Любимая ошибка Бога

– Ты идёшь так, будто выбираешь, кого убить первым.

– Значит, они хорошо понимают язык тела, – хмыкнул демон.

Элиан хотел улыбнуться, но улыбка не дошла до губ. Он только опустил взгляд на пыльную дорогу и продолжил идти.

Дальше Люциан шёл рядом, не забегая вперёд и не отставая. Подстраивался под шаг Элиана и старательно не замечал пальцев, до белизны сжимавших край плаща.

Миновав площадь и узкий проход между домами, они остановились у невысокой двери. Элиан привёл их сюда без единой заминки, хотя вряд ли сумел бы объяснить дорогу. За дверью кто-то шептал.

Элиан поднял руку, но пальцы застыли в нескольких сантиметрах от дерева. За дверью его ждали не только ученики – там снова был вчерашний холм, крест и последний взгляд Джошуа. Люциан перевёл глаза с замершей руки на его лицо.

– Передумал?

Элиан не повернулся. Большой палец тёр край ногтя – движение маленькое, почти незаметное.

– Нет, – уверенно ответил он.

– Тогда стучи.

– Я не знаю, захотят ли они видеть меня сейчас.

Люциан нахмурился:

– Они?

Элиан медленно опустил руку. Край плаща дрогнул между его пальцами.

– Я стоял там.

– И?

– И ничего не сделал.

Люциан хотел ответить резко. Джошуа сам попросил. А если Элиан сейчас возьмёт на себя вину всего холма, придётся вытащить этого упрямого смертного из покоя и заставить объяснить ему основы разумного распределения ответственности. Но Элиан дышал едва слышно. Поэтому Люциан сказал иначе:

– Они тоже ничего не сделали.

Элиан наконец посмотрел на него.

– Это должно помочь?

– Нет, – Люциан чуть дёрнул плечом, будто сам был недоволен тем, насколько серьёзно прозвучал. – Это должно напомнить, что ты не единственный, кто сегодня ищет, куда деть вину.

Внутри что-то упало. Послышался всхлип. Элиан закрыл глаза, а Люциан постучал вместо него. Ангел резко обернулся:

– Люциан.

– Поздно, – сказал тот и убрал руку от двери так спокойно, будто не сделал ничего особенного.

Шёпот оборвался. Кто-то подошёл к двери, но засов не тронул.

– Кто там? – спросил мужской голос.

Элиан вдохнул, но голос не появился. Люциан уже собирался ответить за него, когда ангел остановил его жестом.

– Это я, – сказал Элиан.

За дверью стало ещё тише.

– Кто? – голос с той стороны дрогнул.

Элиан сглотнул. Пальцы его сжались на краю плаща, но он выдавил:

– Элиан.

За дверью резко вдохнули. Засов отодвинулся, створка приоткрылась на ладонь.

Мужчина внутри за ночь словно постарел на несколько лет. Глаза покраснели, борода растрепалась, на щеке отпечаталась складка ткани. Увидев Элиана, он побледнел и распахнул дверь.

– Ты жив, – выдохнул он.

Элиан кивнул очень коротко и сказал:

– Да.

Мужчина перевёл взгляд на Люциана и сразу напрягся. Пальцы на двери сжались, будто он готов был захлопнуть её обратно.

Элиан чуть повернулся, закрывая Люциана плечом. Защита была бессмысленной – и оттого особенно дорогой.

– Он со мной.

Люциан едва заметно усмехнулся:

– Какая честь.

Элиан не обернулся, но локтем слегка задел его руку. Не больно. Предупреждающе. Люциан послушно замолчал, хотя по лицу было видно, что делает он это исключительно из великодушия.

Мужчина всё ещё смотрел на него с недоверием, но в конце концов отступил.

– Входите, – сказал он и тут же оглянулся вглубь дома, будто боялся, что остальные услышат слишком много.

