Дети Истины

У Сквалыжника конечно было еще несколько друзей со двора, но можно ли на самом деле называть друзьями людей, с которыми общаешься скорее от безысходности, чтобы не быть одному совсем все время? В общем, Никита сильно сомневался, что у него были друзья. Можно ли было назвать Ваську, Марка и Пашу, например, приятелями? Если слово "приятель" происходит от слово "приятно", то...в общем тоже не очень подходит. Приятно проводить время у мальчиков получалось редко, общаться в основном было скучно, и как-то бедно что-ли, не о чем.

Никита с завистью и грустью смотрел на небольшую компанию школьников катавшихся на самокатах. Они выглядели беззаботными и счастливыми, такими каким он кажется не был никогда в жизни, или было это так давно, что Никита успел все забыть. Возможно хорошие воспоминания эти были разорваны в клочья колесами грузовиков, с воем проносившихся мимо дома мальчика, унесены ветром, растаяли как пена в воде. На том месте, где они когда-то наверное были, теперь была пустота. Не такая пустота, которая пространство, а такая пустота, где все наглухо закрыто, и все равно везде сквозняк.

Сквозняк этот холодный, нудный, отравленный нес в себе тревогу, страх и слабость. Он казалось проникал в самое тело Никита, заползал ночью в легкие, не давая дышать глубоко, опутывал сердце, поражал руки и ноги. Мальчику казалось, что если возникнет такая потребность, то он просто не сможет драться, так как руки его не послушаются, кулаки не сожмутся, а мышц необходимых для удара и вовсе на месте не окажется. И убежать не получится, ноги завязнут, запутаются. Как же Никита ненавидел этот сквозняк и все, что им было поражено, то есть всего себя. Это сквозняк сломал его, поставил на колени, и так и оставил там стоять. Одного, в страхе, гневе и пустоте.

Долго сидеть на железной ограде было холодно и неудобно. Никита слез, размял затекшие ноги. Хотелось пить, и хотя дом был рядом, но идти ради этого домой не хотелось. Васька говорил, что если хочешь пить, но пить нечего, надо поплевать. Так Васька и делал, часто и щедро украшая пространство вокруг обильными белыми плевками. Сквалыжнику всегда казалось эта идея странной, ведь получалось, что чтобы не нуждаться в жидкости, ты должен отдать последнюю свою.

Никита задумчиво посмотрел на пыльный асфальт под ногами и плюнул.

Глава 5. Гипнопомпия

Никита Алексеевич очнулся в столовой. Это была самая обыкновенная столовая, за соседним столиком кушали плов дорожные рабочие в грязной оранжево-синей спецодежде. На улице рядом с кабинетом психотерапевта меняли тротуарную плитку, и работяги, в основном ребята из средней Азии, часто заходили сюда покушать — благо цены были для центра Москвы очень умеренные, и подавали плов. Плов был вкусный. Сквалыжник, оказывается, тоже вот прямо сейчас ел плов.

Он так и очнулся сидящим за пластиковым столиком в углу помещения с ложкой плова в левой руке. Сквалыжник с недоверием посмотрел на руку с ложкой, так как всю жизнь он был правшой, и не был уверен, донесет ли неприученной левой рукой груженую с горкой ложку до рта. Впрочем, донес без приключений. А еще в стаканчик из-под кофе у Никиты Алексеевича был налит черный чай, и это было хорошо. Чай был горячий и с кусочком лимона. Психотерапевт отпил немного и отметил, что чай сладкий и вкусный.

Задаваться вопросами не хотелось, хотелось просто сидеть, есть плов и запивать черным сладким чаем. Но один вопрос, кажется, игнорировать было невозможно: был этот вопрос неудобным, он как бы зудел, не давал получать удовольствие от трапезы. Сквалыжник понятия не имел, как он сюда попал. Кажется, еще миг назад он был в своем кабинете и принимал пациентку по имени Истина, а сейчас сидит в столовой и ест плов левой рукой.

«Так, может быть, я на самом деле левша?» — подумал Никита Алексеевич и представил, как будет с двух рук (правая-то уже натренирована) играть в настольный теннис и выигрывать. «Стоп», — психотерапевт усилием воли вернул себя к главному вопросу: «Как я сюда попал?» Ответа не последовало, последовали только новые вопросы: «Сколько прошло времени с момента моей отключки?», «Если я здесь, то где тогда Истина?»

