
Полная версия:
Никто не узнает
Знаете, есть такие женщины, которым глянцевые журналы заменяют книги, а социальные сети увлекают их гораздо больше, чем качественное кино со смыслом? Так вот, Каролина как раз относится к этой категории. Ее мозг не обременен сложными мыслительными процессами, а на душе всегда легко и солнечно. По той простой причине, что она не умеет долго грустить.
Понимаете, грусть – это следствие определенного внутреннего анализа. Самокопания, если хотите. А о каком самокопании может идти речь, если главными проблемами человека являются уколы красоты, звездные сплетни и то, каким лаком покрыть ногти на следующей неделе?
Дураки всегда счастливее тех, кто умен. И в этом их бесспорное преимущество.
– Олег, я за шампанским, – коротко касаюсь локтя мужа.
– Хорошо, я тоже иду, – слегка наклонив голову, отзывается он, а затем, обращаясь к собеседнику, добавляет. – Рад был встрече, Борис, еще увидимся!
Беру мужа под руку, и мы вдвоем направляемся к столу с напитками, любезно кивая в знак приветствия попадающимся навстречу знакомым.
– Что-то интересных собеседников я тут не наблюдаю, – фыркаю я, делая крошечный глоток игристого.
– Брось, дорогая, не будь снобом, – беспечно отвечает муж, отправляя в рот сырное канапе на шпажке. – Кстати, я тебе говорил, что Градский отцом скоро станет? Каролина беременна.
– Правда? – в ужасе кривлюсь я. – Ему же под шестьдесят!
– Видишь, – он многозначительно приподнимает брови. – Люди даже в таком возрасте решаются, а ты…
– Не начинай! – резко обрубаю я. – Мы же вроде договаривались?
– Ладно-ладно, не заводись, – Олег примирительно приподнимает руки. – Я же просто к слову сказал…
Недовольно поджимаю губы и, вновь отпив из бокала, окидываю взглядом собравшуюся публику. Все как на подбор элегантные, солидные и до омерзения скучные.
Слегка поворачиваю голову к дверям, в которых то и дело появляются новые гости вечера, и вдруг резко замираю. Дыхание внезапно обрывается, а шампанское булькающими пузырькам идет у меня через нос.
Закашлявшись, я на секунду жмурюсь, а, открыв глаза, вновь устремляю взгляд в сторону, дабы убедиться, что увиденное не жестокая шутка больного воображения.
Нет, мне не показалось. Прямо посреди зала стоит он – мой самый большой грех и самое сладкое воспоминание. Свежий, подтянутый, молодой. В темно-синем костюме и белых кедах, которые, как ни странно, довольно неплохо сочетаются. Красивый настолько, что аж голова кружится.
– Держи, – Олег подсовывает мне салфетку, и я коротко киваю в знак благодарности. – А шампанское ничего, да? Не знаешь, что за марка?
– Поль Роже, наверное, – хриплю я, вытирая губы.
Очередной короткий взгляд вправо, и сердце с оглушающим «ба-бах» обрушивается в пятки. Богдан заметил меня и идет сюда. Прямо сюда, к столу с шампанским, где я стою в обществе мужа.
М-да, кажется, я поторопилась окрестить этот вечер скучным.
Глава 17
Карина
– Добрый вечер! – приблизившись к нам с Олегом, провозглашает Богдан с широкой улыбкой на лице.
Я сейчас упаду. Грохнусь на пол посреди ресторана, и будь, что будет. В сложившейся ситуации бессознательное состояние, определенно, сыграет мне на руку. Не надо будет общаться, удерживать на лице маску безразличия, которая так и норовит соскользнуть, и, самое главное, смотреть в синие, полные испепеляющих искр глаза.
– Здравствуйте! – сипло отзываюсь я, до боли в пальцах стискивая бокал.
Нервничаю так, что на лбу, кажется, выступил пот. И чего этот несносный мальчишка тут забыл? Мероприятие же только для членов фонда! Ни за что не поверю, что в двадцать два человек уже дозрел до благотворительности!
– Неожиданная встреча, согласитесь, Карина Владимировна? – его смеющейся взгляд останавливается на моем лице.
Ладно хоть не на «ты» обратился. И на том спасибо.
– Что правда, то правда, – выдавливаю я, чувствуя, как слабеют ноги. – Мир тесен.
