Сказ о пути

Ника Созонова

Сказ о пути

ЗАСНЕЖЕННЫЙ МИР

Кожа воротника промерзла и натирала щеку. Ледяной ветер трепал волосы и жалил лицо. Из этого мира давно пора было выбираться, делать ноги, отряхнув с подошв снежную пыль. Но Дийк продолжал шагать, упрямо и мерно. Он привык доверять своей интуиции, а она твердила, что еще не все дела здесь закончены. Хотя какие, собственно, дела могут быть в заснеженной пустыне, скрашенной лишь одинокими валунами и столь же одинокими деревьями? Ему не встретился ни один человек за все время пути. Его верный зверь – прирученный рыш, жалобно поскуливал, давая понять, что долго бежать по снегу даже в покрытых густой шерстью, широких, почти квадратных лапах не слишком приятно. Гох смотрел на хозяина обиженно-обреченно, не понимая, что они здесь забыли. "Ну же, – твердил выразительный взгляд золотистых, как камень авантюрин, глазищ, – остановись, расчисти на камне местечко для круга, я прыгну к твоим ногам, и мы наконец-то слиняем из этого негостеприимного места в более теплое и ласковое!"

Садилось солнце, и все вокруг из белого становилось шершаво-алым, но столь же слепящим. Странно: люди, встреченные за время странствий, стирались из воспоминаний быстро – мужчины и женщины, знать и нищие, злодеи и добряки – кто раньше, кто позже сливались в один образ: усредненный, аморфный. Зато пейзажи, даже мимолетные, оставались в памяти резными оттисками. Дийк хранил их, словно в копилке или коллекции, изредка изымая, рассматривая, а затем аккуратно складывая обратно. Стылые предрассветные сумерки с едва уловимым пульсом нежно-розового, осеняющие большие угрюмые города; теснящиеся клубы туч над лиловым океаном; облако, похожее на корабль, и облако, похожее на дракона, с синим солнечным лучом – словно столбом пламени, вырывающимся из разверстой пасти…

И этот нынешний закат тоже ляжет в копилку, украсит ее своей чистотой и холодом, горделивой отчужденностью и немыслимым буйством ало-багряного.

Стемнело. Дийк уже еле передвигал ноги, как и Гох, звенящий обледенелой шерстью и донельзя жалкий, – когда он различил дым, серым винтом тянущийся из-за очередного валуна. Дым – это огонь, а огонь – это люди, или существа, им подобные, а значит – кров и горячая еда. К странникам почти везде – за немногими исключениями – относятся приветливо, особенно если за кров и ужин они расплачиваются сказками, услышанными или сочиненными за время долгого пути.

Воодушевленный, Дийк доковылял до валуна и обогнул его серую тушу.

М-да… Вряд ли здесь будут рады услышать его истории. Да и ужина с теплой постелью, похоже, не предвидится. Небольшое селение, домов на тридцать-сорок, было мертвым. Точнее, умерщвленным. Сожженные жилища, разбросанные по снегу окоченелые тела, наполовину занесенные снежной пылью… Убиты были все, даже домашнюю живность не пощадили. Но, похоже, это не было разбойным нападением, как определил он, подойдя ближе: мертвые женщины не были опозорены, на многих поблескивали украшения – бусы, браслеты и кольца.

Дийку нередко доводилось видеть смерть – порой страшную и оскаленную, порой мирную и естественную, поэтому он давно перестал бояться ее. А заодно лишился благоговейного почтения к моменту перехода из одного состояния – теплого и беспокойного, в другое – застылое и холодное.

Он присел возле ближайшего к нему тела. Женщина средних лет с растрепанными и заледенелыми волосами смотрела в небо. Дийк сдул снежную пыль с окаменевших в удивлении и ужасе глаз. Они казались искусно выточенными из хрусталя – настолько прозрачной и чистой была радужка, дымчато-голубая, с острым закатным бликом. Интересно, верно ли, что в зрачке убитого отпечатывается лицо убийцы? Он вгляделся в два темных тоннеля, но оттуда на него смотрела лишь пара собственных искривленных физиономий.

Из шеи женщины торчала короткая стрела с красно-черным оперением. Тяжелый ледяной сгусток крови, облепивший острие, мерцал тем же оттенком, что и малиновые бусины перерубленного ожерелья. Дийк поднял одну из них и посмотрел на свет: нет, не драгоценность – простое стекло.