«А не приснилось ли мне все это?» — подумал психотерапевт. Утвердительный ответ объяснил бы весь произошедший кавардак. Допустим, Никита Алексеевич уснул в кабинете между сессиями: был у него час или два перерыва, прилег на диван и уснул, а может, и прямо в кресле задремал — с кем ни бывает, обычное дело. Психотерапия — тяжелый труд, нельзя недооценивать. Может, у него температура во сне поднялась и привиделось всякое, а в столовую Сквалыжник пришел в состоянии гипнопомпии. Такие состояния случаются при пробуждении и похожи на галлюцинации. Человек как бы еще спит, но уже не спит, сон плотно спутан с реальностью, и отличить одно от другого такой горе-сновидец не способен. Сквалыжник про такие состояния читал и, кажется, уже переживал когда-то давно.

«Диковинный сон и гипнопомпия — это самое простое объяснение. Значит, и самое верное — минимум допущений, принцип бритвы Оккама. А значит, не было ни удивительной, красивой и пугающей девушки Истины, ни ее дочери Пользы, принесенной в жертву таинственному богу Аматхи по воле отца Истины — тетрарха чего-то там… и что-то там еще звучало про Орбит… или Орбис… и Третью Сферу… Чертовски страшная жуть была с ее глазами, но все же, кажется, мне жаль, что Истины никогда не было», — так размышлял Никита Алексеевич, задумчиво жуя остывающий плов.

Внезапно Сквалыжник осознал еще одну неудобную странность — вся его одежда была влажной. С Никиты Алексеевича определенно ничего не стекало, но всё: и костюм, и рубашка, и носки — были тяжелыми, будто разбухшими от влаги. «Неужели я успел еще и под дождем побывать… или… ну тогда совсем странно — купался в водоеме!? Что тут рядом? Только Патриаршие пруды. Что за черт…» Сквалыжник метнулся проверить, не промок ли телефон. Мобильник у Никиты Алексеевича был новый, с качественной гидроизоляцией, но психотерапевт очень хорошо помнил времена, когда мобильные телефоны были крайне уязвимы к водной стихии. Мобильник оказался в порядке. Никита Алексеевич выдохнул: без телефона как без рук. Взгляд Сквалыжника задержался на экране телефона. Было полтретьего дня, то есть прошло два часа с момента его встречи с пациенткой Истиной, если, конечно, эта встреча вообще была. За это время он теоретически мог легко дойти до Патриарших… искупаться… и вернуться обратно. Но что-то насторожило психотерапевта, что-то от чего дрожь и липкий холод волной поползли по телу. «Не может быть», — Сквалыжник медленно положил телефон на стол экраном вниз.

— Какое сегодня число? — судорожно спросил Никита Алексеевич у работяги за соседним столом.

— Пятница, двадцать пятое, — широко улыбнулся в ответ молодой смуглый парень.

Сквалыжник отвернулся и уставился на стол перед собой. Пластиковая поверхность стола была серой и не очень чистой. Последний день, который психотерапевт помнил, в который он встретился с Истиной, был понедельник, двадцатое октября.

Сквалыжник где-то потерял 4 дня.

Глава 6. Никита падает

Никита с детства видел повторяющийся странный сон. Мальчик оказывался в пятиэтажной сталинке, похожей на ту, в которой он прожил всю жизнь. Была это не нарядная, гордая сталинка, которую можно встретить в центре Москвы, а так называемая «ранняя» сталинка, одна из возведенных в 1930-х на окраине города для рабочих завода «Серп и Молот», и, кажется, с тех пор не видевшая капитального ремонта. Как в реальности, так и во сне в Никитиной сталинке были широкие лестницы с большими пролетами и разбитыми ступеньками, подъезд (номер два) с облупившейся светло-коричневой краской и древний грохочущий лифт.

Однако в отличие от реального жилища Сквалыжника на первой линии шоссе Энтузиастов, в подвале сталинки из сна находился вход в подземное озеро.

Это озеро, глубокое и темное, манило Никиту. Оно было наполнено тайной и невероятной живой тишиной. Казалось, что, погрузившись в озеро полностью с головой, Никита сможет услышать ритм биения сердца планеты. Попасть в это озеро у Никиты никак не получалось. Лестница, ведущая вниз, была разрушена. Не хватало целых пролетов. Сквалыжник пытался лезть, цепляясь за сохранившиеся железные перила, за какие-то выступы в стенах, за обломки ступенек, и раз за разом срывался вниз, при этом никогда не достигая дна. Вместо того чтобы упасть и, возможно, разбиться, мальчик оказывался вновь наверху, на уровне пятого этажа, где и располагалась в реальности его квартира. Словно в компьютерной игре, проиграв, возвращался снова в начало уровня, на точку сохранения.