Опасаясь за свое равновесие, обхватываю рукой край стола и частично переношу на него вес тела. Потряхивает меня, конечно, знатно, но чертов обморок все не наступает. А как хотелось бы!
– Вы знакомы, да? – беспечно интересуется ничего не понимающий Олег, с любопытством разглядывая Богдана.
– Да, мы пересекались на одном увлекательном мероприятии, – спокойно отзывается парень, пока я, подобно глушеному судаку, пребываю в полнейшей прострации. – Я, кстати, Богдан Ткаченко.
Он протягивает мужу руку, и тот после небольшой паузы ее пожимает.
– Гольдман Олег Константинович, – с легким наплывом пафоса представляется мужчина. – А вы недавно в фонд вступили? По-моему, раньше я вас не видел.
– Да, буквально на днях, – признается парень. – Решил, что пора внести свою лепту в благое дело.
– Похвально, – одобрительно заявляет Олег. – За такой осознанной молодежью будущее, да, Карин?
– Угу, – мычу я, залпом осушая бокал.
Напиться и забыться – вот мой новый план. На трезвую голову я больше ни секунды этого сумасшедшего спектакля не выдержу.
– Олег Константинович! – избавление приходит в виде председателя фонда, тучная фигура которого плывет прямо на нас. – Рад встрече, любезный! Все ли хорошо? Все ли нравится? Ну, замечательно, – короткий взгляд на меня. – Карина Владимировна, мое почтение, – снова переводит глаза на мужа. – Могу я вас украсть на пару слов? Для обсуждения деталей. Да-да, по поводу выставки на Цветном.
Без умолку тараторя, председатель утягивает Олега за собой, а мы с Богданом остаемся наедине. Нет, разумеется, вокруг нас по-прежнему десятки людей, но, как только парень появился в помещении ресторана, они все исчезли. Померкли. Побледнели. Сделались серой массой.
– Ты очень красивая, – рассматривая меня с напряженным вниманием, вдруг говорит Богдан. – Платье, волосы – все шикарно… Но сказать, что в тебе самое офигенное?
– Что? – непонятно, зачем я поддерживаю этот неправильный разговор.
– Глаза, – просто выдает он. – С виду ты такая неприступная, но в глазах огонь горит. И, знаешь, от него не только тепло, но и опасность исходит…
– Так, может, лучше держаться подальше? – с вызовом интересуюсь я, хватаясь за второй бокал шампанского. – Сгоришь еще.
– Ну и пусть, – усмехается парень. – С тобой и сгореть не жалко.
Присутствие Богдана, его слова, взгляды – это все вызывает серьезные перебои в работе жизненно-важных систем моего организма. Сердце, словно цирковой артист под куполом, кульбит за кульбитом выдает, желудок непроизвольно к диафрагме дергается, а мышцы трясутся в неконтролируемом треморе.
Не будь я так напряжена, посмеялась бы над собой вволю. Взрослая женщина пришла на прием с мужем, встретила там любовника и тут же превратилась в паникующую малолетку.
Все-таки удивительно, насколько сильно наше восприятие себя зависит от внешних факторов. Раньше такое чувство, как самоирония, обходило меня стороной. Собственные поступки всегда казались мне в высшей степени логичными, а поведение максимально правильным. Но после встречи с Богданом все изменилось.
Теперь я уже не королева, свысока смотрящая на мир. Я упала с пьедестала и превратилась в обыкновенную грешницу. Грешницу, которой стыдно, неудобно, но в то же время хорошо. Так хорошо, что губы сами растягиваются в глупой и, на первый взгляд, беспричинной улыбке.
А ведь все потому, что так, как Богдан, на меня давно никто не смотрел. С восторгом и плохо скрываемым вожделением. Не таким, которого обычно хватает на пару минут невнятных фрикций, а таким, что заставляет кровь в венах по-настоящему кипеть. Всю ночь кипеть, понимаете?
Вот черт, опять эти похабные мысли. А еще говорят, что у мужчин все думы между ног. Я в этом смысле похлеще любого мужика буду – стоит Богдану появиться в поле моего зрения, начинаю воображать бог знает что.
– Зачем ты сюда пришел? – из всех сил призывая себя к адекватности, интересуюсь я.
– Из-за тебя, конечно, – парень даже не пытается выдумать какой-нибудь благовидный предлог. – Страшно хотелось с тобой увидеться.
Вот так просто и откровенно. Надо признать, что, в отличие от меня, Богдан потрясающе прямолинеен и раскован. Интересно, с возрастом у него это пройдет? Надеюсь, что нет. Люди, умеющие открыто признаваться в своих желаниях, достойны уважения.