– Вот мы и поужинали с тобой, Гох. Вот и отдохнули в тепле…

Рыш задрал округлую морду с густыми бакенбардами и завыл – то ли оплакивая погибших, то ли жалуясь на тварь-судьбу, снова оставившую их без еды.

– Мародерствуем потихоньку?

Тонкий приглушенный голосок заставил путника вздрогнуть. Гох ощетинился, припал на передние лапы и утробно зарычал. Должно быть, злился на самого себя – на плохой слух и нюх, не позволившие учуять чужого на расстоянии. (Да, в этом рыши слабы – сильно уступают и собакам, и кошкам, на которых так смахивают с виду.) На местного жителя, чьи шаги скрадывал пушистый сугроб, злиться было нелепо, так как никакой опасности он не представлял: ребенок семи-восьми лет, завернутый в огромный тулуп – то ли отца, то ли старшего брата. Полы волочились по снегу, а воротник закрывал большую часть лица. То, что виднелось, было невзрачным, худым и изможденным. Лишь глаза – большие, живые – казались одолженными на время у кого-то другого.

– Ого, какие умные слова ты знаешь, малыш… – пробормотал Дийк, исследуя аборигена. Прямой опасности не было, но он оставался напряженным: ребенок, один среди кучи трупов, мог сулить проблемы и трудности, а их мало кто любит. – Ты кто?

– Я Наки.

– Мальчик? Девочка?

– А есть разница?

– Да никакой. Просто хотелось уточнить, с кем разговариваю.

– Наки – женское имя.

– Буду знать.

Значит, девочка. Он отвел от нее глаза и вновь обратил их на женский труп.

– Что у вас тут произошло?

– Наше селение принадлежало лорду Ротриму. Лорд Таф сжег его, потому что до этого лорд Ротрим уничтожил его владение. Он послал туда одного из своих рабов, больного чумой, потому что лорд Таф танцевал с леди Делой целых три танца на маскараде в честь дня рождения королевы, а лорд Ротрим только два. Откуда ты взялся, если ничего не слышал? У нас это все знают. Только мы надеялись, что это случится не с нами. Ближе к владениям лорда Тафа есть другое селение, и все ожидали, что ответный удар будет направлен на них.

– В забавные игры у вас тут лорды играют…

– Как и везде, – она пошевелила плечом под тулупом – должно быть, философски пожала. – Или у вас они играют в другие?

– Везде, говоришь… Теперь я понимаю, отчего у вас так пустынно. Просто чудо, что кроме ваших весельчаков-лордов еще остался кто-то, кто сеет им хлеб и кует оружие.

– Ты странно говоришь: вроде складно, но как-то не так.

– Потому что я чужой здесь. ("Как и везде, впрочем. Чужой, чуждый всем – и вашему миру, и любому иному", – но это уже про себя.)

Девочка кивнула, принимая к сведению, и подошла ближе.

– Это моя мама, – спокойно сообщила она. – А там, – неопределенное движение в сторону обгоревшего скелета хижины, – мой отец. Только на него страшно смотреть – весь черный, и кожи не осталось, сгорела. А мама – ничего, красивая, – она провела пальцами по твердому лбу и пряди заиндевелых волос.

Странная девочка. Другая бы выла, а эта только смотрит с непонятным выражением да хмурится. А глазами пошла в мать: такие же дымчато-голубые и чистые.

– А ты-то как жива осталась?

Дийк уже понял, что не может просто уйти и оставить ее здесь, в руинах родного селения, среди окровавленных тел. Не зная, что предпринять, он задавал вопросы, дабы протянуть время.

– Я спряталась, и меня не заметили. Я маленькая – меня никогда не замечают.

Почувствовав его растерянность, она сама протянула спасительную соломинку:

– У меня брат в городе служит, в дворцовой охране. До него два дня пути, дорогу я знаю. Если хочешь, можешь меня проводить.

Сказала, словно оказала ему великую милость – усмехнулся про себя Дийк. Пожалуй, ради успокоения собственной совести можно потратить еще пару дней на этот неприветливый – ледяной и кровавый, мир.

– Не буду врать, что очень хочу. Но так и быть. Собери свои вещи – и двинемся. Заночуем в пути – у меня нет желания спать по соседству с уснувшими вечным сном.

– Мне нечего собирать: все, что у меня было, сгорело, все, что есть, – на мне.