Никита всегда мечтал научиться летать — возможно, тогда бы он смог стать свободным, добраться до цели, но летать он не мог, даже во сне. Иногда Никита специально прыгал, нырял в пропасть разрушенного лестничного пролета, надеясь хотя бы на миг увидеть подземное озеро, подсмотреть скрытую в нем тайну. Когда же магия сна снова возвращала его наверх, Никита предпринимал новую отчаянную, обреченную попытку. Мальчик чувствовал, что в этом озере есть что-то важное, что-то потерянное, что-то связанное именно с ним.

В октябре 1999 года, через месяц после случая с гопниками и ножом, очнувшись от боли среди ночи, Сквалыжник с ужасом обнаружил, что находится он не в своей постели и даже не у себя дома. Никита лежал на лестничной площадке первого этажа у закрытой двери в подвал, среди окурков и битого стекла. Он совершенно не помнил, как там оказался. Сильно болело все тело, особенно правая сторона. На правом боку, плече, бедре из глубоких ран торчали осколки стекла. Никите было очень тяжело дышать, невероятно болела и кружилась голова.

До того как потерять сознание, мальчик подумал, что он не просто оказался на лестничной площадке у двери в подвал, он туда… упал.

Глава 7. Вердикт профессора Перепеля

У каждого психолога есть свой психолог. И раз уж так вышло, что оказался Никита Алексеевич в Москве именно в пятницу 25 октября, то грех было бы не воспользоваться случаем: ведь именно в этот день Сквалыжник был записан к своему психотерапевту — уважаемому профессору Михаилу Исааковичу Перепелю.

Принимал Михаил Исаакович в особняке на Остоженке. От Маяковской до Остоженки идти минут пятьдесят уверенным шагом. Никита Алексеевич вышел из столовой и пошел. Шел он быстро. Ему в какой-то момент показалось, что даже слишком быстро. Однако почему-то не было этого смазанного ощущения реальности, обычно возникающего, когда торопишься и весь находишься в своих мыслях, когда внешний мир становится как бы фоном, чем-то менее настоящим, чем мир внутренний.

Сейчас же, наоборот, мир вокруг ощущался Сквалыжником невероятно настоящим. Он будто бы видел каждый листик и травинку, лицо каждого встреченного им человека, каждую колонну, пилястр, карниз, фронтон и балюстраду.

Тревогу насчет Истины и потерянных четырех дней Никита Алексеевич ощущал монетой, лежащей в кармане. Можно вынуть ее из кармана, положить на большой палец руки и начать подбрасывать. Монета будет взлетать, крутиться в воздухе, блестеть и падать. Вариантов исхода всего три, но в тот краткий миг в воздухе монета будет находиться в суперпозиции, где все варианты возможны, а значит, нет потери, ничего не упущено. Сквалыжнику потребуется подбрасывать монету снова, снова и снова. Но сейчас, проходя по Новинскому бульвару, Никита Алексеевич ощущал над этой монетой некоторую власть. Именно он был властен достать ее, даже если и не был уверен, что сможет затем вернуть предмет на место.

Кабинет профессора Перепеля находился в особняке, построенном в самом конце XIX века для промышленника и общественного деятеля Лямина. Здание отличалось сложной объемной композицией с фасадом, облицованным теплым песчаником, плавными, текучими линиями окон и дверных проемов. Над входом располагались изысканный витраж с изображением ирисов и фирменный знак архитектора здания — скульптура львиной головы. Было в этом особняке что-то неправильное, асимметричное, будто бы разные его части имели разные высоту и форму.

Здание это было похоже на самого профессора Перепеля. Грузные линии тела Михаила Исааковича были объемны и плавны, живописны были его кустистые брови и взлохмаченная грива седых волос, лицо же было неправильно и асимметрично, неся в себе последствия одностороннего инсульта. Теплая улыбка с хитрецой временами озаряла левую часть лица профессора, и тогда левая часть входила в диссонанс с частью правой — страшной, омертвелой. Бывало, что, наблюдая за собеседником, тщательно избегающим смотреть ему в лицо, Перепель грустно цитировал, правда несколько искажая оригинал, отца семейства из «Мэри Поппинс»: «Глядя на меня, люди могут подумать, что я очень односторонний человек». Однако, говоря это, Михаил Исаакович, конечно, кокетничал, так как был он человеком исключительно разносторонним и прекрасно это знал.