– Ну что, увиделись? Теперь можешь идти домой, – продолжаю играть свою роль непробиваемой стервы.
Ну а что мне еще остается? У меня тут муж, куча знакомых вокруг… Я не могу просто взять и позволить чувствам взять верх над разумом. Не место здесь для этого. И не время.
– Поздно притворяться, Карин, – понизив голос до интимного шепота, произносит Богдан. – Я же вижу тебя насквозь.
– Ты так думаешь? – иронично вскидываю брови.
– Ну да, это легко, когда однажды уже побывал внутри, – в его глазах загорается шальной огонек.
Мне кажется, или он намекает на секс? Или это я всего слова Богдана воспринимаю в интимном окрасе? Черт бы побрал этого юнца с его двусмысленными фразочками!
– Ладно, приятно было пообщаться. Я пойду – усилием воли выдергиваю себя из неподобающих мыслей. – Хорошего вечера.
– Думаю, вечер и впрямь будет хорошим, – нараспев отвечает Богдан, хитро улыбаясь.
Боже, ну что он еще задумал?
Глава 18
Карина
– Кариночка, дорогая! – мне навстречу идет Инесса Климентьева, моя приятельница и по совместительству бывшая жена министра по сельскому хозяйству, которая после развода умудрилась оттяпать у него половину состояния.
– Здравствуй, рада тебя видеть, – искренне улыбаюсь я, разглядывая не по годам благоухающую женщину.
Инессе чуть за сорок, но больше тридцати пяти ей не дашь. То ли дело в ее игривой манере общения, то ли во впечатляюще стройной фигуре, то ли в глазах, блеск которых виден даже на расстоянии.
– Взаимно, милая, взаимно, – женщина аккуратно прикладывается своей щекой к моей, выпуская в воздух короткий чмок. – Выглядишь сногсшибательно. Если это результат работы косметолога, то срочно требую его номер!
– Тем, кто испил эликсира молодости, косметологи не нужны, – в тон ей шучу я.
– Ой, чертовка! Умеешь говорить красиво! – Инесса приобнимает меня за талию и разворачивает на девяносто градусов. – Кстати, я тебе рассказывала про своего нового любовника? Вон, там стоит, блондин в красном галстуке. Видишь? Алексей Дубровин. Начинающий писатель, кстати. Очень талантливый мальчик.
– Правда? – с сомнением тяну я, разглядывая парня, которому от силы лет двадцать пять. – И о чем пишет?
– Фантастику, кажется, – откровенно любуясь своим знакомым, отзывается она. – Может, почитаешь на досуге? Дашь отклик. Ну, типа над чем поработать, что улучшить, а?
– Я, к сожалению, фантастикой не увлекаюсь, но могу посоветовать редакторов, которые оценят жизнеспособность его рукописей, – тактично отказываюсь я.
Читать бредятину вчерашнего подростка меня как-то совсем не тянет. С вероятностью в восемьдесят процентов он пишет графоманские рассказы в стиле «на Землю напали инопланетные завоеватели, и наша миссия – спасти родную планету». На определенном этапе взросления почти все мои однокурсники с журфака грешили подобным.
– Договорились, – кивает Инесса. – Ты не против, если я вас познакомлю? Он просто искренне восхищается твоим творчеством, милая. Ты же у нас талантище!
Не дождавшись моего ответа, она машет своему Алексею, подзывая его поближе. Парень, явно встрепенувшись, приосанивается и чересчур торопливой походкой направляется к нам.
Ну вот, отлично. На носу еще один неловкий диалог с представителем юного поколения. И почему мне так «везет» сегодня?
Богдан
Смотрю на Карину, и внутри все сиропом обливается. Горячим таким, булькающим. Она настолько изящна, грациозна и женственна, что на ее фоне все остальные девушки, которых я раньше считал привлекательными, теперь представляются мне размалеванными мартышками.
Понимаете, красота бывает разной. И по типу, и по сроку существования. Иногда случается так, что встречаешь эффектную женщину, а затем она открывает рот, произносит несколько предложений, и вся ее красота рассеивается, словно туман по утру.
А вот с Кариной все иначе. Ее внутренняя притягательность ничуть не меньше внешней. То, как она говорит, держится, улыбается, как убирает за уши темные шелковистые волосы, вызывает во мне прилив острого и абсолютно неконтролируемого возбуждения.