Внутри было душно: в маленькой комнате набилось слишком много людей. Одни сидели на полу, другие жались к стене; у окна кто-то поминутно отдёргивал занавеску.

Женщина в углу гладила большим пальцем один и тот же сгиб ткани. Молодой парень у стола прятал лицо в руках; его плечи дрожали. Когда вошёл Элиан, разговоры оборвались.

На пороге ангел задержался. К нему повернулись сразу все – даже женщина перестала тереть ткань. Люциан услышал короткий вдох и встал у его плеча, словно в тесной комнате просто не нашлось другого места.

– Я не знаю, что вам сказать, – признался он.

Мужчина у двери провёл ладонью по бороде. Из дальнего угла послышался всхлип; его тут же попытались заглушить кашлем. Женщина с тканью опустила голову.

Парень у стола поднял голову. На щеке отпечатался край рукава, глаза опухли, но злость в них ещё держалась.

– Мы думали, ты знаешь.

Элиан посмотрел на него.

– Нет.

Парень сжал пальцы на краю стола.

– Ты ведь был рядом с ним.

– Был.

– Тогда скажи, что теперь.

Элиан опустил взгляд на ладони. Большой палец дрогнул и ногтем царапнул кожу. Красивый ответ так и не прозвучал.

– Теперь вам больно, – сказал он наконец. – И будет больно ещё долго.

Парень резко выдохнул:

– Это всё? – кто-то попытался положить ему руку на плечо, но он дёрнулся и сбросил её. – Он говорил, что ты не такой, как остальные. Что ты поймёшь. Что ты... – голос сорвался, и он зло вытер лицо рукавом. – Ты мог что-то сделать?

Разговоры оборвались. Люциан поднял глаза. Элиан стоял неподвижно.

– Мог, – сказал он.

Парень застыл: честного ответа он не ожидал. Люциан коротко отвёл глаза.

– Элиан.

Ангел чуть повернул голову, но не посмотрел на него.

– Мог, – повторил он. – Я мог остановить людей. Мог сломать кресты. Мог убить тех, кто держал молоты. Мог сделать так, чтобы никто на том холме больше не поднял руки.

Парень побледнел. Кто-то прошептал молитву. Голос Элиана не дрогнул, зато с лица уходил цвет.

– Я мог многое. Больше, чем должен был. Больше, чем он хотел.

Женщина у стены подняла голову. Ткань в её руках смялась.

– Почему не сделал? – В её голосе не было ненависти, только надежда, что причина окажется достаточно большой, чтобы выдержать её горе.

Элиан прикрыл глаза и ответил:

– Потому что он попросил меня не становиться тем, кто решает за всех.

В комнате зашептались. Кто-то повторил: «Попросил», – так тихо, будто проверял слово на прочность. Они ждали причины, после которой холм перестанет быть бессмысленным. Элиан её не принёс. Ученик у окна первым нарушил молчание:

– Мы убежали.

Элиан открыл глаза и переспросил:

– Что?

Мужчина отдёрнул занавеску, проверил пустую улицу и только потом повернулся к ним.

– Когда его взяли. Я ушёл. – Он обхватил себя за локти. – Сначала один переулок, потом второй. Всё думал: сейчас остановлюсь, вернусь. Не остановился.

Другой ученик глухо сказал:

– Мы все испугались.

Женщина у стены уронила ткань на колени.

– Он знал. – Она вытерла нос тыльной стороной ладони. – Ещё за ужином смотрел на нас так, словно уже простился. Не говори, что ты не заметил.

Парень у стола резко выдохнул и отвернулся:

– Это не помогает.

– Я и не пытаюсь помочь, – огрызнулась она и тут же закрыла рот ладонью. – Прости. Я только... Он знал, какие мы.

Элиан долго смотрел на неё. Джошуа тоже умел говорить вещи, после которых не становилось легче, зато становилось труднее лгать себе.

