металлическому столу и оперся о него руками.

— Бруни отказала. А Варг приказал свернуть подготовку к массовому производству. Мы лечим только нулевой ярус. Нижние ярусы уходят в тотальную изоляцию.

— Но это же безумие! Это планомерное убийство тридцати тысяч людей в бетонном гробу! Леон понимает, что фильтры прорвет?!

— Леон всё понимает, Кристина, — Вальтер медленно поднял голову, и в его глазах блеснул лихорадочный, пугающий блеск. — Более того, он таскает чистейшие углеводные концентраты из каких-то своих источников. Очевидно у него есть доступ к каким-то стратегическим складам Макса Шмидта, возможно резервные склады на самый крайний случай

Кристина затаила дыхание, её глаза расширились от безумной догадки:

— Ты думаешь... на этих складах Шмидта…. Что если там...

— Что если там лежат запасы, рассчитанные на десятилетия? — закончил за неё Вальтер, переходя на свистящий шепот. — Что если там есть всё, чтобы полностью излечить от легочной гнили всю Цитадель? Каждый чертов ярус! Наш новый антибиотик, который мы с тобой вывели, может спасти их всех. Но Леон никогда не откроет эти склады. Потому что сытые и здоровые люди, которым не угрожает ежедневный страх сдохнуть в изоляторе или вылететь за Шлюз, начинают смотреть по сторонам. Они замечают чужие ошибки, задают лишние вопросы и требуют правды. Страх и голод — вот идеальные поводья для этой Цитадели. А те, кто держится за власть, никогда не выпустят их из рук.. Ему выгоден этот дефицит.

Кристина молча смотрела на розовые нити лекарства в инкубаторе. За стенами лаборатории, где-то глубоко внизу, монотонно вибрировал главный вал Цитадели, отсчитывая последние недели жизни тысяч обреченных людей.

— И что мы будем делать, Максим? — тихо спросила она. — Мы ведь врачи, а не палачи Совета.

Вальтер долго молчал, глядя на свои холеные руки.

— Мы будем выполнять приказ — свинцовым тоном ответил он. — Будем лечить точечно. И еще... нужно найти эти склады. Если мы найдем резервы Шмидта раньше, чем гниль пожрет нижние уровни, у нас появится шанс запустить производство на полную мощность. И Гросс... Гросс сегодня закашлялся на Совете. Снабженец болен, Кристина. Он скрывает это, потому что панически боится изолятора — знает, что Варг тут же выбросит его из обоймы и заменит другим. Напрямую антибиотик у меня он потребовать не может, ведь протокол обяжет меня запереть его в боксе в ту же секунду. Но Гросс не дурак, главный снабженец не может не знать о тайных складах Шмидта откуда Варг таскает дефицитные ресурсы и понимает, где искать спасение. Он пойдет на все, чтобы достать лекарство неофициально, в обход карантина, через свои скрытые каналы. Нам нужно воспользоваться его болезнью и разыграть эту карту. Мы проследим за каждым его шагом — Гросс сам приведет нас к тайнику

Глава 3

Я бережно, стараясь не дышать слишком сильно, раскрыл учебник примерно на середине. Старая, иссохшая бумага глухо хрустнула под моими обожженными солидолом пальцами. В зеленоватом свете мицелия проступили идеально ровные, четкие строчки старой типографской печати — ни на что не похожие на те неровные графики, что выдавали маятниковые самописцы Высшего Совета.

— Посмотри сюда, — горячо, торопливым шепотом заговорил я, указывая грязным ногтем на заголовок главы. — Читай по слогам, Даш. Двадцать пять лет... Наши прадеды продолжали жить наверху после Первого Излома. Они построили дизельный мир. Они пахали землю на лошадях, тянули километры медных проводов для телеграфа. Небо над головой было синим, Даш! Синим! И реки текли без всякой фильтрации через уголь и хлор. Нам всё это время врали через медные рупоры связи.

— Да какая разница?! — в её глазах, лихорадочно блестевших в полумраке соты, вдруг вскипели злые, горькие слёзы.

Она резко, с силой оттолкнула от себя плотную грибную глыбу, которую должна была перебрать перед утренним гудком. Зеленый светящийся сок брызнул на её пальцы, оставляя блеклые фосфорные разводы на искусанных ногтях.