И это при том, что Карина совсем не стремится выглядеть нарочито сексуально. На ней довольно скромное элегантное платье, она совершенно не выпячивает напоказ свои прелести, но, тем не менее, при одном только взгляде на нее низ живота наливается сладкой болью, а мысли превращаются в натуральную порнуху.
Мне хочется подойти к ней, провести ладонью по нежной бархатной коже, собрать мурашки, глубоко втянуть ее жасминовой запах, а затем засунуть руку ей в трусики. Туда, где в прошлую нашу встречу было очень тепло и влажно… Короче говоря, в своем воображении я уже трахнул Карину на каждом столе этого пафосного ресторана. На каждом стуле и у каждой стены.
Без особого удовольствия отпиваю кислое шампанское, которое представители здешнего «сливочного» общества лакают с каким-то странным, непонятным мне смаком, и вновь ищу взглядом ту, ради кого я впервые со школьных времен напялил белую рубашку и пиджак.
Карина стоит у стены, увешанной полотнами с какой-то безобразной мазней, в компании неизвестного мне пацаненка. Стоит и мило так беседует. Улыбки ему свои адресует, голову слегка набок наклоняет, когда он что-то ей щебечет, даже кивает изредка. Типа интересно его ересь слушать.
Нет, значит, со мной ей общаться западло, а с каким белобрысым хмырем – пожалуйста. Ну и где здесь справедливость?
Откладываю в сторону бокал и, плюнув на предрассудки, направляюсь к противной парочке, намереваясь вмешаться в их, без сомнения, занудный разговор. Не для того я приперся на эту унылую вечеринку, чтобы со стороны наблюдать, как женщина моей мечты дарит внимание другим.
– В этой картине я вижу противостояние добра и зла. Путь света труден и тернист, а еще он всегда лежит через мглу. Именно эту идею закладывал Дербинский, – доносится до меня обрывок разглагольствований блондина, когда я останавливаюсь за спиной Карины, в полумере от нее. – Мазки грубые и размашистые – это символ несогласия. Но пастельные цвета призывают к отказу от агрессивной борьбы. Силой ничего не добьешься, нужно проникать в умы через сердце.
Перевожу взгляд на полотно, которого, судя по всему, касается обсуждение, и недоуменно вздергиваю бровь. Он что, серьезно? Противостояние добра и зла? Отказ от агрессии? Как это все можно увидеть в картине, которую, положа руку на сердце, и картиной-то не назовешь.
Это больше похоже на фрагмент простыни, на которой возились вымазанные краской дети. Или на салфетку, в которую кто-то высморкался разноцветными соплями. Белый фон, чудовищное серо-буро-малиновое пятно посередине и растекающаяся клякса в нижнем правом углу – вот вам и вся каляка-маляка. Довольно вырвиглазная, надо сказать.
– Как концептуально! Как виртуозно! – продолжает восхищаться Каринин собеседник. – Подача экспрессивна и в то же время проста!
Феерическая мутотень! И картина, и блондин этот. Ну че за хрень он несет? Какая нафиг подача? Художник, походу, непросыхающий алкоголик, по синьке балующийся красками. По-другому объяснить дурдом, творящийся на холсте, я не могу.
Заранее прошу прощения у ценителей подобной «живописи», но, по-моему, это не искусство, а самое настоящее дерьмо. Вот у Васнецова, например, картины действительно стоящие.
Меня сложно назвать эстетом, но даже я восхищался, всматриваясь в грустное лицо Аленушки, и испытывал благоговейный трепет, глядя на внушительные фигуры трех богатырей. Вот это я понимаю, живопись. Это по-настоящему красиво и со смыслом. А хаотично размазывать краску по холсту я и сам могу. Ничуть не хуже этих сраных авангардистов.
– А мне кажется, художник просто хотел срубить бабла, вот и придумал байку о противоборстве добра и зла, – не выдержав, заявляю я.
Стройная спина Карины вздрагивает, а еще через секунду она кидает на меня косой взгляд через плечо. Вслед за ней мое присутствие замечает и ее собеседник, смазливый лощеный дрищ в пидорском галстуке.
– Как можно? – он возмущенно выпучивает глаза. – Дербинский – признанный гений! Его картины стоят миллионы рублей!