Кабинет профессора располагался на втором этаже, в уютной комнате с камином, чудом сохранившимся с дореволюционных времен, и балконом, выходившим в сад. Перепель как обычно расположился во вместительном коричневом кожаном кресле, обращенном в сторону окна и балконной двери. Никита Алексеевич занял привычное место в кресле напротив.

Сквалыжник молчал, думал, с чего бы начать. Михаил Исаакович тоже молчал и думал о чем-то неизвестном. В совместном молчании было что-то мудрое. Будто бы тем самым мужчины соглашались, что жизнь и мир вокруг так многообразны и сложны, что, чтобы вместить и осмыслить хотя бы малую их часть, требуется молчание и время.

Профессор кашлянул и потер подбородок. Никите Алексеевичу тотчас тоже захотелось кашлянуть, но он удержался, чтобы не давать профессору лишний повод думать, что Никита Алексеевич за ним повторяет. Сквалыжник через одежду потер старый шрам на правом плече.

— Михаил Исаакович, я где-то потерял четыре дня… — сказал Сквалыжник.

Профессор Перепель взглянул на Никиту Алексеевича удивленно, как бы приглашая пациента к необходимым пояснениям.

— Со мной приключилась очень странная история, — продолжил Сквалыжник и рассказал профессору историю последнего дня своей жизни, того, который он, Сквалыжник, помнил.

Перепель выслушал, не перебивая, а затем вдруг поднялся, открыл дверь на балкон и вышел. Он стоял так, опершись на кованую ограду, и смотрел на сад, полный желтыми, зелеными и бордовыми листьями кленов. Никита Алексеевич с недоумением наблюдал массивную спину профессора. Такое поведение обычно очень спокойного, скупого на движения Михаила Исааковича было сравнимо с поведением памятника Ленину, на глазах пораженных зрителей снявшего пальто, вставшего на скейтборд и укатившего в закат.

Через пару минут профессор вернулся с балкона и тяжело опустился обратно на свое место. Вид у него был растерянный. Что-то явно не давало ему покоя. Будто бы собравшись наконец с мыслями, Михаил Исаакович сказал:

— Скорсби-Сунд — это, кажется, фьорд в Гренландии?

Никита Алексеевич не знал, что ответить. Фьорд Скорсби-Сунд упоминала Истина, когда говорила о таинственном ритуале перехода, который она совершила вместе с дочерью Пользой. Раньше он про этот фьорд никогда не слышал. «Мы погрузились на дно, чтобы обрести тишину и совершить ритуал Аматхи», — вспомнил Сквалыжник слова Истины.

Видя озадаченное лицо Сквалыжника, профессор добавил:

— Ритуал, требующий погружения в глубокий, скрытый от всех водоем, туда, где нет шума… Вам это ничего не напоминает?

Никита Алексеевич смотрел на Перепеля во все глаза. «О чем он говорит? Неужели о…»

— Подземное озеро из ваших снов, — продолжил профессор. — В детстве вы хотели добраться и погрузиться в него, чтобы не слышать пугающий рев грузовиков, чтобы обрести тишину, спасение от тревог и одиночества. Глубокое озеро из ваших снов и самый глубокий в мире фьорд — это ваши фантазии о безвозвратно потерянной материнской утробе. Ритуал перехода на дне фьорда — попытка придать смысл собственному рождению. Прекрасная девушка Истина — ваша фантазия о любящей и тоскующей матери, сожалеющей о том, что она вас покинула. Никита, вы так и не приняли реальность, в которой вы были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и… пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность четыре дня вы провели в психотическом бреду.

Глава 8. Будешь часто купаться - волосы выпадут

Никита вновь очнулся от обморока. То и дело противно мигала тусклая лампочка, высвечивая облупившуюся светло-коричневую краску на стенах и мальчика тринадцати лет, лежащего в одних трусах на грязном полу первого этажа перед закрытой дверью в подвал. Кажется, ему стало немного получше. Не отпускала мысль, что здесь с ним кто-то только что был и ушел. Возможно, кто-то возвращался ночью домой, прошел мимо и даже не заметил лежащего Никиту, или заметил, но предпочел не останавливаться.