— Ну узнал ты про синее небо и лошадей, дальше что? — её шепот сорвался на свистящий, злой фальцет. — Завтра в шесть утра на вентиляционной шахте опять взвоет паровой свисток. Опять конвейерная лента поползет, опять этот проклятый титановый вал закрутится, высасывая из нас последние силы. Нам нужно жетоны отрабатывать, Марк! Норму сдать! Если Администрация урежет квоту на воду из-за твоего сломанного редуктора, мы просто не доживем до конца недели. Толку от твоих мертвых букв? За целую книгу нас вышвырнут за Шлюз голышом! По конституции Шмидта за воровство ресурсов цитадели приговор самый суровый. Эта бумага нужна цитадели, чтобы переработать ее и сделать что-нибудь полезное а ты…

— Да к черту Шмидта и его законы! — я подался вперед, почти касаясь её лба. — Неужели ты не понимаешь? Цитадель построена не для спасения людей, а для тотального контроля. Нас загнали под гранит, как скот, выдали инвентарные номера вместо имен и заставили крутить чугунные маховики за кружку фильтрованной серной жижи! Эта книга — доказательство, что мы были людьми, Даш. Что у нас была воля, была своя история. Если мы забудем про солнце, мы окончательно превратимся в эти самые люминесцентные грибы, которые ты каждый день закрываешь шторками по расписанию Администрации, чтобы имитировать ночь для яруса.

Дашка отвернулась к стене, судорожно кусая губы. Её взгляд замер на трех перфорированных латунных жетонах компенсации, которые третий год сиротливо лежали на опреснителе вместо семейных фотографий.

— Ты думаешь, я хочу быть грибом? — тихо, беззащитно спросила она, не поворачивая головы. Её худые плечи мелко задрожали под серой робой. — Ты думаешь, мне нравится по двенадцать часов вручную давить этот болотный свет в теплицах сотого яруса, чтобы у Высшего класса на Нулевом этаже глаза не слезились? У меня пальцы уже зеленые, Марк. Кожа не отмывается. Но я хочу жить. Хватит с меня крестов на стене.

Она указала бледным пальцем на две глубокие отметины, выцарапанные обломком гвоздя прямо над её топчаном — единственные следы существования наших родителей в этой бетонной соте.

— Отец тоже... слишком много думал, — её голос опустился до едва различимого шелеста. — Помнишь, что осталось на топчане? Три латунных кругляша компенсации. И всё, Марк. Больше ничего от него.

Она резко повернулась ко мне, её пальцы впились в мои колени, и в глазах застыл первобытный, дикий ужас.

— Вспомни ту неделю, Марк. Вспомни эту проклятую серую жижу Бруни, которую нам выдали по его талонам! Мы ведь жрали её. Сидели прямо здесь, давились, но жрали, чтобы не подохнуть перед следующей сменой. Ты ведь понимаешь, что это было? Понимаешь?!!! Нас кормят тем, что выгребают из биореакторов! Я не хочу, чтобы тебя следующего туда смыли... Я не вынесу этого, слышишь? Пусть будут инвентарные номера. Пусть будет мазут. Но ты будешь приходить со смены живым. Пожалуйста, сожги её. Брось в утилизационный желоб прямо сейчас, пока обходной патруль СБ не спустился на сорок четвертый.

Я смотрел на её заплаканное лицо, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой, свинцовой ярости. Маятник настенных часов за брезентовой шторой продолжал свой сухой, костяной стук, отсчитывая секунды нашей двенадцатичасовой свободы. Часы нужно было заводить ключом каждые сутки, и этот стук упрямо напоминал, что даже наше время в этом склепе заведено чужой, безжалостной рукой.

— Я не сожгу её, Даш, — тихо, но так твердо, что она вздрогнула, ответил я. — Память — это единственное, что у нас нельзя забрать по наряду-допуску. Я найду карту Поверхности. Я узнаю, где Шлюзы, которые Гросс приказал заварить. И мы выберемся отсюда. Человеком, а не винтиком в мазуте.

Дашка ничего не ответила. Ее сопротивление сломалось под тяжестью моих слов. Она молча прижалась лбом к моему плечу, спрятав лицо в жесткой, пахнущей солидолом ткани моей рабочей робы. Ее худые плечи мелко, судорожно вздымались.

В тусклом зеленоватом полумраке нашей соты над топчанами едва угадывались два глубоких, выцарапанных обломком гвоздя крестика. Под ними виднелись тусклые цепочки цифр — инвентарные номера тех, кто дал нам жизнь и навсегда растворился в недрах Цитадели Шмидта. В этом подземном мире скорбь считалась нерентабельной, опасной роскошью, отнимающей рабочее время, и эти грубые отметины на сером камне оставались единственным следом существования нашей семьи.