– Признанный кем? Оценщиками, которые назначают этой мазне такую стоимость? – усмехаюсь я, подходя поближе. – По-моему, такие картины и их баснословная цена – это всего лишь один из способов ухода от налогов. Что-то типа офшора, только не так банально.
– Как это вообще связано? – немного помолчав, отзывается парнишка.
– Ну, не знаю… Эти художества кто-то же покупает, правильно? А потом жертвует, скажем, какому-нибудь музею или вот фонду. И вуаля – налогооблагаемый доход уменьшается на приличную сумму. Потому что это типа меценатство, благотворительность, – пока я говорю, логическая цепочка действительно выстраивается в моей голове.
– А вы неплохо разбираетесь в современном искусстве, Богдан, – иронично бросает Карина, и, слегка повернувшись, я замечаю пробивающуюся на ее губах улыбку, которую она, само собой, пытается сдержать.
Поверить не могу. Неужели она тоже считает, что творчество этого Дербинского – полная хрень? А я-то думал, в ее кругах принято восхищаться подобной дребеденью.
– Так вам не нравится? – блондин переводит ошарашенный взгляд на Карину.
– Нравится, – она больше не в силах бороться с собой и улыбается уже очень широко. – Но не больше, чем собачьи фекалии на газоне у дома.
Не сдержавшись, я громко прыскаю в кулак, а еще через секунду слышу ее переливчатый смех. Звонкий и чистый. Мы опять с ней совпали, нам обоим чертовски смешно. Ну разве это может быть просто случайностью?
Глава 19
Карина
Пока Богдан с присущей ему от природы дерзостью рассуждает о современной живописи, мой внутренний бунтарь дьявольски хохочет. Ну наконец-то хоть кто-то решился озвучить правду, которую знают без исключения все, но в угоду сложившимся устоям предпочитают игнорировать.
Конечно, картины Всеволода Дербинского – это редкостное дерьмо. Такое же, как их автор, – эгоцентричный, страдающий манией величия и, как по мне, совершенно бесталанный человечишко.
Богдан прав, обычно его картины покупают с одной единственной целью – освободить от налогов доход. Вроде даже у Олега имеется несколько таких вот «творений». Что поделать, олигархи – люди жадные и желанием делиться с государством своими деньгами вовсе не горят.
От неприличного смеха, которым разражаюсь сначала я, а потом и Богдан, Алексей Дубровин тушуется и, извинившись, поспешно ретируется. Он, в отличие от моего знакомого, совсем не горит желанием идти против системы и развенчивать мифы о прекрасном. Поэтому я автоматически теряю к нему интерес.
Говоря по правде, я искренне недоумеваю, чем зануда Алексей зацепил мою приятельницу Инессу, взрослую и неглупую женщину… Надо полагать, что в сексе он разбирается гораздо лучше, чем в искусстве. Но лично я общества таких рафинированных мальчиков на дух не переношу. Излишняя правильность и рассудительность в молодости выглядит наиграно и неестественно, а я, знаете ли, устала от фальши. Сама вон тоже, насквозь фальшивая.
Вероятно, именно поэтому меня так отчаянно тянет к самонадеянному, наглому, но такому честному Богдану. Вот вроде умом понимаю, что нужно взять себя в руки, возмутиться его неуместной напористостью, отойти подальше… Но вместо этого я продолжаю стоять в полуметре от него и глупо хихикать, будто впервые влюбившаяся девица на свидании с самым классным парнем школы.
– Очередной ухажер? – провожая взглядом удаляющуюся фигуру Алексея, интересуется Богдан.
– Боже упаси, это молодой человек одной моей приятельницы, – усмехаюсь я.
– Интересный тип, – задумчиво тянет он. – Да и вообще люди здесь занимательные. Друзья твои?
– У меня нет друзей, – мотаю головой. – Скорее, просто знакомые и приятели.
– Как это нет друзей? – недоумевает парень. – Разве так бывает?
Мы с ним неспешно бредем вдоль стены с картинками, делая вид, что обсуждаем живопись.
– Во взрослой жизни бывает, – вздыхаю я. – Детство уходит, а вместе с ним исчезают и друзья. Это нормально.
– Ничего нормального, – возражает Богдан. – Отстойная, значит, была дружба, раз не выдержала испытания временем. Если человек по-настоящему твой, он не растворится в вечности.
– Время – страшная сила. Впрочем, как и расстояние, – замечаю я, останавливаясь у незнакомой мне картины, на которой изображен мальчик, запускающий в небо красный воздушный шарик. – Не нужно их недооценивать.