– Он не хотел, чтобы вы шли за ним на смерть. Ни ради него, ни ради красивого рассказа о вашей верности, – сказал Элиан.

Женщина закрыла глаза и кивнула:

– Он бы так сказал.

– Да.

– А ты? – Парень ткнул подбородком в сторону Элиана.

Элиан растерялся:

– Я?

– Ты ведь не убежал.

Элиан сжал губы. Люциан знал это движение: ангел удерживал ответ, который самому было страшно услышать.

– Я стоял, потому что он попросил.

– А если бы не попросил?

Элиан промолчал. Парень отвёл взгляд.

Кто-то зачерпнул воду из кувшина. Чаша стукнула о край, несколько капель попали женщине на колени. Она взяла её обеими руками и не стала пить.

Элиан всё ещё стоял. Колени под плащом дрогнули один раз, потом второй. Никто, кроме Люциана, не смотрел вниз.

– Сядь.

Элиан повернул голову не сразу, словно услышал голос издалека:

– Что?

Люциан ногой подвинул к нему низкую скамью:

– Сядь. Пока тело не приняло решение за тебя.

Несколько учеников недоумённо уставились на него. Парень у стола нахмурился, но на возмущение сил не осталось. Элиан прикрыл глаза:

– Люциан, не сейчас.

– Сейчас. – Люциан встал перед ним, закрывая от большей части комнаты. – Упадёшь – они ещё решат, что небеса посылают новый знак. Сил объяснять им обратное у меня нет.

Элиан посмотрел на него слабо, почти укоризненно:

– Ты невозможен.

– Жалобы принимаю после заката. Сядь.

Элиан продержался ещё несколько секунд и сел. Скамья скрипнула; ангел тут же упёрся локтями в колени, словно именно так и собирался устроиться. Люциан остался у стены рядом. Парень за столом теперь смотрел на него.

– Кто ты? – спросил он хрипло.

– Сегодня? – Люциан поднял бровь. – Плохой собеседник.

Элиан заговорил прежде, чем парень успел переспросить.

– Друг, – сказал он, не поднимая глаз.

Люциан отвернулся к окну. За мутным стеклом кто-то прошёл, прижимая к груди корзину. Смотреть туда было проще. После всего Элиан мог назвать его как угодно, а выбрал «друг» – коротко, буднично, без скидки на прошлую ночь.

– Сомнительная характеристика, – сказал он сухо.

Элиан поднял на него покрасневшие глаза. На нижней реснице всё ещё держалась пыль.

– Подходит.

– Тебе виднее.

– Иногда, – тихо ответил Элиан.

Женщина у стены наконец отпила воды и поморщилась, словно та оказалась горькой.

– Он говорил о тебе, – сказала она.

Элиан медленно повернулся к ней.

– Кто?

– Джошуа. О тебе. Не по имени. – Женщина вытерла щёку краем покрывала. – Сказал, что знает одного упрямца, который пытается удержать весь мир голыми руками. А потом злится на мир, когда у него ломаются пальцы.

Элиан побледнел. Люциан заметил, как пальцы ангела сжались на краю плаща.

– Что он говорил? – спросил Элиан беззвучно.

Женщина всхлипнула и неожиданно улыбнулась:

– Ещё он сказал: «Когда-нибудь этот идиот поймёт, что рядом можно стоять, а не только спасать». Его слова. Не мои.

Элиан закрыл глаза. Люциан отвернулся к окну: даже после смерти Джошуа умудрялся вмешиваться в чужие разговоры.

– Он ошибался, – сказал Элиан.

Женщина снова разгладила ткань на коленях.

– В тебе он не ошибся. Он редко ошибается в людях.

Элиан открыл глаза.

– Я не человек.

– Он знал, – сказала женщина. – Это ему не мешало.

Элиан сжал край плаща; ткань натянулась между пальцами. Люциан, сам не заметив движения, накрыл их ладонью. Элиан вздрогнул.