Никита попробовал подняться на колени. Он оперся на левую руку, чтобы отжать себя от пола. Кажется, она пострадала меньше, чем правая. Сесть удалось. Тело болело, но слушалось. Никита попробовал пошевелить правой рукой. Она реагировала, но была очень тяжелой и болела. Правое плечо и предплечье залила липкая кровь, из глубокой раны в плече торчал кусок битого бутылочного стекла. Никита вытащил стекло из плеча. Он думал, что будет больно, уже готов был сжать зубы и зажмурить глаза, но больно почему-то не было. Кровь из раны, освобожденной от бутылочного стекла, не пошла. Никита долго смотрел на рану в плече, затем заметил и вытащил другой осколок из раны на бедре. Внушительного размера стекляшка, острая, вытянутая, как лезвие ножа, глубоко врезалась в кожу и плоть бедра, предварительно разрезав тонкую ткань трусов. На сей раз вытаскивать стекло было больно, но кровь тоже не пошла.

Никита сразу подумал, что главное — чтобы Бабушка про всё это не узнала. То, что из ран больше не шла кровь, было очень хорошо: тогда Никита сможет замаскировать их как-то так, чтобы ран не было видно под одеждой. Тогда не придется ей говорить. Если она узнает, то он окажется в тюрьме из ее тревоги и контроля. Тогда каждое его движение, каждое изменение выражения лица, каждое слово будет под прицелом, будет разбираться, анализироваться, интерпретироваться. Внешнего пространства тогда совсем не станет, единственно возможное пространство, очень ограниченное, но свое, останется только глубоко внутри, за стеной лица, за стеной «все хорошо». На самом деле он давно уже жил в такой тюрьме и просто не хотел ужесточения режима. Это могло бы сделать его жизнь совсем невыносимой.

В подъезде ночью было пустынно. Никита, весь в крови, в одних трусах дохромал до двери в свою квартиру. Дверь была открыта, мальчик зашел внутрь и осторожно закрыл дверь, повернул защелку, изо всех сил стараясь не создавать никакого шума. Проскользнуть сквозь узкий коридорчик, пройти через маленькую общую комнату и оказаться у себя в спальне. Тогда он будет спасен. Конечно, еще нужно что-то придумать с трусами: они же все в крови. Что с ними делать? Постирать руками, с коричневым, жестким, засохшим хозяйственным мылом. Стиральную машинку запускать нельзя — это неизбежно вызовет вопросы. Но если стирать руками, то их нужно будет потом где-то сушить, повесить где-то. Это вызовет вопросы. Да, они еще и порваны. Лучше всего просто тайком выбросить — она не должна хватиться пропажи. Лишь бы еще что-нибудь кровью не измазать, пока он будет идти по квартире и… ложиться в кровать… Тогда, конечно, он точно испачкает простынь и наволочку. Это уже скрыть будет нереально. Что же тогда? Единственный вариант — сразу идти в душ. Услышит ли Бабушка звук воды? Скорее всего. Тогда будут вопросы: почему я купаюсь ночью. Черт… Но другого выхода, кажется, нет.

Никита на цыпочках крался в ванную комнату, расположенную, впрочем, прямо на выходе из маленького коридорчика-прихожей. Дверь в ванную комнату не закрывалась на замок. Ни в одной двери в этой квартире не было замков. Это было очень неудобно всегда, но особенно когда что-то нужно было скрыть. Ведь эта дверь могла открыться в любой момент, никак нельзя это было остановить. Бабушка не понимала ничего: никакие слова, ни жалобные просьбы, ни гневные требования. Она существовала исключительно в своем мире и другие правила и понятия не признавала. Вероятно, даже они ей были настолько чужды и далеки от нее, что скорее для нее совсем и не существовали, никогда и не становились предметом осмысления.

Никита аккуратно залез в ванную и включил душ. Смеситель работал плохо, минута ушла на то, чтобы добиться от него приемлемой температуры. Вода смыла кровь, раны не болели. Выключив воду, Никита аккуратно протер их полотенцем, боясь, как бы на нем не остались кровавые следы, повесил полотенце на крючок, на место. Очень хотелось обмотать его вокруг бедер, но тогда кровь с раны на бедре точно останется на нем, скорее всего останется. Последний рывок — пробежать голым на цыпочках до своей комнаты. Но нет, как же раны? Никита припомнил, как в боевике главный герой, непобедимый и неустрашимый, быстро заклеивает рану изолентой и продолжает сражение. Никита прокрался на кухню, вытащил прозрачную изоленту из ящика со всякой дребеденью и похромал в свою комнату.

— Никиточка, это ты? — хриплый со сна, громкий голос раздался из комнаты бабушки.

Никиту, которого этот голос застал крадущимся в свою спальню через проходную комнату, так называемый зал, почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Вдруг навалилось отвратительное чувство слабости, будто бы этот голос разом забрал у него всю оставшуюся силу, сделал все его попытки обреченными, сделал его самого обреченным. Мальчик затаился, пытаясь побороть мутную слабость: отвечать не нужно. Если он ответит, он себя выдаст, тогда придется объяснять, тогда она все узнает. Этого не будет. Никита не двигался, старался даже не дышать.

Скрип кровати — бабушка решила подняться, идти на обход, на проверку. Надо бежать. Никита как мог быстро и как мог бесшумно ринулся в свою комнату, плотно прикрыл за собой дверь, залез под одеяло, захватив с собой под одеяло изоленту и рваные трусы. Под одеяло она не полезет. Черт, что-то не так, он что-то забыл.

— Никита, это что такое? — дверь открылась. В комнату вошла Бабушка, в руках у нее было влажное полотенце. Оно упало с Никиты прямо перед дверью в его комнату. Как можно было так спалиться? Никита сжал зубы, зажмурился.

— Ты что, купался?

Никите уже не было возможности изображать сон. Он был застигнут прямо на месте преступления, с поличным. Укрывшись одеялом до подбородка, он ответил:

— Да.

Бабушка с подозрением посмотрела на него. В ее понимании что-то шло не так, не так, как она сама жила. Долгую минуту она рассматривала мальчика под одеялом. Наконец она сказала:

— Сколько тебе говорить, будешь часто купаться — волосы выпадут.

— Хорошо, — ответил Никита. Голос его прозвучал сдавленно, впрочем, это был его обыкновенный голос.

Дверь все не закрывалась, она не уходила.

— Это не я придумала, ты вот в газетах почитай. — Бабушка тянула время, силясь разобраться, что же происходит. Однако, видимо, вскоре желание сна взяло свое, и она нехотя ушла из комнаты, оставив дверь открытой.

Никита дождался окончания скрипа шагов и финального скрипа кровати. Обманываться не нужно: она не спит, она слушает. Их с Бабушкой комнаты отделяла только очень тонкая стена, практически не скрывавшая звуки. Плотно закрыв за собой дверь, он осторожно заклеил раны на плече и бедре прозрачной липкой лентой. Было не больно, скорее неприятно: клейкая лента как-то противно стягивала кожу. Осталось последнее дело. Никита спрятал рваные, окровавленные трусы поглубже во внутренний карман рюкзака. Завтра он улучит момент и выкинет их в мусорку подальше от дома.

Спал Никита в ту ночь плохо, тревожно. Во сне он раз за разом оказывался там внизу раненным, лежащим на полу у двери в закрытый подвал. Был в этом сне также кто-то еще… Темный, расплывчатый, большой… Становится ближе… близко… рядом. Держит что-то в руке. Игла… Шприц? Боль пронзает плечо и бедро!

Боль… Тишина.

Глава 9. Мания, дева и дракон

Никита Алексеевич вышел из кабинета профессора Перепеля и пошел по Остоженке в сторону метро «Кропоткинская» и Храма Христа Спасителя. Мысли его были спутаны. Много раз он выходил из кабинета профессора с чувством ясности, но сегодня было не так. Он думал про слова профессора о том, что он, Никита Алексеевич, желает вернуться в утробу, желает вновь родиться и обрести любящую мать, и что он сошел с ума, не желая признавать скорбную реальность.

А скорбная реальность была такова, что Никита Алексеевич не знал своих родителей. Об отце ничего не было известно, будто его не было совсем, а мать, по рассказам бабушки, погибла, провалившись под лед во время прогулки по замерзшему лесному озеру. Видимо, лед в тот год схватился непрочно и не выдержал тяжести тела матери. Тогда Никите был всего год или два. Он почти совсем их не помнил: ни лиц, ни голосов. Правда, сохранилось воспоминание, что кто-то держит его на руках, кто-то большой, нежный и любящий. Воспоминание это было необычное: в нем не было никакой картинки, никакого изображения, оно было полностью соткано из телесных ощущений, будто бы само тело как-то умудрилось запомнить то важное, что не был способен тогда сохранить незрелый мозг ребенка.