– Может быть. Но я почему-то все равно верю, что невозможное возможно, – жмет плечами он, вслед за мной устремляя взгляд на полотно. – У меня есть друг, Мишаня, мы с ним с детства вместе. После окончания школы я уехал в Москву, а он остался в нашем родном городе. С тех пор прошло почти пять лет, а мы по-прежнему лучшие друзья. Думаешь, это фигня?
– Нет, разумеется, я так не считаю, – поразмыслив, отвечаю я. – В свои двадцать два я уже давно не общалась со школьными подругами, хотя мы и жили в одном городе.
Какое-то время мы оба глядим на мальчика, чей шарик вот-вот вырвется из рук и полетит к небесам, и молчим. Но совсем не потому, что нам нечего сказать. Тишина бывает разной. Бывает пустой и неловкой, а бывает комфортной и наполненной смыслом. И у нас явно второе.
А что, если Богдан прав и время с расстоянием – лишь отговорки, призванные замаскировать неспособность души искренне привязываться и любить? Ведь, если верить классикам, любовь в глобальном смысле – вещь бессмертная, а значит, она не может просто так взять и умереть. А если все же умерла, значит, и не было никакой любви? Значит, человек, которого ты считал по-настоящему близким, по существу, таковым не являлся?
– А вот эта картина, кстати, ничего, – заявляет Богдан, слегка наклоняя голову набок. – Как раз об уходящем детстве напоминает, не находишь?
– Потому что шарик – это символ счастья и отсутствия забот? – уточняю я.
– Да нет, просто раньше так по кайфу было их в небо запускать. Особенно, на первое сентября, помнишь? – улыбается он. – Тогда еще азарт появлялся: чей шар выше взлетит, чей улетит дальше.
– Помню, – киваю я, внезапно ощутив острый приступ ностальгии.
А ведь и правда, прекрасное это воспоминание – школьная линейка, нарядные одноклассники, шарик, взмывающие ввысь, и непоколебимая убежденность в том, что у тебя еще вся жизнь впереди…
– Слушай, Карин, – Богдан коротко оглядывается по сторонам, а потом понижает голос до полушепота, который становится слышным лишь мне. – Давай как-нибудь увидимся в другом месте и в другое время? Спокойно, наедине, без лишних глаз. Я бы очень этого хотел, честно.
Тон парня вдруг делается очень серьезным, и понимаю, что мой ответ ему действительно важен.
– Я… Я не могу, – собрав волю в кулак, выдавливаю я. – Но не потому, что не хочу, а потому что у меня есть обязательства, которые не позволяют нам продолжить знакомство. Все гораздо сложнее, чем ты думаешь, и…
– Дорогая! – голос мужа заставляет меня оборваться на полуслове и натянуться тонкой тетивой. – Вот, ты где!
В несколько шагов Олег приближается и по-хозяйски располагает руки на моей талии.
– Только что говорил с Кисилевым, он готов принять участие в финансировании нашего Дальневосточного проекта, – муж явно доволен собой. – Додавил-таки я его!
– Прекрасная новость, – борясь с внезапной сухостью в горле, отвечаю я. – С его деньгами дела пойдут гораздо быстрее.
– Еще бы! – смакуя триумф, он наклоняется и коротко чмокает меня в губы.
А я вместо того, чтобы ответить на поцелуй, зачем-то бросаю взгляд на Богдана, который стоит прямо за спиной Олега. В целом, парень кажется почти спокойным, но вот взгляд… Взгляд затянут чернильной мглой и сверлит так, что у меня на лбу вот-вот появится дырка.
Боже, ну что я в самом деле? Меня всего-то навсего приласкал собственный муж, а я уже огнем горю от стыда и смущения. Когда этот мальчишка захватил власть над моими чувствами? Когда я успела стать ему чем-то обязанной?
– Не очень удачная картина, – внезапно изрекает Олег, окинув взглядом холст, подле которого мы стоим.
– Почему? – удивляюсь я, ведь мальчик с шариком пришелся по душе не только мне, но и Богдану.
– Слишком просто и… Наивно как-то, – придирчиво скривившись, отзывается муж. – Выгодно такое не продашь.
Наверное, Олег прав. На простоту и искренность спрос нынче невысок. Всем подавай псевдоинтеллектуальный пафос в яркой упаковке. Интересно, когда случился тот переломный момент, когда подделка стала цениться дороже оригинала?