Дийк думал, что она будет непрерывно болтать, как все дети, но Наки молчала. Он ожидал нытья, но девочка лишь тихонько сопела, проваливаясь в очередной сугроб почти по пояс. Он не выдержал сам и понес ее на спине, поверх рюкзака. Наки не возражала и, кажется, даже задремала, уткнувшись носом ему в макушку. Он быстро выдохся: девочка казалась невесомой с виду, но только не ее огромный тулуп. Рюкзак немилосердно натирал плечи, ноги все тяжелее вытаскивались из рассыпчатого снежного месива. Поэтому, заметив расщелину между двумя огромными валунами, Дийк устремился туда.

Здесь почти не поддувал ветер, и было гораздо теплее, чем на открытом месте. Дийк сгрузил с себя девочку и уложил на свою крутку. Сам завернулся в одеяло (это была одна из тех редких вещей, что он всегда таскал за спиной и любил трепетно – за теплоту, пушистость и малую промокаемость). Под боком пристроился Гох – идеальная грелка и защитник в одном лице. Рыш тихо и мелодично посвистывал, как делал всегда, перед тем как заснуть.

– А ты серый…

Дийк уже почти отключился, и голос девочки неприятно прорезал слух и сознание.

– О чем ты? – Он приоткрыл набрякшие дремой веки.

Наки сидела, сжавшись в комок под своим тулупом, и не отрывала от него пристальных дымчатых глаз.

– Я замерзла. Хотела перебраться к тебе поближе и поняла, что ты серый. И испугалась. У тебя волосы стального цвета, и глаза тоже. А еще твой зверь – он так странно выглядит, я таких ни разy не встречала.

Дийк вздохнул, покорно и коротко, и отвернул край одеяла, освобождая место рядом с собой.

– Я не причиню тебе вреда. Если б хотел это сделать, не тащил бы на себе так долго. Грейся – ни я, ни мой зверь тебя не съедим. Он меня слушается и вообще – маленькими девочками не питается.

– А откуда он у тебя? – Наки не заставила себя долго упрашивать и свернулась клубочком под его правым локтем, изогнув шею, чтобы по-прежнему пожирать настойчивыми глазами цвета предгрозовых туч.

– Я нашел его очень далеко отсюда. Не в вашем мире, в другом – если ты понимаешь, о чем я. Охотники убили его мать, когда он был совсем крошечным котенком… или все же щенком? – Дийк с сомнением покосился на лохматую голову, уткнувшуюся ему подмышку. Свист потихоньку перетекал в сопение, тяжелые, томно раскинувшиеся лапы с когтями цвета темного янтаря подрагивали. Рыш, как и все его собратья, казался гибридом пса и кота, или, учитывая размеры – волка и снежного барса. – Ну, не важно. Важно, что он был крохотный и я не мог оставить его умирать от голода.

– Бедненький… – Девочка запустила пятерню в густую, с ладонь толщиной, шерсть на загривке зверя, и он заурчал сквозь сон, не открывая глаз.

– Сердится? – опасливо спросила она, но детская ладошка не отпрянула.

– Да нет. Ласку он любит.

– Свистит он здорово, я так не умею… А по характеру он кто: кот или пес?

Дийк улыбнулся про себя: оказывается, в этом мире тоже есть кошки и псы. А он и не знал. Не успел заметить, странствуя по заснеженному безлюдью.

– Должно быть, пес. Если ты имеешь в виду верность. Но с немалой долей кошачьего упрямства и любви к свободе.

– А ты хороший! – неожиданно заключила девочка. – Хоть и серый. Мне с тобой стало спокойно: теперь я знаю, что ты сможешь меня защитить. Тем более, на пару с таким зверюгой… А еще я знаю, кто ты. Ты такой же, как моя сестра.

– Какая сестра?

– Сестра… она…

Но продолжения Дийк не дождался. Наки закрыла глаза и засопела, погрузившись – резко, как прыжок в воду, в крепкий сон.

Сам себя он называл "промиром" – Проходящим Миры. Ни разу ему не встретился человек той же породы, из чего Дийк заключил, что подобные люди рождаются редко – раз в столетие, а то и тысячелетие. Своей родины он не помнил, как не помнил и того времени, когда где-то и с кем-то жил, в одном определенном месте. Самое первое воспоминание, на самом дне памяти: он лежит навзничь на чем-то горячем и шершавом, вроде свежеуложенного асфальта. Перед глазами – ночной небесный свод с мириадами звезд, но отчего-то он не может найти ни одного знакомого созвездия…

Потом он долго брел по пустыне, серой и ровной. Лишь острые известняковые скалы изредка разнообразили унылый пейзаж. Совершенно нагой. Днем было жарко, ночью он сильно зяб. Прошлого он не помнил, но отчего-то знал определенно: мир, по которому он бредет – чужой. Он впервые здесь. Его родное солнце не ярко-белое, с ртутным отливом, а небеса в разгар дня не выцветают до цвета слоновой кости.