Отступить следовало сразу. Люциан опоздал: Элиан повернул ладонь и на мгновение сжал его пальцы. Совсем слабо. Этого хватило, чтобы Люциан остался на месте.

Женщина заметила и опустила глаза в чашу. Элиан выдохнул.

– Он знал, что вы испугаетесь, – сказал Элиан. – И всё равно хотел, чтобы вы остались живы. Не образцово верными. Живыми.

Парень у стола зло вытер лицо рукавом.

– А если мы не знаем, как жить дальше? Что нам теперь делать?

Элиан открыл рот и закрыл. Люциан подождал, но ответа не появилось.

– Поесть.

Теперь смотрели уже на Люциана. Демон продолжил, уверенно кивнув:

– Для начала. Со вчерашнего дня здесь хоть кто-нибудь ел? Нет? Вот и перестаньте придумывать смерть на пустой желудок. Она от этого умнее не станет.

Элиан медленно повернул к нему голову.

– Люциан.

– Что? – он пожал плечом, хотя плечи у него были напряжены. – Он спросил, что делать. Я дал реалистичный ответ.

Женщина у стены вдруг рассмеялась – коротко, надломленно – и тут же заплакала. После этого первого неуместного смеха люди наконец смогли нормально вдохнуть.

Мужчина, открывший им дверь, поднялся, постоял в нерешительности и достал с полки завёрнутый в ткань хлеб.

– У нас есть немного, – сказал он.

– Вот, – Люциан кивнул на него. – Уже почти стратегия.

Парень у стола посмотрел на хлеб так, будто это было что-то неприлично обычное для такого дня, и сказал:

– Я не хочу есть.

– Никто и не ждёт от тебя восторга, – отозвался Люциан. – Просто жуй.

Элиан посмотрел на него с укоризной, за которой пряталось тепло. Люциан тут же захотел отвернуться.

– Что? – спросил он.

Элиан чуть покачал головой:

– Ничего.

– Опять?

– Мне можно.

– Почему?

Элиан едва заметно улыбнулся:

– Люди так делают.

Люциан прикрыл глаза.

– Не нужно было этого говорить.

– Да, – сказал Элиан мягко.

– Не привыкай.

– Поздно.

Люциан хотел ответить, но женщина уже разламывала хлеб. Руки дрожали, крошки сыпались на колени, а куски переходили из ладони в ладонь. Кто-то взял сразу, кто-то сперва отказался. Парень у стола долго вертел свою часть, затем отломил кусочек и положил в рот. Элиан молча следил за ним.

В тот день ничего чудеснее этого хлеба не случилось.

Они остались до вечера. Люди плакали, надолго замолкали, выходили во двор и возвращались оттуда так, словно снова не нашли Джошуа за углом.

Элиан почти не говорил: отвечал, когда мог, или садился рядом с теми, кому этого было достаточно. Люциан держался у стены, мрачный и недовольный собственной вовлечённостью. Стоило кому-нибудь слишком настойчиво требовать от Элиана невозможного, демон поднимал глаза – и вопрос обычно иссякал сам.

Ближе к вечеру женщина у стены подошла к Элиану и остановилась на полпути, так и не решившись коснуться.

– Ты придёшь ещё?

– Если вы захотите.

– Захотим.

Парень у стола, всё ещё крутивший в пальцах крошку хлеба, бросил взгляд на Люциана и спросил:

– А он?

Люциан усмехнулся уголком губ:

– Я умею слышать, когда говорят обо мне.

– Он тоже придёт? – спросил парень, игнорируя реплику демона.

Элиан посмотрел на Люциана. Тот уже почти сказал «нет». Он не должен был ходить к чужим скорбящим смертным, не должен был становиться частью их маленьких комнат, хлеба, плача и вины. Но Элиан не просил. Просто ждал, что он выберет сам.

Люциан отвёл взгляд и наконец ответил:

– Если понадобится.

Парень кивнул, словно этого почему-то оказалось достаточно.

Когда они вышли, город уже темнел. Элиан шёл медленно, и Люциан не спрашивал, как он себя чувствует: это был бы глупый вопрос. Вместо этого он просто держался рядом и один раз, когда ангел споткнулся на неровном камне, молча подставил руку. Элиан опёрся не сразу. Но опёрся.

– Ты сегодня был добрее, чем хотел, – сказал он.

– Не распространяй слухи.

– Я видел.

– У тебя был тяжёлый день. Зрение могло пострадать.

Элиан повернул к нему лицо. В сумерках оно казалось ещё бледнее, но в глазах уже не было той бездонной белой пустоты, что вчера у креста.

– Спасибо, – искренне поблагодарил ангел.

– Не за что.

– Есть за что.

– Тогда не порть момент благодарностью.

У дорожки между домами Элиан остановился и посмотрел сначала на свою дверь, потом на дверь Люциана:

– Я не хочу сегодня быть один.

У Люциана почти незаметно перехватило дыхание.

– Тогда не будь, – с притворным раздражением ответил он.

– Это приглашение?

– Это констатация возможности.

– Ужасная формулировка.

– Лучшая из доступных.

Элиан едва улыбнулся и неловко спросил:

– Я зайду?

Люциан хотел сказать что-нибудь про вечное нарушение границ, чужие чашки, нормальные правила поведения и про то, что раньше у него разрешение вообще не спрашивалось. Вместо этого открыл дверь шире:

– Заходи, мой сомнительный ангел.

Элиан замер на пороге.

– Мой? – тихо переспросил он.

Люциан сохранил лицо только чудом.

– Сомнительный тебя не смутило?

– Смутило.

– Вот на нём и сосредоточься.

Ночь впереди не обещала покоя. Но хотя бы на этот раз никто из них не остался по другую сторону дорожки.

Первые дни после Джошуа шли как попало. Ученики забывали закрыть дверь, дважды ставили на стол чашу для человека, которого уже не было, и путались, наступил новый день или всё ещё тянется вчерашний.

Элиан продолжал приходить к ним, хотя порой сил не хватало даже выйти за порог. В такие дни Люциан открывал дверь раньше, чем он успевал постучать, и молча отходил в сторону.

Первые недели Люциан приносил воду с лицом существа, которому кувшин нанёс личное оскорбление. Хлеб неизменно оказывался «лишним», плед – «не на своём месте». Элиан принимал всё без споров. Только однажды, когда Люциан подтянул ткань ему на плечо, спросил:

– Люди так делают?

Люциан немедленно выпустил плед.

– Иногда. Обычно потом отрицают.

– Понятно.

В доме учеников говорили не о будущем, а о мелочах. О том, как Джошуа забывал поесть и отдавал свою долю тому, кто сидел ближе. Как однажды спорил с торговцем из-за двух монет, а потом вернулся и отдал три. Как смеялся беззвучно, запрокинув голову. Пока эти подробности помнили, он оставался человеком, а не гладкой фигурой для чужих молитв.

Элиан слушал, пока не начинал слишком долго смотреть в одну точку. Тогда Люциан перебивал рассказчика вопросом о воде, открывал окно или объявлял, что у скорби отвратительный вкус и её следует заесть хлебом. Его ругали. Потом всё равно ели.

Первый настоящий смех случился из-за истории о сандалии, которую Джошуа потерял в грязи и до вечера скрывал это от всех. Рассказчик засмеялся, испугался собственного голоса и замолчал. Через секунду засмеялась женщина у стены. К вечеру смех снова сменился слезами, но теперь люди знали, что одно другому не мешает.

Через несколько месяцев в комнате снова спорили о пустяках. Кто-то приходил с новостями, кто-то – с ребёнком на руках, один из учеников однажды проспал почти всю встречу и не попросил прощения. Джошуа вспоминали всё равно. Просто не каждую минуту. Элиан привыкал к этому медленнее остальных.

Он замолкал, услышав интонацию Джошуа в чужом голосе, отводил глаза от сложенных крест-накрест брёвен, иногда исчезал на несколько часов и возвращался с пылью на одежде. В такие вечера Люциан не спрашивал, где он был.

Зато Люциан больше не уходил первым. Порой желание сбежать ещё выдавало себя взглядом на дверь и резкостью в голосе, но демон оставался: в соседней комнате, у окна или на крыше, откуда было видно, если Элиан выйдет один.

– Ты ждал, – сказал однажды Элиан, застав Люциана на крыше после того, как тот три часа просидел на одном месте.

Люциан посмотрел на него так, словно ещё немного – и кто-нибудь лишится права задавать вопросы.

– Я изучал городскую архитектуру, – парировал он, переводя взгляд на соседний дом.

– Три часа?

– Твоя вера в скорость моего анализа оскорбительна.

Элиан впервые не стал делать вид, что поверил. Рассмеялся и сел рядом – достаточно близко, чтобы Люциан заметил, и достаточно далеко, чтобы позволить ему притвориться.

С годами о Джошуа заговорили люди, никогда с ним не встречавшиеся. Они знали точные слова, которые он якобы произносил в одиночестве, описывали выражение его лица на холме и без запинки объясняли, зачем ему понадобилась собственная смерть. Настоящие воспоминания были куда менее складными и потому постепенно проигрывали.

Через несколько лет на рынке Элиан услышал, как женщина уверяла соседку: Джошуа сам выбрал крест и взошёл на холм с улыбкой. Даже боль будто принял с благодарностью – ради великого знака.

Элиан остановился; Люциан едва не врезался ему в спину.

– Нет, – сказал Элиан.

Женщина осеклась с открытым ртом. Люциан едва слышно выругался.

– Элиан, – предупредил он.

Элиан не посмотрел на него.

– Он боялся. Просил воды. У него дрожали руки. – Элиан говорил тихо, но торговка у соседнего прилавка уже прислушивалась. – Не делайте из его смерти украшение.

Женщина прижала корзину к животу.

– Я... я только повторила...

– Знаю.

Элиан только тогда, кажется, услышал рыночный гул вокруг. Люциан коснулся его локтя.

– Пойдём, – сказал Люциан.

– Они не имеют права.

– Не имеют.

– Тогда почему?

– Потому что люди боятся живых людей больше, чем мёртвых символов.

Боль в глазах Элиана заставила Люциана почти пожалеть о правде. Почти.

– Он был человеком, – произнёс Элиан.

– Да.

– Они забудут это.

Люциан не стал лгать.

– Некоторые.

Элиан закрыл глаза:

– А остальные?

Вокруг торговались за рыбу, спорили о цене ткани, смеялись и тащили детей за руки. Рынок жил слишком громко для места, где только что задели чужую рану.

– Остальные будут помнить, пока смогут, – сказал он. – А потом придут те, кто будет помнить их.

Элиан помолчал.

– Этого мало.

– Да.

– Ты ужасно утешаешь.

– Зато последовательно.

Позже так и вышло. Одних учеников рано забрали болезнь, чужая рука или обычная человеческая хрупкость, которую Элиан всякий раз принимал как личное оскорбление мироздания. Другие прожили долго, обзавелись семьями. Кто-то ушёл подальше от мест, где всё напоминало о Джошуа; кто-то остался и рассказывал, пока голос не состарился, руки не задрожали, а молодые не подхватили услышанное.

Элиан приходил, когда мог. Сначала дверь открывали те же лица. Потом рядом с ними появились взрослые дети, которых он помнил младенцами. Ещё позже незнакомый мужчина назвал себя учеником женщины с покрывалом – и Элиан понял, что её самой уже нет. Он кивал новым людям, выслушивал незнакомые истории о Джошуа и всякий раз искал среди собравшихся тех, кто давно умер. Ученики умерли. Последователи остались.

Вслух он заговорил об этом на крыше старого дома, уже в другом городе. Ночь была тёплой; снизу доносились музыка, ссора из-за закрытой лавки и детский визг. Люди там не знали ни Джошуа, ни тех, кто сидел в душной комнате после его смерти.

– Их больше никого нет, – сказал Элиан.

Люциан сидел рядом, вытянув одну ногу, и смотрел на улицу, где двое детей спорили из-за деревянной игрушки.

– Я заметил, – сказал Люциан. Элиан не улыбнулся. – Неудачно. Прости.

– Нет, ты прав.

– Я всё равно предпочёл бы ошибиться.

Элиан опустил взгляд на свои руки.

– Мужчина у окна. Женщина с тканью. Тот злой парень за столом – он до старости сердился тем же голосом. – Элиан провёл ладонью по колену, словно стирал пыль. – Я помню, где каждый сидел. А теперь даже дома того нет.

Люциан молчал, потому что слов было недостаточно.

– А последователи остались, – продолжил Элиан. – Люди, которые никогда его не видели, говорят о нём так, будто он всё ещё рядом.

– Иногда это неплохо.

Элиан посмотрел на него:

– Ты правда так думаешь?

Люциан ответил не сразу:

– Думаю, если мёртвого человека всё равно не оставят в покое, пусть хотя бы часть тех, кто говорит о нём, пытается жить лучше.

Элиан чуть усмехнулся:

– Это почти доброе замечание.

– Не оскорбляй меня.

– Прости.

– Не выглядишь раскаявшимся.

– Я учусь у тебя.

Люциан фыркнул, не удержав улыбки.

Внизу дети наконец поделили игрушку – так неудачно, что оба остались недовольны, но никто не заплакал. Элиан следил за ними, пока они не скрылись за углом.

– Я боялся, что когда они умрут, он исчезнет окончательно, – сказал он.

– А теперь? – спросил Люциан.

Элиан не отвечал. Ветер бросил красную прядь ему на лицо. Люциан поднял руку, но остановился на полпути. Элиан заметил и мягко улыбнулся.

– Теперь не знаю. Иногда кажется, что он исчезает сильнее именно тогда, когда о нём говорят так много. А иногда кто-то делает что-то маленькое – делится хлебом, защищает слабого, остаётся рядом с тем, кто испугался, – и я думаю: нет. Вот он. Не весь. Но что-то осталось.

Люциан опустил взгляд и пробормотал:

– Значит, не зря.

– Что?

– Он просил тебя не ломать мир.

Элиан замолчал. Решение Джошуа по-прежнему причиняло боль, но теперь в этой боли появился смысл, с которым можно было жить.

– Не зря, – повторил Элиан.

Люциан всё-таки убрал прядь с его лица – быстро, почти сердито, словно волосы Элиана совершили личное преступление. Элиан не пошевелился.

– Это тоже люди так делают? – спросил он тихо.

Люциан замер и с явным запозданием убрал руку.

– Люди постоянно делают что-то руками. Невозможно всё классифицировать.

Элиан улыбнулся чуть шире:

– Понятно.

– Опять.

– Ничего мне не понятно.

– Уже лучше.

Мы с Люцифером долго спорили, стоит ли писать это так спокойно.

Не спорили. Я сказал, что если после всего ты снова распишешь страдания на десять страниц, читатели утонут раньше Потопа.

Грубо.

Практично.

Иногда мне кажется, ты слишком много общался с Люцианом.

А мне кажется, это пошло мне на пользу.

Спорно.

Но в одном Люцифер был прав: после Джошуа их история не стала легче, зато в ней появилось больше воздуха. Боль не ушла – она лишь перестала быть единственной связью с тем временем. Элиан учился помнить Джошуа не только у креста, Люциан – оставаться не только тогда, когда его звали вслух.