Она хотела что-то сказать, подняла голову, и ее пальцы, все еще хранившие слабый фосфорный след от грибного мицелия, судорожно впились в брезент моей порванной куртки. Но вдруг Дашка резко, испуганно отпрянула назад, словно ее ударило током.

Из её груди вырвался странный, неестественный, свистящий звук. Девочка судорожно, широко раскрывая рот и отчаянно ловя ртом воздух, прижала лицо к старой брезентовой подушке, набитой прессованной ветошью. Она пыталась заглушить, спрятать, задавить в себе то, что с дикой силой рвалось наружу.

Это был кашель.

Сухой, удушливый, глубокий лающий хрип, шедший из самой глубины её маленьких легких.

Звук получился глухим, придавленным плотной тканью подушки, но в замкнутом, крошечном пространстве двухметровой бетонной соты он прозвучал для меня как выстрел из карабина. Время словно сошло с ума, и маятник часов на стене стал стучать втрое быстрее, отбивая удары прямо по моим нервам.

Дашка содрогалась в беззвучных, мучительных судорогах. Ее пальцы до белизны суставов, до треска ногтей сжимали серую ткань подушки, а из горла, пробиваясь сквозь брезент, вырывался этот страшный, влажный, булькающий свист.

Внутри меня всё мгновенно похолодело, покрывшись ледяной коркой. Мозг привыкший каждую секунду рассчитывать траекторию движения тяжелых редукторов, шестеренок и приводных цепей, на мгновение полностью отключился, уступив место первобытному, парализующему ужасу.

Этот кашель я знал слишком хорошо. Наш ярус помнил его наизусть. Точно так же, надрывно и сухо, кашляла наша мать за полгода до того, как её личный жетон на воздух заблокировали за невыполнение нормы, а её саму, полуживую, уволокли штурмовики Яна Новака в закрытый сектор изоляции тридцать седьмого узла. Оттуда не возвращался никто.

Спазм наконец отпустил девочку. Дашка медленно, со свистом и хрипом выдохнула, обессиленно опустив руки, и отняла испачканную подушку от лица. Она лихорадочно, с растущей паникой уставилась на свои ладони, словно надеялась не увидеть там ничего страшного, а затем испуганно, умоляюще посмотрела на меня.

На серой, грубой ткани подушки, тускло поблескивая в зеленоватом фосфорном свете грибной банки, медленно расплывалось небольшое, влажное, темное пятно мокроты. Легочная гниль сорок второго яруса, о которой предупреждали рупоры, добралась до нашей сухой соты.

— Это… это просто сырость, Марк, — её шепот сорвался на панический, прерывистый всхлип.

Она упрямо, со страхом пыталась спрятать подушку за спину, забиться в угол топчана, подальше от проклятого света люминесцентной банки.

— В теплицах сегодня утром воздуховод высокого давления прорвало... там пар шел горячий, мазутный, душный… Я просто случайно наглоталась этой гари у распределительного желоба, пока заслонки закрывала. Это от сырости, честно. Завтра пройдет. К утреннему гудку все точно пройдет, я сама встану на смену, я смогу работать... Марк, не смотри так, пожалуйста.

Она врала. В её расширившихся от ужаса глазах, отражавших мертвенно-зеленые огни грибных глыб, читался настоящий, дикий, животный страх загнанного в угол существа. Она перевела взгляд на выцарапанные на гранитной стене крестики отца и матери, прекрасно понимая безжалостную математику этого бункера. Дашка знала: её инвентарный номер 42-115-В готов стать третьим крестиком на этой проклятой стене, если утренний патруль СБ во время обхода зафиксирует хотя бы один такой хрип за нашей брезентовой шторой. Лекарства не существовало. Квоты были закрыты. Мы были предоставлены сами себе в этом бетонном гробу.

Глава 4

Собственное бессилие казалось Гроссу личным, осознанным оскорблением. Он сидел в полумраке своего кабинета, уставившись на пустую лакированную поверхность дубового стола, но перед его глазами стояла совсем другая картина. Медицинский отсек. Глухая, стерильная комната, пахнущая сулемой и спиртом, а в ней — массивный стальной сейф Третьего уровня допуска. Именно там, за толстой броней и кодовым замком, лежали ампулы с антибиотиком Вальтера, способным остановить легочную гниль. Лекарство, которое могло спасти Гроссу жизнь, было спрятано на чужой, враждебной территории. Пароль от этого сейфа знали только двое во всей Цитадели: сам Максим Вальтер и его преданная ассистентка Кристина.

Гросс с силой потер воспаленные, сухие веки, чувствуя под пальцами жесткую, зудящую кожу. Глаза резало так, словно в них насыпали мелкой угольной пыли с нижних конвейеров Нулевого яруса. Старые настенные часы отстукивали секунды в углу кабинета. Каждый этот глухой удар отзывался в груди Гросса физической болью. Время стремительно утекало. Дни его официального карантина таяли, и с каждой сменой Гросс все отчетливее понимал: как только срок выйдет, его, кашляющего тягучей, пахнущей железом слизью, без лишнего шума спишут в утиль. Высший Совет не прощал слабости. Цитадели не нужны были больные управленцы. Его просто заменят, как заменяют отработанный брезентовый фильтр на радиационной очистке, выбросив на обочину гнить вместе с остальным человеческим хламом нижних этажей.

Выкрасть ампулу из сейфа Вальтера?

Гросс слишком долго выживал в этих бетонных коридорах, чтобы совершать столь глупые, импульсивные ошибки. Он не был полевым бойцом или шпионским агентом, он был главой Департамента Снабжения. Человеком, который умел думать не категориями силы, а сухими цифрами, объемами и скрытыми накладными двойного учета. Он умел доставать то, чего официально не существовало на складах Цитадели. Он годами управлял потоками ресурсов, которые текли мимо зорких глаз Высшего Совета.

Гросс протянул руку и с тихим скрипом выдвинул верхнюю полку стола. Из стопки потрепанных, покрытых серой архивной пылью бумаг он вытянул толстую папку с полустертым грифом «Особый учет. Био-реакторы. Сектор Г-4». Перед его мысленным взором, а затем и на бумаге замелькали ровные, отпечатанные на старой машинке строчки, таблицы и формуляры. Эти цифры Гросс знал наизусть, лучше, чем заветы создателей Цитадели. Кобальтовая соль высокой очистки, азотные прекурсоры, концентрированный озоновый раствор, очищенная сулема... Все то, что под его личную подпись шло через центральные распределители в лаборатории Вальтера. Все это ингредиенты необходимые Вальтеру для синтеза антибиотика

«Мне не нужна его ампула, — Гросс до боли сжал челюсти, чувствуя, как на губах проступает солоноватый вкус крови. — Мне нужна лишь чистая формула и сырье. Вальтер считает себя незаменимым гением, но он ошибается. Он не единственный химик в этой бесконечной бетонной коробке».

На сороковых ярусах, в сырости и вечной нехватке воздуха, копошились тысячи людей. Среди них было полно бывших аспирантов, лаборантов-недоучек и старых профессоров, сосланных вниз за малейшие провинности перед Администрацией. Эти люди были готовы продать душу, предать товарищей и работать круглыми сутками за один единственный талон на чистую, не пахнущую ржавчиной воду, за лишнюю пайку качественного субстрата или за чистую ветошь для топчана. Гросс прекрасно знал анатомию их нужды. Если он соберет ингредиенты по крупицам — спишет килограмм кобальтовой соли как "усушку при транспортировке", пару литров азотной кислоты оформит как "технический брак фильтрации", а озоновый концентрат проведет по графе "естественная потеря при вентиляции" — у него в руках окажется все необходимое сырье. База, из которой делается лекарство.

Останется лишь передать этот мешок какому-нибудь испуганному, чахоточному лаборанту из карантинной зоны сорок второго яруса. Тот заварит ему неучтенный раствор прямо в кустарной, грязной пробирке под тусклым светом грибной банки. И этот лаборант сделает все в лучшем виде, потому что будет знать: пикнешь хоть слово — и вместо талона на жизнь получишь пулю в затылок от штурмовиков СБ или путевку в биореактор в качестве органического удобрения. Куда он денется, когда на кону стоит его собственная шкура?

Гросс с сухим стуком захлопнул папку и откинулся на спинку кресла. Впервые за последние трое суток его дыхание выровнялось, став глубоким и почти спокойным. План был смертельно опасным, грязным, отдающим откровенным криминалом и предательством Цитадели, но он был математически точным. Каждый шаг поддавался контролю. Оставалось лишь дождаться начала ночной смены снабженцев, чтобы лично спуститься к распределительным узлам нижних уровней и начать сборку ингредиентов.

Длинный, надрывный гудок, прорезавший давящую тишину Цитадели прямо посреди тридцатого рабочего цикла, заставил Гросса вздрогнуть. Звук шел из главного вентиляционного ствола, вибрируя в стенах и заставляя дрожать мелкие предметы на столе. Это не был привычный сигнал пересменки или предупреждение о падении давления в компрессорах. Этот тройной короткий рев означал лишь одно — объявление чрезвычайного положения и немедленный, экстренный сбор всего Директората Высшего Совета.

Через двадцать минут Гросс уже входил в малый зал заседаний. Воздух здесь был тяжелым, спертым; пахло гарью, застоявшимся дешевым табаком, канифолью и тем самым кислым химическим туманом, который всегда поднимался с очистных уровней во время аварий. Главы ведомств занимали свои места в полнейшем молчании. Никто не решался начать разговор первым, все избегали прямых взглядов, словно каждый присутствующий уже подозревал соседа в смертном грехе или заражении.

Елена Бруни, директор Агро-Комплекса, сидела на самом краю, ее бледные пальцы судорожно и бесцельно крутили механический карандаш. Перед ней лежала стопка картонных карточек учета, которые она то и дело перебирала, оставляя на дорогой бумаге верже грязные, серые следы от графита. Максим Вальтер расположился напротив. Он казался каменным изваянием: неподвижный, с серым, почти землистым лицом и глубокими, черными тенями, залёгшими под глазами. Он уставился в одну точку на грязном бетонном полу, словно пытался разглядеть там ответы, которых не было в его медицинских отчетах.

Леон Варг вошел в зал без предупреждения и без сопровождения охраны. Подкованные железом армейские ботинки Председателя гулко и страшно отдавали в низких сводах бетонного зала. Он не стал садиться на свое привычное место во главе стола. Вместо этого Варг подошел вплотную, оперся широкими, мозолистыми ладонями о край полированного дерева и обвел присутствующих тяжелым, мертвым взглядом человека, который давно разучился сочувствовать.

— Ситуация перешла в разряд критических, — голос Варга прозвучал сухо, ровно, без единой эмоции. С тем же успехом он мог зачитывать суточные нормативы по утилизации изношенной ветоши или объемы выработки технического мазута. — За последние четырнадцать часов Служба Безопасности выявила массовую, неконтролируемую вспышку легочной гнили на сорок четвертом ярусе. Инфекция вышла из локальных боксов. Она распространяется по вентиляционным ходам и техническим колодцам со скоростью, которая в три раза превышает все пессимистичные расчетные модели, предоставленные Вальтером.

В зале повисла такая удушливая, звонкая тишина, что стало отчетливо слышно, как где-то глубоко за стенами, на Нулевом уровне, надсадно и прерывисто воет главный компрессор очистки воздуха.

— Антибиотика в объемах, необходимых для купирования заражения целого сектора, у нас нет и в ближайшее время не предвидится, — Варг медленно перевел взгляд на Гросса, и тому показалось, что на его шее затягивается брезентовая петля. — Департамент Снабжения не сможет развернуть полномасштабное производство сырья в такие сроки без полной остановки основных биореакторов Третьего и Четвертого секторов. Мы не имеем права рисковать всей Цитаделью, стабильностью ее систем и жизнями Высшего класса ради одного единственного рабочего сектора.

Елена Бруни резко вскинула голову. Ее лицо исказилось от ужаса, а механический карандаш в ее пальцах с громким треском переломился пополам, выбросив на стол мелкие обломки грифеля.

— Леон, побойся создателей! Сорок четвертый ярус — это больше трех тысяч человек! — ее голос сорвался на свистящий шепот. — Там наши основные штамповочные цеха, там люди, которые вручную крутят маховики охлаждения, там целые семьи, наши рабочие...

— Там трупы, Елена, — жестко, на одной ноте перебил ее Варг, даже не повернув головы в ее сторону. — Это просто вопрос времени. Математическая неизбежность. Если верить графикам деградации тканей, они все превратятся в кучу тухлого, разлагающегося мяса. И если мы промедлим, инфекция прорвет изоляцию, спустится по воздуховодам и заразит сорок третий, сорок второй и все остальные ярусы до самого основания. Поэтому Высший Совет принял единственное верное, экономически и стратегически обоснованное решение.

Варг выпрямился, убрал руки со стола и веско, словно забивая тяжелые железнодорожные костыли в шпалы, произнес: