Дети Истины

— Никита, ты опять работаешь до поздна, — начал вместо приветствия Васильков. — Сколько «никит» ты сегодня сделал?

«Никитами» соседи, с подачи Василькова, условились называть норму рабочей нагрузки психотерапевта. Когда Сквалыжник в первый раз рассказал соседу о количестве рабочих часов, которые он проводит в день с пациентами, а было этих часов в тот день шесть или семь, Васильков ужаснулся и сказал, что лично для него и трех рабочих часов в день вполне достаточно, а потому эту норму в три рабочих часа он будет называть «никитой». Следовательно, если Никита Алексеевич, например, в какой-нибудь день проводил с пациентами, скажем, шесть часов, то между соседями считалось, что в тот день он сделал два «никиты». В такие дни Васильков как будто одновременно и восхищался, и сочувствовал психотерапевту, говорил, что Сквалыжник остается для него недосягаемым идеалом продуктивности, и что так убивать себя нельзя.

— Сегодня два с половиной «никиты», — с некоторой гордостью и удовлетворением ответил Никита Алексеевич.

— Ты хуже выглядишь, Никита. Знаешь как гриб вне грибницы, такой затерянный гриб… Может, маслёнок. — Васильков медленно и озабоченно покачал головой. Сквалыжник явственно представил себе, каково это — быть затерянным маслёнком вдали от грибницы — семьи. Впрочем, если бы сам Васильков был грибом, то был бы несомненно мухомором.

Однако Васильков тут же сменил и тему, и тон, начал говорить быстро, возбужденно, будто что-то распирало его изнутри:

— А ко мне, представляешь себе, сегодня сюда придет порно-звезда! Ну бывшая. Только тихо! Никому не говори! Когда-то она была порно-королевой, но теперь она успешная бизнес-леди. Представляешь, планирует вложиться в недвижимость и хочет, чтобы я ей помог найти подходящие объекты.

Васильков, кроме того, что был владельцем интернет-магазина со всякой всячиной, также был, с его собственных слов, невероятно опытным и продвинутым программистом, стоявшим у основ отечественного кодинга, криптоинвестором, а также бизнес-аналитиком и консультантом по инвестициям. Именно этой последней из ипостасей Василькова по неизвестной причине заинтересовалась бывшая королева порно-сцены, а ныне уважаемая бизнес-леди Юстина Х.

— И что же она хочет найти? — уточнил Сквалыжник, чтобы как-то поддержать разговор. Порно-бизнес-леди-звезда в целом была забавной и необычной темой для обсуждения. Никита Алексеевич даже в душе поразился тому, как странные люди имеют тенденцию и способность находить друг друга в этом мире. Ведь, видимо, только такая многогранная дама и могла доверить свои потом и, ну скажем… кровью… добытые финансы Василькову.

— Она хочет найти дом, чтобы вложить деньги. Может, где-нибудь на новой Риге. Моя помощница уже анализирует рынок, — деловито ответил Васильков.

Никита Алексеевич попытался представить себе человека, более того девушку, женщину, ставшую (добровольно!) помощницей Василькова, и смог представить себе ее довольно легко, ведь и в данном случае работал тот же самый принцип — странные люди каким-то образом находят и объединяются друг с другом.

— Только тихо! Тихо! — зашипел Васильков. — Она должна вот-вот прийти. Мы с ней запремся в моем кабинете. Я даже не знаю, как тебе подсмотреть… Подсмотреть будет сложно… Может, если ты очень хочешь, когда она будет уже уходить… Ты слушай внимательно, и когда услышишь, что у меня дверь открылась и мы выходим, ты выйди и как бы пройди мимо, ну как будто в туалет, а сам одним глазком подсмотри.

— Да ну, я не стану, — засмущался Сквалыжник. Сама идея о том, чтобы посмотреть своими глазами на порно-бизнес-леди-звезду, была немного манящей, но не станет же он, Никита Алексеевич, в самом деле караулить ее бог знает где, в коридоре, и подсматривать одним глазком.

— Ну смотри… — как бы разочарованно, но одновременно успокоенно сказал Васильков. — Ты ко мне зайди потом вечером, я тебе обязательно все расскажу. Сейчас не могу, она вот-вот придет. Мы с тобой потом все-все обсудим. Только тихо.

— Я уже так поздно, наверное, не досижу… — ответил неуверенно Сквалыжник. Было уже почти восемь вечера.

— Тогда я тебе все расскажу завтра! Ты тоже мне что-то расскажешь. Ты же будешь здесь завтра? Все, побегу, вот-вот придет моя порно-звезда! В молодости она была, а сейчас уже не так, но все равно! Все узнаваемо! — с этими словами Васильков унесся прочь по коридору в направлении кухни офисного блока, неся в руках поднос с двумя чашками и заварочным чайником.

Никита Алексеевич посмотрел Мише вслед и, уже выходя из офисного блока, почти успел подумать, что как-то он, Сквалыжник, кажется, скучно живет. Однако мысли этой он продолжить не успел, так как прямо в дверях лоб в лоб столкнулся с особой, в которой безошибочно сразу узнал бывшую порно-леди и нынешнюю бизнес-звезду Юстину Х.

Юстина была не молода, однако ее возраст на глаз определить было сложно. Очень худая и очень высокая, на полголовы выше Сквалыжника, хотя дело могло быть и в высоких каблуках. Ее длинные до пояса прямые пепельного цвета волосы почти сливались с пепельного цвета брючным костюмом. Рукава у пиджака были короткими, как бы обрезанными у самых плеч, так что длинные худые руки Юстины оказались оголенными. Руки эти были испещрены синими, будто набухшими венами и черными геометрическими татуировками в форме треугольников и сфер. Кисти рук крупные, пальцы длинные, заостренные короткие ногти с черным лаком. На ее тонком симметричном красивом лице совсем не было косметики, кожа была очень бледной, брови и ресницы казались почти бесцветными и не были видны, большие глаза имели яркий фиалковый цвет.

Сквалыжник на миг замер от внезапного зрелища столь необычной, противоречивой красоты. Внешность Юстины завораживала, отталкивала и привлекала одновременно. Был в ней этакий вампирский шик. Затем Никита Алексеевич все же подвинулся, дав бывшей порно-звезде войти в пространство офисного блока.

Взгляд ее фиалковых глаз остановился на Сквалыжнике.

— Где Васильков? — спросила она. Высокий, звонкий голос, словно колокольчик.

— Где-то там, — Никита Алексеевич махнул в сторону кухни.

— А кто вы?

— Я — Сквалыжник, — ответил Сквалыжник и зачем-то уточнил: — Психотерапевт.

— Я всегда находила это забавным. Кто первым надел халат, тот и врач, — бледное лицо Юстины оставалось бесстрастным. — Впрочем, к вам я зайду.

Никита Алексеевич уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг прибежал Васильков и быстро увлек бизнес-порно-леди-звезду в свой кабинет, плотно прикрыв за ними дверь.

Сквалыжник пожал плечами, обратил внимание на какую-то пустоту в голове, как будто встреча с Юстиной Х. разом уничтожила там все мысли и чувства, и уже собрался наконец покинуть офисный блок, как вдруг с досадой вспомнил, что не выключил свет в своем кабинете. Точнее так: он не был абсолютно уверен, что выключил, а потому нужно было вернуться и проверить. Давно прошли времена, когда Сквалыжника ежедневно часами мучали компульсивные ритуалы проверки и перепроверки всего подряд, необходимые для успокоения тревоги. Это он в себе как-то победил, преодолел, а может, и просто подавил, спрятал поглубже, в подвал своей внутренней крепости.

Ругая себя за подчинение и потакание собственной тревоге, психотерапевт вновь зашел в свой кабинет и сразу ругать себя перестал, ведь в кабинете, молодая, хрупкая, загадочная и пугающая, источающая густой сладковатый с металлическими нотками аромат, в черном, ломком, словно промасленная бумага, плаще его ждала Истина.

Глава 12. Колыбельная для Никиты

Был конец ноября 1999 года. С тех пор как Никита упал с высоты и обнаружил в себе магические силы и великое предназначение, прошел месяц. За это время состояние Никиты часто и резко изменялось. То ему казалось, что все в мире подчиняется ему, что он главный элемент мироздания, просто элемент потерянный, как бы вроде завалившийся куда-то, закатившийся в щель между разбитыми ступенями. В такие моменты мальчик переживал невероятный подъем, обретал много энергии и сил и начинал делать что-нибудь, что в его понимании приближало и готовило его к великому будущему: читал книги по философии, религии, истории и психологии, по самоучителю изучал карате, йогу и дзен-буддийскую медитацию, занимался с гантелями, приседал и отжимался.

В такие периоды подъема Никиту невероятно захватывали и увлекали разные планы и идеи, — он часами фантазировал, в мельчайших деталях продумывал планы по превращению себя в нечто значительное и даже замечательное, сообразное с его способностями и предназначением. В некоторых мечтах он видел себя меняющим мир богатым бизнесменом, в других — тибетским гуру-мудрецом, великим писателем и контркультурным бунтарем, лекарем и священником, легендарным воином, крутым иллюзионистом, магом и святым.

Эти фантазии, мечты и планы доводили мальчика сначала до экстаза, воспаления сознания, а затем до изнеможения, истощения всех его душевных сил. Тогда истощенного его захватывали тревога, одиночество и пустота. Его слуховое восприятие обострялось, мучал шум от грузовиков, проезжающих по шоссе рядом с его домом. Натужный рев больших моторов, визг колоссальных шин, протяжные, бесконечно громкие, приближающиеся и затем уносящиеся вдаль гудки автомобильных сигналов. Болела голова, пульсировал затылок. Никита пытался зажать уши руками, но это не помогало — вибрации от скоростного напряженного шоссе пронизывали весь его дом: пол, мебель, стены, люстру — все пульсировало, все дрожало, он сам пульсировал, дрожал.

Никита сидел на полу своей комнаты, прижавшись головой к холодной батарее. Несмотря на холод на улице, отопление в доме почему-то задерживали, или же сама система отопления была сломана, сгнила от времени: дом-то был старый. Холодный чугун батареи приятно охлаждал щеку и висок мальчика, но этой местной заморозки, чугунной близости не было ему достаточно.

Никита слышал от кого-то во дворе, что чтобы унять боль в голове, нужно порезать себе руку или ногу — тогда как бы сразу отвлекаешься. Никите этот способ всегда казался каким-то чуждым, может, для кого-то другого, более дерзкого, отчаянного.

Но сейчас, когда мальчику было так плохо, холодный, тяжелый, стальной, надежно спрятанный в ящике стола черный нож-раскладушка ждал, манил, обещал избавление.

«Лучше, конечно, резать ногу — легче будет скрыть», — Никита достал, покрутил нож в руках, затем несильно, без нажима провел обратной, тупой стороной ножа по коже бедра с внутренней стороны. На тонкой коже появилась и тут же начала исчезать полоса от ножа. Резать по-настоящему было страшно. Руки не слушались, дрожали. Никита даже представить себе не мог, что вот сейчас он осмелится, проткнет, разрежет лезвием тонкую кожу своего бедра, кожу своей собственной ноги, увидит текущую липкую красную кровь, края расходящейся в стороны раны.

«Я слишком слаб даже для этого. Трус! Чертов трус! Ничтожество, слабак!» — Никиту переполнила бессильная ярость, ненависть к себе. Горячая кровь прилила к голове, челюсти до боли свело, на глазах выступили слезы. Дышать стало тяжело, он задыхался. Дышать, чувствовать, жить было НЕВЫНОСИМО.

Никита инстинктивно кинулся на улицу, на воздух. Выбежал как был, в джинсах и толстовке, второпях успел надеть только обувь. На улице стало немного легче, вокруг были люди. Он сел на лавочку рядом с домом. Шапку мальчик, конечно, тоже не взял, сначала сидел так, позволяя голове замерзнуть, затем все же накинул капюшон.

«Этот слабак ни на что в жизни не способен, но на один шаг вперед его может хватить» — Никита почему-то начал думать о себе как бы со стороны.

Рывком он встал с лавки и быстро, судорожно, неестественно переставляя ноги, пошел прямиком к загруженному шумному шоссе, проходящему вдоль его дома. Пешеходный переход и красный огонек светофора. Он стоял один на самом краю тротуара, всего один шаг на красный свет, шаг вперед под колеса проносящихся мимо автобусов, машин — и все будет кончено. Нужно только выбрать самую большую и быструю машину. Больше не будет слабости, он наконец-то станет свободен, станет вновь Абсолютом.

«Один шаг. Один шаг. Один шаг», — Никита повторял напряженно, будто сам гипнотизировал себя, чтобы решиться.

Мальчик уже занес ногу над вибрирующим полотном дороги, почти сделал тот самый страшный шаг прочь от жизни, как вдруг увидел, что он там был не один, — на другой стороне дороги стояла девушка. Старше его, взрослая, но все же очень молодая, она пристально смотрела на Никиту. Никита смотрел на нее. Вечернюю ноябрьскую темноту повсюду разгонял свет от домов, фонарей и машин, но то ли от головной боли, то ли от слез, застывших на ресницах, глаза мальчика были будто затуманены, будто в дымке.

Свет переключился на зеленый, но девушка не пошла, не двинулась с места, продолжая стоять, бездвижная, и смотреть на него. Никита тоже не пошел. Она была своего рода красива, но не в этом, не только в этом было дело. Будто бы вот так, когда мальчик просто стоял и смотрел на нее, ему становилось немного легче, голова уже не так болела. Будто бы внезапно ослаб спазм в груди, что-то разжало легкие, и Никита вздохнул. Глаза слезились, веки внезапно стали очень тяжелыми, будто сами собой закрывались. Он потер их, не позволяя. Она все еще была там, на своем месте, на той стороне дороги. Никита подумал: что же она там делает, почему не переходит…

Пришла абсурдная мысль: «Может быть, она просто НЕ МОЖЕТ перейти?»

Никита скинул капюшон. Зачем? Чтобы она могла лучше его видеть? Или чтобы он мог услышать ее за шумом машин? На той другой стороне дороги мимо девушки проходили, спешили на подъехавший автобус люди, и она тоже просто пошла вместе с ними. Пока она не исчезла в автобусе, Никита следил за ее тонкой, легкой фигуркой в кожаном, будто мерцающем в свете фар черном плаще.

Глава 13. Истина возвращается

Никита Алексеевич растерянно и даже испуганно смотрел на Истину, столь внезапно появившуюся в его кабинете. Видимо, она как-то успела проскочить мимо психотерапевта, пока он болтал в коридоре с соседом Мишей Васильковым. Она вновь просто сидела на диванчике у окна и ждала его. Может быть, Сквалыжнику это казалось, или так по-особому падал на нее электрический свет, но будто очень светлая кожа гостьи вся прямо светилась, сияла, излучала. Он мог бы поклясться, что видит мельчайшие искорки, фотоны — частички света, слетающие с кожи ее кистей, с открытой шеи и лица. Частички эти кружились вокруг гостьи, мерцали, будто танцевали. Психотерапевт, все еще стоя в дверях своего кабинета, судорожно нащупал рукой деревянную дверную раму, вцепился в нее, как если бы знакомая текстура материала могла удержать его в этой, прежней, знакомой реальности.

— Что вы здесь делаете!? — воскликнул он.

Истина молчала, не двигалась она сама, ее губы не двигались, но звук будто бы сам собой наполнил все пространство кабинета, звуча сразу везде и отовсюду. Нет, это был не просто звук, это было слово! Оно повторялось раз за разом, будто эхо, эхо от эха, эхо от эха от эха, будто листва шелестела, накатывало будто волны прибоя.

— Аматхи, — прошептал Никита Алексеевич, — Аматхи…

Он не знал, что значит «Аматхи», и сопротивлялся этому незнанию. Ему необходимо было знать. Поместить это слово в систему, в концепцию, в колбу философии, религии, психологии, науки, но ничего не подходило, не получалось, будто само это слово сопротивлялось, будто была у него своя какая-то воля — воля оставаться свободным, быть тем, что снаружи, быть тем, что больше, сильнее, живее, быть тем живым, что внутри.

Теперь оно было внутри, и Никита Алексеевич не знал, что с ним делать.

Будто почувствовав его смятение, Истина наконец нарушила свое молчание:

— Аматхи — имя бога жизни и имя перехода, генезиса. Генезис посла — это чудо. Даже для нас это редкость, а мы ведь живем сильно дольше. Сорок тысяч лет и сорок послов. Сорок на все мироздание Аматхи. Приветствую вас, посол Орбиса в Третьей Сфере!

Говорила гостья строгим и торжественным тоном. Глашатай, жрица, церемониймейстер. Но ему маски эти были не просто чужды, они вызывали ярость, безудержный гнев. Сквалыжник испытал колоссальный порыв, будто бы он уже был вовсе не он, а какая-то грозная, нетерпеливая сущность. Всего на мгновение, но этого хватило. В тот миг он взял и дотянулся до нее, не телом, не физически, а каким-то еще непостижимым для Сквалыжника образом. Он будто бы заглянул прямо в центр нее, схватил ее прямо за сердце или что-то похожее, что горело и чувствовало, приблизил прямо к себе, к своим прозрачным голубым глазам, к широкому острому рту и… заревел. Рев этот раскатом, волной непостижимой силы ударил в нее, будто срывая, снося слой за слоем поверхности ее одежды, кожи, мышц, органов тела, обнажая, отрывая и отбрасывая прочь какие-то куски, части, обрывки того, кем или чем она для него на самом деле не являлась.

На юном светлом лице Истины отразился страх, ужас, боль и еще, кажется… странное дело… кажется… нежность. Она тихо промолвила:

— Польза!

И слово это… нет, имя… в нем вызвало чистый восторг.

Внезапно нахлынувшие, захватившие Сквалыжника странные чувства эти были также внезапно и стремительно отброшены назад, — будто мощная морская волна ударилась о высокие стены прибрежной крепости, взлетела, перелилась через край и тут же отхлынула прочь от стен в родную глубину. Словно что-то отпустило Никиту Алексеевича, и он рухнул на пол.

В глазах психотерапевта было темно и что-то мерцало, он дрожал, во рту пересохло, страшно болела голова. Он лежал на полу, на правом боку, поджав ноги подобно младенцу. Взгляд его воспаленных глаз находился на уровне лодыжек гостьи. Он раньше, смотря на нее сверху вниз, как будто не замечал ее ног, просто не обращал на них внимания. Черные обтягивающие эластичные брюки, на ступнях черные кожаные туфли на высокой платформе, но был между брюками и туфлями участок открытого тела, может быть, не больше трех-четырех сантиметров. Никита Алексеевич смотрел на этот, видимо по случайности, по неосторожности оголенный участок щиколотки гостьи, и там, где должна была быть ее светлая кожа, он видел бурые плотные сплетения каких-то древоподобных жгутов, образовывавших бугристую поверхность ее ноги. Еще секунда — и эти жгуты могли распуститься, устремиться к нему, обвить, захватить его полностью, и не было бы тогда ему спасения. В ужасе Сквалыжник отшатнулся. Не отрывая глаз от своей страшной находки, он задом наперед пополз в по-прежнему открытую дверь, прочь из кабинета. И почти уже выполз, спасся, но тут Истина позвала его:

— Никита Алексеевич, постойте!

Сквалыжник замер. Как будто звучание его собственного имени, произнесенного девушкой, мгновенно остановило и отрезвило его. Он взглянул на себя на полу, на встревоженную девушку на диване и остро ощутил стыд, невозможность, нелепость своего положения — на коленях в своем кабинете, ползет прочь, спасается от пациентки! Поспешно психотерапевт встал и, на ходу отряхивая свой строгий темно-синий костюм, полностью вернулся в кабинет, заняв свое обычное место в кресле.

— Извините. Кажется, я сегодня нездоров, вероятно, приступ мигрени… Мне очень неловко, что так вышло… — сказал Никита Алексеевич и, кажется, вполне собравшись с мыслями, добавил: — Но чем я обязан вашему визиту? Кажется, мы не договаривались на сегодня?

— Я волнуюсь за вас, Никита Алексеевич. Давайте лучше завтра продолжим, — ответила девушка, по всей видимости, делая попытку подняться и уйти.

В этот раз уже Сквалыжник останавливал ее:

— Подождите, пожалуйста. Завтра? О чем вы говорите? Вы не были и на сегодня-то записаны и все равно пришли…

Истина удивленно взглянула на него.

— Никита Алексеевич, вы же сами сказали… Мы же договорились… Сегодня уже наша пятая встреча… Как вы их называете? Сессии? Пятая сессия. Я лучше приду к вам завтра. На сегодня мне кажется, вам довольно…

Психотерапевт в недоумении уставился на нее.

— О чем вы говорите!? Какая пятая встреча!? — возмутился он. — Мы виделись с вами впервые только вчера. Точнее… не вчера, а, кажется, четыре дня назад… Я не знаю, как так получилось, но я не знаю точно — вчера или четыре дня назад… Во всем, видимо, виноваты эти мои осенние мигрени. Я сейчас не могу мыслить четко. Однако что-то, что я знаю точно: ни о чем мы с вами не договаривались!

Истина, кажется, была смущена и даже немного испугана.

— Никита Алексеевич, мы действительно виделись с вами вчера, и позавчера, и вообще видимся теперь каждый день, — видя удивление и непонимание Сквалыжника, Истина продолжала, будто оправдываясь: — Вы же сами настояли на таком графике! Сказали, что у меня психотический срыв и мне нужна интенсивная терапия! Встречаться каждый день, кроме воскресенья, в одно и то же время, пока не стабилизируется мое состояние… Помните?

Сквалыжник ничего такого не помнил, был совершенно растерян и запутан, однако продолжил допрашивать гостью, по ходу все больше путаясь и все больше раздражаясь.

— А что же… Вот насчет Аматхи, генезиса и послов? Скажите мне — говорили ли вы мне сегодня, что я посол?

— Говорила, — спокойно подтвердила Истина. — Вы же и есть посол. Посол Орбиса в Третьей Сфере, один из сорока.

— Вот! — торжествующе воскликнул Сквалыжник, так будто этот ответ что-то для него прояснял. — Говорили!

— Говорила, — еще раз с готовностью подтвердила гостья.

— И что вы сделали со мной вчера, то есть когда там…, короче, в нашу первую встречу!?

— Что я сделала? — с совершенно невинным и смиренным видом переспросила Истина.

— Не придуривайтесь! Я сидел вот в этом же кресле, а вы не знаю как подобрались ко мне и стали смотреть мне в глаза своими страшными глазами! Что это было, кстати, линзы такие? Или, быть может, вы чем-то меня отравили? Что-то подсыпали в воду? Нет, невозможно, я пил свою воду. Что-то в воздухе… Да, конечно… Этот запах — сладковатый, металлический… Я думал, это ваши духи. Но теперь я, кажется, понимаю… Какой же я дурак! Так пахнет закись азота — веселящий газ — галлюциноген! У вас что же был с собой баллончик? Боже, ведь и сегодня, прямо сейчас здесь этот запах! А ну-ка быстро покажите мне карманы! — Сквалыжник угрожающе шагнул ближе к гостье, но делать ничего не стал и гневно продолжил: — Я тут перед вами по ковру ползал! На той первой сессии вы что-то скрытно делали рукой в кармане своего плаща, ведь я заметил! Там у вас был баллончик с закисью азота? Вы просто открутили ему крышку… А сегодня вы зашли в кабинет раньше меня, заранее распылили газ, и я, как дурак, попался во второй раз! А я еще не мог понять, думал, мигрень… Потеря памяти, перевозбуждение, галлюцинации, странные сны — а это все были вы! Но одно не могу я понять: зачем, за что вы со мной это сделали!?

Истина смотрела на него очень внимательно и грустно.

— Потому что вы, Никита Алексеевич, — посол древней цивилизации Орбиса, тот, кто должен соединить Орбис и Третью Сферу, и не знаете этого. Вы были выбраны для этого. Поверьте, я не хотела, мне жаль, что так получилось… что меня не было с ней… с вами… все это время… что заставляла страдать… Я там была, всегда была… рядом… но закон запрещал… Я не могла вмешаться, помочь, защитить… Но время пришло теперь, Аматхи — генезис запущен.

— Вы бредите, — на глазах Никиты Алексеевича вдруг выступили слезы, затем он в раздражении будто отмахнулся. — И втягиваете меня в свой собственный бред! Однако… вы же пришли ко мне лечиться… Не так ли? Если вы обещаете больше не травить меня, я постараюсь все-таки вам помочь.

Истина только развела руками.

— Я здесь одна так давно, что, может быть, и вправду разучилась отличать вымысел от правды. Здесь все другое… Я так и не стала здесь ни с кем близка. Хотя были и те, кто делали попытки… И я так скучала по дочери… Бедная моя, бедная Польза… Она стала материалом… Личность ее была стерта… практически стерта… изменилась… А то, что осталось — я вижу теперь ее в вас! Люблю ее и ненавижу вас за то, что стали ею… Люблю вас и ненавижу себя за то, что, любя вас, я предаю ее… и ненавижу себя за свою ненависть… ведь я так виновата перед вами обоими… Меня будто рвет, разрывает на части! Может, я и вправду все эти годы тихо сходила с ума…

«Бред, бред, бред…» — Сквалыжник мысленно будто и уговаривал, и успокаивал себя, однако, услышав последнюю фразу — признание в безумстве, — удовлетворенно кивнул головой. «Почему-то она выбрала меня центральным элементом, проводником своей болезненной фантазии о сохранении магической связи с умершей дочерью. Однако некоторая способность к критике сохранилась, эту её сотрудничающую часть можно использовать, чтобы…»