Всходило и заходило чужое ртутное солнце, а раскаленная плоская пустыня все не кончалась. Из живого ему попадались лишь насекомые – большие, размером с зайца, белесые, скрипящие сочленениями конечностей, они испуганно отскакивали в сторону на три-пять метров, едва завидев путника. С трудом поймав пару штук, Дийк испытал разочарование: они оказались абсолютно сухими и безвкусными.

(Размером с зайца? Проговорив про себя слово 'заяц' и увидев внутренними глазами это животное, Дийк понял, что вовсе не все он забыл из своего потерянного мира.)

Он уже давно должен был умереть от жажды и голода (и испытывал слабое удивление, отчего все-таки жив) – когда в одну из ночей, по какому-то наитию, обвел вокруг себя круг обломком известняка. А затем крепко зажмурился и от всей души пожелал очутиться в каком-нибудь ином месте…

Весь следующий день они шли. Так же молча. Периодически промир брал девочку на руки, но, когда уставал и опускал ее наземь, она не выказывала недовольства, лишь кусала, кривясь, тонкие губы, взбираясь на очередной сугроб.

– Отчего у вас нет дорог? – хмуро спросил ее Дийк на одном из привалов. – Или хотя бы тропинок?

– Они есть. Занесло снегом, – коротко ответила Наки.

– А ходить по ним и утаптывать снег, видимо, некому, – заключил промир.

Девочка промолчала.

– Буду называть про себя ваш мир – миром занесенных путей.

Она и это проигнорировала, лишь едва заметно дернула верхней губой.

К вечеру они вышли, наконец, на утоптанную тропинку. Она вывела их к лесу и вилась сквозь деревья и кусты, становясь все более широкой, превращаясь в дорогу. Впервые за трое суток Дийк разжег огонь, и они поужинали – чем-то вроде рябчика, добытым шустрым Гохом.

Они сидели напротив друг друга, одинаково улыбаясь теплу пляшущего между ними костра.

– Почему ты так мало съел? – поинтересовалась Наки, обгладывая последнюю косточку. – Мужчина должен есть больше, чем дети. И больше, чем собаки.

– Я могу и вовсе не есть, – он беспечно пожал плечами.

– Врешь.

– Зачем мне врать? Рисоваться перед маленькой девочкой?

Она слегка смутилась.

– И не пить тоже?

– И не пить. Но голод и жажду чувствую. И если долго не ем и не пью, нападает отчего-то тоска – такая странная, вязкая.

Наки примолкла, поглядывая на него с опасливым уважением. Но молчание надоело Дийку за время пути. Когда он был один, тишина не напрягала. Иное дело с кем-то: хотелось нарушить ее – хоть самым пустым разговором.

– Ты сказала, что знаешь, кто я. Что я такой же, как твоя сестра. Может, расскажешь мне о ней?

Девочка помолчала, сделав значительное лицо. Словно размышляла, достоин ли он ее откровений. Затем неторопливо заговорила:

– Моя сестра была замечательной. Мне кажется, она любила меня – играла и разговаривала со мной, когда была дома, в отличие от всех прочих. Хотя и боялась, что это кто-нибудь заметит. Еще она была очень красивой, и все парни в нашем селении заглядывались на нее. Не то что я. Красивых девушек забирают слуги лорда Ротрима для своего господина. Сестра этого очень боялась. Первый раз она ушла в другой мир случайно, от страха – не знала, куда спрятаться, когда всадники лорда рыскали по селению, заглядывая в каждую избу, в каждый хлев и сарай. Потом уже уходила просто так, от скуки или от любопытства. Но всегда возвращалась, потому что здесь был ее дом и родные. А ты куда возвращаешься?

Наки замолчала, ожидая ответа. Блики пламени в распахнутых глазах придавали лицу лукавое выражение.

Дийк не удивился, что она раскусила его. Она была странная, шальная, а такие видят глубже других. А то, чего не могут увидеть, ловят на лету пресловутым шестым чувством.

– Мне некуда возвращаться, я всегда иду только вперед. У меня нет дома.

– Только вперед? А может, по кругу? Дорога, которая никуда не ведет, не может быть прямой.

– И в кого ты такая умная и глубокомысленная? – язвительно поинтересовался промир.

– Трудно сказать… – Наки задумалась, прилежно наморщив лоб. – В сестру, наверное.

– Но даже от очень умных младенцев терпеть нотации я не намерен.

– Я не младенец – этой весной мне исполнится двенадцать, – в голосе ее прозвучала горделивая нотка.

Забавно: выглядела она намного младше – видимо, из-за худобы и маленького роста. Говорила же столь нравоучительно, словно была старше его на полвека.

– И еще я 'звено'. Потому много знаю.

– Какое 'звено'? – не понял промир.

– В цепи хранящих знания. А в том мире, откуда ты родом, разве не принято хранить и передавать знания?

– Я не помню целиком мира, откуда я родом. Но что-то сохранилось в памяти. Знания там хранят и передают книги. Как и во многих иных мирах, где я был. У вас не так? Когда ты с первой секунды нашей встречи стала сыпать умными словечками, я подумал, что ты книжная девочка.

– Книги у нас тоже были. Но давно. Лет шестьсот назад правитель Линц повелел их сжечь. Все – и на ткани, и на дереве, и на бумаге. Если у кого-то находили хоть одну книжку, его казнили с позором: вешали вниз головой над ямой с нечистотами. Но знания нужны – без них не построишь дом, не выкуешь меч, не напишешь ультиматум врагу. Поэтому люди с хорошей памятью образовали цепь хранителей. Меня взяли в 'звенья', потому моя память лучше всех в нашем селении.

– Почетная должность, – пробормотал промир.

– Вовсе нет, – Наки помотала головой. – Просто я не годна ни на что иное: слаба, чтобы от зари до зари работать в поле, а пальцы слишком неуклюжи, чтобы вышивать жемчугом или бисером. И некрасива. Быть наложницей лорда намного почетнее. Сестре, попади она к лорду Ротриму – все бы завидовали. Но ей претила такая участь.

– Ты сказала, что сестра любила тебя, но боялась показывать свою любовь, – припомнил Дийк. – А почему? Разве в любви старшей сестры к младшей есть что-то постыдное?

Наки смерила его взглядом, каким встречают несусветную глупость.

– Но ведь это болезнь! Ее могли отправить на лечение, а хуже этого вряд ли что может быть. Впрочем, я забыла, что ты не наш. В твоем родном мире все может быть иначе.

– Свой родной мир, как уже не раз говорил, я помню смутно, но очень надеюсь, что там иначе. Какую болезнь ты имеешь в виду? Есть болезни, называемые по имени богини любви, но любовь сестер уж никак к ним не относится. Или я чего-то не понимаю?

– Ты многого не понимаешь, как выясняется, – Наки назидательно вздохнула. – Болезнь – когда один человек не может жить без другого. Или относится к нему с повышенным волнением и заботой. У нас это считается очень плохим и стыдным. Каждый, кто заметит такое у своих родственников или соседей, должен доложить в специальную службу. На первый раз просто предупреждают, а уж если человек не справляется со своей болезнью самостоятельно и его уличают снова – отправляют на лечение.

– Интересно… И как же такое лечится?

– Очень просто: разлучают с тем, из-за кого он болеет, и заставляют работать. Изо дня в день, без отдыха делать что-нибудь скучное и монотонное: пахать землю, давить виноград на вино, скоблить посуду… Человек и вправду излечивается – лет через восемь-десять.

– Брр, – промир поежился. – Ну и мирок! Нарочно не придумаешь. Пожалуй, я поменяю его название: вместо 'занесенных путей' пусть будет 'безлюбый'.

– Да пожалуйста. Неужели тебе не встречались хуже? Что-то не верится.

– Встречались, врать не буду. Но я старался в таких не задерживаться подолгу. А как у вас женятся? По расчету?

– Чаще всего по соседству – так удобнее, можно объединить два хозяйства в одно. И еще это надежнее: чтобы не заподозрили, что по любви, не дай бог, или большой симпатии.

– Мне трудно представить, говоря по правде, каково это: жить без единой привязанности в сердце.

– Ты неправ, одна привязанность есть. Даже две: к своему правителю и своему лорду. Каждый должен быть предан только этим двум людям. Всё иное – болезнь.

Дийк промолчал, но лицо его, обычно малоподвижное, выразило крайнюю степень отвращения.

– Кстати, ты забыл представиться. Как тебя величать? – поинтересовалась девочка, поняв, что самое время сменить тему.

– Называй меня Дийк. Правда, это не мое имя.

– Свое истинное имя скрываешь? – усмехнулась она. – Ну-ну.

– Да нет, – усмехнулся он в ответ, отзеркалив. – Просто не знаю. Забыл. Дийком меня называли в самом первом из миров, где обнаружились разумные существа. На их языке это означало "чужой". Я привык: точно и коротко.

– Что ж, приятно познакомиться, Чужой. Но я не закончила свой рассказ о сестре. Так вот, однажды она не вернулась. Но до этого рассказала мне, что нашла мир, прекраснее которого нет во вселенной. Он называется Алуно. Там водятся дивные животные, не злые и не кровожадные. Людей мало, и они никогда не враждуют друг с другом. Любовь там не болезнь, а норма. Поначалу мне было дико слышать такое, но постепенно я стала думать по-иному. То, что прежде казалось пугающим и стыдным, стало тем, о чем грезишь. Любовь в порядке вещей, а болезнью считаются злость, клевета или зависть. Но вылечиваются они просто: от всех болезней там исцеляются, нюхая цветы. Жители Алуно радуются каждому пришлому – ведь он несет в себе целый неизведанный мир, а с собой – массу интересных историй. А смерть в их мире так же легка, как полуденная дремота.

– Таких мест не существует, – с усмешкой отозвался промир. – Я видел сотни миров, и везде одно и то же. Декорации разные, а суть одна. Там, где появляется человек или ему подобное существо, якобы наделенное разумом, следом сразу же приходят раздоры, войны и грязь. И если у кого-то любовь и норма, то норма и ненависть, и предательство, и убийство.

– Я тебе не верю. А ей верю! Сестра говорила, что там летают драконы с крыльями, как у бабочек, лазоревыми и синими. Она звала меня с собой, но тогда я была маленькая и трусливая. И не решилась покинуть дом. Сейчас бы я ушла не задумываясь! Сестра ушла одна и больше не вернулась… А ты можешь попасть в любой мир, какой захочешь?

– Я никогда не загадываю место, в которое попаду. И никогда не был в одном и том же мире дважды, – Дийк отвечал осторожно: ему не нравилось русло, в которое повернул разговор.

Он мог бы многое ей рассказать. Хотя он странствовал из мира в мир без определенных задач и целей, но глаза его были зорки, они схватывали и самое зарождение цивилизаций, и их расцвет, и упадок. И всё со стороны, мимо. Дийк редко задерживался где-нибудь дольше месяца-двух, по местным меркам, опасаясь привязанностей, опутывающих рано или поздно липкой паутиной любое живое и разумное существо. Но всё же из каждого нового места ему хотелось взять по максимуму того, что оно могло дать. Именно поэтому и здешний заснеженный и недобрый мир он не покинул сразу, а долго брел наугад под недовольное сопение Гоха, увязая в снегу.

Дийк мог бы поведать о странном и радостном обстоятельстве: попадая в очередной мир, каким-то необъяснимым образом он начинал понимать местный язык и мог говорить на нем. Правда, акцент оставался – слабый, едва уловимый, и наблюдательный человек мог опознать чужака.

Но промир прикусил готовящиеся вырваться слова, предчувствуя просьбу девочки.

Наки озвучила ее, забормотав быстро и умоляюще:

– Пожалуйста, возьми меня с собой! Это ничего, что ты не знаешь, куда идешь. Мы обязательно найдем с тобой мир, открытый моей сестрой! Я – потому что знаю, каков он, и верю, ты – потому что умеешь открывать двери между мирами.

Дийк запоздало подумал, что, видимо, следовало оставить ее в селении: судя по упрямству и выдержке, она прекрасно добралась бы до города одна. А еще лучше было бы удрать отсюда сразу же по прибытии. Тем более что он терпеть не мог зиму.

Он заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твердо и убедительно, и в то же время спокойно:

– Я не могу этого сделать, Наки. Я не знаю, каков будет мой следующий шаг, куда я попаду завтра или через неделю. Быть может, это окажется мир с гигантскими кровожадными чудовищами или эпидемией смертельной болезни. Я не хочу брать на себя ответственность за чужую жизнь. Тем более, столь юную. Также не хочу привязываться к тому, кого могу в любой момент потерять.

Выслушав его и болезненно дернув щекой, девочка заговорила еще торопливее и горячее: