
Полная версия:
Предатель. Право на жизнь
Причину не объяснили. Утром пришла Раиса и просто сказала:
— Собирайтесь. Вас переводят.
— Куда? Почему?
— В связи с изменением графика наблюдения. Это временно.
Анна собрала свои немногочисленные вещи: халат, ночную рубашку, тапочки, дневник. Дневник она спрятала в складках одежды.
Её провели длинным коридором, которого она раньше не видела. Здесь было тише, и воздух казался холоднее. На стенах никаких картин, только бледно-зелёная краска и редкие указатели без надписей. Палата, в которую её привели, оказалась почти такой же, как прежняя, но окно выходило не в парк, а на внутреннюю стену — глухую каменную кладку без единого проёма.
— Почему сюда? — спросила Анна. — Здесь даже из окна ничего не видно.
— Зато тихо, — ответила Раиса. — Располагайтесь.
И вышла, заперев дверь.
Анна осталась одна. Она осмотрелась. Палата была чуть меньше предыдущей, но также хорошо обставлена. Две кровати, кресло, стол, телевизор, отдельная ванная. Всё то же самое и всё-таки что-то было не так. Она не сразу поняла, что именно. А потом заметила: на окне, под верхней рамой, были установлены дополнительные крепления. Как будто кто-то пытался открыть его раньше, и теперь приняли меры. Здесь не было даже привычного обзора парка: изоляцию усиливали постепенно, рассчитывая, что она привыкнет.
Анна подошла к двери и долго прислушивалась. За ней стояла такая плотная тишина, что даже собственное дыхание казалось слишком громким.
Вечером, когда Раиса принесла ужин, Анна спросила:
— В этом прежнем крыле кто-нибудь ещё есть? Пациентки?
— Конечно, — невозмутимо ответила Раиса. — Клиника большая.
— Я хочу с ними познакомиться.
— Это исключено. У нас карантинный режим.
— Какой ещё карантин? — Анна повысила голос. — Вы мне об этом не говорили!
— Спокойнее, Анна. Вам вредно нервничать.
Раиса вышла и заперла за собой дверь.
Той ночью Анна не спала. Она сидела в темноте и прислушивалась к звукам клиники. Где-то далеко хлопали двери. Работал лифт. Раздавались шаги. Потом всё стихло.
И вдруг послышался женский голос. Негромкий, но отчётливый. Где-то совсем рядом, может быть, в соседней палате. Женский голос. Анна не могла разобрать слов, но тон звучал отчаянно, торопливо, срывался на плач. Потом раздался спокойный и увещевающий мужской голос. Женщина вскрикнула и резко замолчала. Анна замерла, боясь дышать. Сердце бешено колотилось. Она ждала продолжения. Но больше ничего не было слышно.
Утром она спросила у Раисы:
— В соседней палате кто-то есть?
— Нет, палата пустует.
— Я слышала голоса ночью.
Раиса посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вам следует больше отдыхать, Анна. Беременность может вызывать слуховые иллюзии.
— Я не сумасшедшая.
— Я и не говорю, что вы сумасшедшая. Я говорю: отдыхайте.
Она ушла. Анна осталась стоять посреди палаты, сжимая кулаки. Она знала, что ей не показалось. Женщина в соседней палате действительно была. И она кричала. А теперь её нет. Что с ней сделали?
∗ ∗ ∗
На тридцать пятый день Анна впервые нарушила правила.
Она знала, что после десяти вечера двери блокируются. Но она также знала, что в девять сорок пять Раиса обходит палаты и проверяет, всё ли в порядке. Иногда она задерживалась у кого-то из пациенток на минуту-другую. Анна рассчитала: если она выскользнет в коридор ровно в тот момент, когда Раиса будет в дальнем конце, у неё будет несколько минут.
План был прост. Дверь отпиралась изнутри с помощью электронного замка. Код она не знала. Однако за три дня наблюдений она увидела, как Раиса пользуется сервисной клавиатурой с одной и той же комбинацией, и запомнила последовательность: 3-7-1-4-0. Анна понимала: стоит начальству обнаружить попытку выхода, код немедленно изменят.
В ту ночь, когда в коридоре стихли шаги Раисы, Анна подошла к двери, приложила ухо к щели. Тишина. Она набрала на панели: 3, 7, 1, 4, 0. Замок щёлкнул. Дверь открылась.
Анна замерла, не веря себе. Потом осторожно выглянула. Коридор был пуст. Мягкий свет лился из потолочных плафонов. Она сделала шаг, другой. Она не знала, куда идти. Важно было найти лестницу, запомнить планировку и проверить путь к выходу; расспрашивать персонал после всего услышанного было бессмысленно. Она двинулась влево, туда, откуда ночью слышала голоса. Дверь соседней палаты была приоткрыта. Анна заглянула внутрь.
Палата была пуста. Кровать застелена. На столике стакан с водой. В ванной свет. Анна прислушалась, ни звука. Она хотела уже идти дальше, когда заметила на полу возле кровати что-то маленькое. Наклонилась. Это была простая пластмассовая заколка, с обломанным зубчиком.
В конце коридора послышались шаги. Анна вздрогнула, сунула заколку в карман халата и быстро, стараясь не шуметь, вернулась к своей двери. Закрыла её. Замок щёлкнул снова. Она стояла в темноте палаты, тяжело дыша. Через минуту шаги стихли. Раиса прошла мимо и не заметила ничего.
Анна села на кровать и разжала ладонь. На коже лежала простая пластмассовая заколка с обломанным зубчиком — маленький след чужой жизни, которой в этой палате будто никогда и не было. Анна не знала, что произошло с соседкой, но теперь уже не могла убедить себя, что женщины исчезают случайно, а слова «под списание» — всего лишь грубый профессиональный жаргон.
Той ночью Анна сделала в дневнике одну запись: «Я не сумасшедшая. Я уйду отсюда раньше, чем они успеют со мной что-нибудь сделать». Заколку она спрятала под подкладку халата. Маленькая сломанная вещица ничего не доказывала, но после чужого крика ей необходимо было сохранить хоть что-то настоящее.
∗ ∗ ∗
На сорок пятый день она услышала разговор, который всё расставил по местам.
Ночь была душной, несмотря на конец августа за окном. Анна проснулась от собственного сердцебиения и долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, подошла к двери и замерла.
За дверью тихо разговаривали двое. Голоса были женские. Один она узнала сразу, это была Раиса. Второй принадлежал кому-то помоложе, возможно, другой медсестре.
— …объект триста четырнадцать, — говорила Раиса. — Муж привёз полтора месяца назад. Беременность ещё только в первом триместре.
— А что с ней?
— Оформлена по стандартному протоколу. Отец не заинтересован в сохранении матери. Заказ на ребёнка уже оплачен. Семья Васильевых. Они ждут.
— Мать?
— Под списание после родоразрешения. Оформят «осложнения», свидетельство о смерти. Муж получит бумаги и долю в бизнесе.
Анна затаила дыхание и прижалась плечом к холодной двери. Любой случайный звук мог выдать её, но она уже не смогла бы отойти, даже если бы захотела.
— Ребёнка сразу передадут? — спросила вторая.
— Да. Как только родится, оформят как рождённого другой матерью. Суррогатная программа, документы готовы. Биологическая мать в это время будет уже «покойницей».
— Понятно. А она сама знает?
— Что ты, — усмехнулась Раиса. — Конечно, нет. Она думает, что лежит на сохранении. Все они так думают. До последнего.
Голоса начали удаляться. Анна стояла, вцепившись в ручку двери. Перед глазами всё плыло. Это она триста четырнадцатый объект. Её муж привёз. Он не заинтересован в сохранении. Не просто отдал в клинику, не просто перестраховался. Он заказал её смерть и продал их ребёнка.
Колени её ослабли. Анна опустилась на пол, прижимаясь спиной к холодной двери. Её ребёнок не продолжатель рода, а просто товар. А она сама помеха. Пятьдесят процентов акций. Право вето. Вопросы, которые она начала задавать. Всё сходится.
Анна зажала рот ладонью. Крик рвался наружу, но она не могла издать ни звука. Если она закричит, они поймут, что она знает. И тогда её запрут навсегда. Или хуже: ускорят процесс.
Она просидела на полу до рассвета. Когда за окном начало сереть, она поднялась. Глаза у неё были сухими. Внутри что-то перегорело. Страх, который мучил её последние недели, исчез. Его место заняло другое чувство.
Она не будет ждать родов. Она не отдаст ребёнка чужим людям. Она не умрёт, чтобы Сергей получил свои акции.
ГЛАВА 4. ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ
На следующее утро Анна проснулась с ощущением, что прежней жизни больше нет. Она лежала, глядя в потолок, и снова и снова перебирала в уме услышанное ночью. «Объект триста четырнадцать». «Муж не заинтересован в сохранении матери». «Оформят осложнения». «Заказчики ждут».
Ещё вчера она не могла представить, что её муж, человек, с которым она прожила три года, с которым вместе вела дело отца, способен на такое. Сегодня это знание лежало в груди камнем, и она уже не пыталась его вытолкнуть. Она приняла его. И приняла решение. Когда Раиса принесла завтрак, Анна встретила её лёгкой улыбкой.
— Доброе утро, — сказала она мягко. — Что у нас сегодня?
Раиса чуть замешкалась, привыкшая к настороженным взглядам и коротким вопросам. Анна видела, как медсестра украдкой изучает её лицо, словно пытается решить, не скрывается ли за приветливостью очередная просьба выпустить её из палаты.
— Каша овсяная, чай травяной, творог. И витамины.
— Спасибо. — Анна взяла поднос. — Вы знаете, я, кажется, действительно устала нервничать. В последние дни была сама не своя. Гормоны, наверное.
— Вполне возможно, — осторожно согласилась Раиса. — Беременность часто даёт эмоциональную нестабильность.
— Я больше не буду задавать глупых вопросов. Просто хочу, чтобы всё прошло хорошо.
Раиса посмотрела на неё внимательнее, и в её бесцветных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Анна спокойно выдержала этот взгляд, хотя под столом всё ещё сжимала ладонь в кулак. Пусть думают, что она наконец усвоила правила.
— Это правильный подход. Чем спокойнее мать, тем здоровее ребёнок, — сказала медсестра и вышла.
Анна дождалась, пока дверь закроется, и отодвинула тарелку. Есть она не могла. Но роль была сыграна верно. Теперь нужно, чтобы расслабились все остальные. Она подошла к зеркалу. Из него глядела молодая женщина с серыми тенями под глазами и слишком острыми скулами. Но взгляд её изменился. Раньше в нём плескались страх и растерянность. Теперь же сквозила сосредоточенность.
«Для них ты не Анна. Ты объект триста четырнадцать, пустое место, которым можно распоряжаться», — напомнила она себе, глядя в зеркало. От этой мысли захотелось отвернуться, но Анна заставила себя ещё раз внимательно рассмотреть собственное лицо. Пусть Раиса и Гольцев видят испуганную, покорную женщину, которой можно диктовать любые правила. Она же будет наблюдать, запоминать и искать выход, даже если ради этого придётся день за днём разыгрывать одно и то же унизительное представление.
∗ ∗ ∗
В один из дней она впервые вышла в коридор после обеда, просто гулять. Дверь открылась, днём её не запирали, если пациентка не проявляла «беспокойства». Коридор был пуст. Она не спеша пошла по нему, стараясь не красться, а идти уверенным шагом, как человек, имеющий право здесь находиться. Навстречу попалась молоденькая санитарка с испуганными глазами.
— Добрый день. Не подскажете, где здесь можно взять журналы? Мне обещали.
Анна задала вопрос так буднично, будто ей действительно не хватало только чтения для приятного отдыха. Санитарка моргнула и оглянулась в сторону коридора, прежде чем решиться на ответ. Пока девушка собиралась с мыслями, Анна успела заметить дверь без таблички за её спиной.
— Журналы… Я уточню у старшей медсестры.
— Спасибо. — Анна улыбнулась и пошла дальше.
Она дошла до конца коридора и обнаружила нишу с лифтом и двумя дверями: одна вела на лестницу, другая была без опознавательных знаков. На стене висел план эвакуации. Анна задержалась возле него, стараясь запомнить расположение служебной лестницы и выход во внутренний двор. В тот же день она попробовала пройти дальше, будто просто перепутала дорогу к кабинету врача. За второй дверью оказался пост охраны, и мужчина в серой форме сразу поднялся ей навстречу. «Пациенткам сюда нельзя», — сказал он без грубости, но так, что спорить не имело смысла. Анна извинилась и медленно вернулась в палату. Теперь она знала: код открывал дверь её комнаты, но не путь за пределы клиники. Даже если удастся пробраться до лестницы, во дворе останутся камеры, постовые и запертые ворота.
Проверять ограждение ночью она не рискнула: достаточно было одного замечания охранника, чтобы стало ясно, как быстро её могут перевести в полностью закрытое отделение. После этого Анна начала присматриваться к работе технической службы. В дни, когда в клинику привозили бельё и вывозили отходы, служебная калитка у хозяйственного двора ненадолго открывалась; кроме того, на плане эвакуации она заметила, что при пожарной тревоге часть электронных замков переходила в аварийный режим. Эти знания пока не давали свободы, но превращали бесплодное желание бежать в пусть смутный, всё же настоящий план. В палату она вернулась со спокойным лицом. Дверь за ней не заперли, значит, персонал пока поверил, что она смирилась.
∗ ∗ ∗
Через два месяца к Анне подселили соседку. Она уже настолько привыкла к одиночеству, что, услышав в коридоре вторые шаги и шорох чужих вещей, сначала даже испугалась: перемены в «Гармонии» редко сулили что-нибудь хорошее. После обеда Раиса ввела в палату совсем молодую девушку, лет девятнадцати, с простым круглым лицом и большими голубыми глазами, в которых светился плохо скрытый страх. У неё был заметный живот, на вид месяц шестой или седьмой.
— Это Вера. Побудет здесь несколько дней. Анна, вы не против?
— Конечно, нет. Вдвоём веселее.
Раиса вышла, и Вера осталась стоять посреди палаты, прижимая к груди тощий пакет с вещами. Она несколько раз оглядела закрытую дверь, словно всё ещё надеялась, что её сейчас позовут обратно, а потом вдруг заплакала — без громких всхлипов, по-детски беспомощно, не пытаясь скрыть слёзы.
Анна помогла ей сесть, налила воды. Расспрашивать же, однако, не спешила, слишком хорошо понимала, что чувствует человек, только что попавший в эту золотую клетку.
— Я не хотела сюда, — выдавила Вера, вытирая щёки. — Меня парень уговорил. Сказал, здесь бесплатно, по какой-то программе. Элитное ведение беременности, лучшие врачи… А теперь я не понимаю, что происходит. Телефон отняли, гулять не пускают. Медсёстры странные.
Анна выслушала её, не перебивая. Ей самой когда-то казалось, что достаточно задать правильный вопрос, и кто-нибудь из взрослых, уверенных в себе людей обязательно всё объяснит. Теперь она знала, чего стоит здесь доверчивость, и потому заговорила как можно осторожнее:
— Ты кому-нибудь об этом говорила? Врачам?
— Да. Они говорят: постельный режим, карантин. Что риск высокий. А я себя нормально чувствую!
— Я тоже нормально. — Анна помолчала. — Но я здесь уже больше трёх месяцев. И кое-что заметила.
Вера подняла на неё покрасневшие глаза. В них мелькнула такая отчаянная надежда, что Анне на мгновение захотелось замолчать: сказанное нельзя будет взять обратно, а доказать пока почти ничего невозможно.
— Что?
Анна подошла ближе и заговорила тихо, почти шёпотом, стараясь не смотреть на дверь. Она уже видела, как легко здесь объясняют страх пациентки «нервами» и как быстро после лишнего вопроса появляются дополнительные замки.
— То, что я скажу, прозвучит безумно. Но ты должна хотя бы выслушать.
И она рассказала. Про запертые двери. Про микроавтобус, приезжающий по ночам. Про разговор медсестёр, услышанный через дверь. Про «объект триста четырнадцать», про мужа, который «не заинтересован в сохранении», про «заказчиков». Вера слушала, и лицо её менялось. От недоверия к ужасу, от ужаса к решимости.
— Я тебе верю, — сказала она вдруг. — Меня вчера на осмотре держали за руки. Я просто спросила, можно ли позвонить маме, а врач сказал, что я «слишком возбуждена». И велел медсёстрам смотреть за мной внимательнее. Как будто я преступница какая-то!
— Вот именно. — Анна кивнула. — Поэтому слушай меня внимательно. Не спорь с ними. Не задавай вопросов. Не показывай, что тебе страшно. Притворись, что смирилась. Это самое важное.
— Но нужно бежать, звонить в полицию…
— Не получится. У них всё схвачено. Если ты начнёшь бунтовать, тебя запрут и усилят охрану.
Вера прижала ладони к животу, словно могла спрятать ребёнка от всего, о чём только что узнала. Анна увидела, что девушка едва удерживается от паники, и попыталась говорить ровнее.
— Что же делать?
— Ждать. Наблюдать. Запоминать. Искать возможность. — Анна взяла её за руку. — И ни в коем случае не показывать, что ты знаешь. Если они поймут, что мы в курсе происходящего, то мы пропали.
∗ ∗ ∗
Следующие несколько дней Вера держалась из последних сил. Анна видела, как тяжело ей даётся эта игра. Девушка была слишком юной, слишком открытой, слишком привыкшей доверять людям. Но она старалась. Анна отвлекала её разговорами, учила запоминать детали, вместе с ней сверяла обрывки услышанного и увиденного.
На третий день Вера вернулась с обследования гораздо бледнее обычного. До обеда она молчала, теребила край рукава, а когда за Раисой наконец закрылась дверь, не выдержала и рассказала Анне:
— Мне сегодня делали УЗИ.
— И что сказали?
— Что у меня шесть месяцев. Шесть! — Вера нервно хохотнула. — А у меня уже пошёл восьмой. Последние месячные были в конце марта, я эту дату хорошо помню.
Анна мысленно сопоставила срок, о котором говорила Вера, с собственными записями и ощутила неприятный холодок: слишком уж удобным для клиники получалось такое расхождение.
— Врач назвал шесть?
— Да. Сказал, что по их измерениям плод на двадцать пятой неделе. Я попробовала возразить, а он говорит: «Вы ошиблись в подсчётах, так бывает». Но я не ошибалась!
— Тихо. — Анна подошла ближе. — Это неслучайность. Они намеренно сдвигают тебе срок.
— Зачем?
— Я не знаю, почему они так говорят, — призналась Анна. — Но слышала разговоры про заказчиков и документы на детей. Если они собираются что-то сделать с твоим ребёнком, подмена срока могла бы им помочь. Это пока только подозрение, Вера. Нам нужно быть очень осторожными.
— Что?
— Боюсь, они могут сказать, что ребёнок не выжил, — прошептала Анна. — И выписать тебя без малыша. Не позволяй им убеждать тебя на словах. Проси медицинские документы и сохраняй всё, что дадут.
Вера долго смотрела на Анну, словно ждала, что та сейчас улыбнётся и признается в жестокой ошибке. Потом медленно закрыла лицо руками. По тому, как задрожали её плечи, Анна поняла: девушка впервые по-настоящему поверила, что отнять у неё могут не только телефон и свободу.
— Господи… Что же делать?
На следующее утро, едва они закончили завтрак, в палату вошла Раиса с капельницей. Медсестра действовала привычно и деловито: пододвинула стойку к кровати, проверила этикетку на флаконе и лишь потом посмотрела на Веру, как будто та уже согласилась на любую назначенную процедуру.
— Вера, вам назначен витаминный курс. Поддержка плаценты.
— Мне не нужна капельница, — тихо сказала Вера, глядя на Анну. — Я себя хорошо чувствую.
— Это предписание врача, — настойчиво произнесла Раиса. — Это для вашего же блага. Ложитесь.
Вера снова взглянула на Анну. Та едва заметно кивнула: не сопротивляйся. Вера легла и позволила ввести иглу в вену. Прозрачная жидкость медленно закапала из флакона. Всё прошло быстро. Раиса зафиксировала пластырь на сгибе локтя и вышла, пообещав вернуться через час. Когда дверь закрылась, Вера схватила Анну за руку.
— Мне страшно. Что они влили?
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Но, думаю, это не витамины. Возможно, что-то, что вызовет роды.
— Что же мне делать?
— Следи за ощущениями. Если что-то начнётся, зови персонал. Не геройствуй. Но запомни: когда ребёнок родится, тебе скажут, что он не выжил. Не верь. Потом, когда выпишут, иди в полицию. Но не сразу, не подавай вида. И собери всё, что сможешь документы, выписки, всё, что дадут на руки.
Днём у Веры начались боли внизу живота, сначала тянущие, потом резкие. Она побледнела, закусила губу. Раиса появилась почти мгновенно, словно ждала за дверью.
— Кажется, у вас начались схватки. Пойдёмте.
— Но рано же… — прошептала Вера. — Ещё только шесть месяцев…
— Значит, преждевременные роды. Не волнуйтесь, врачи сделают всё возможное.
Санитары уже ждали в коридоре с каталкой. Веру осторожно переложили на неё и повезли к лифту; девушка всё ещё пыталась что-то сказать, но из-за новой схватки только крепче сжала край простыни. Анна стояла в дверях, пока каталка не скрылась за поворотом.
∗ ∗ ∗
Через два дня Раиса принесла завтрак, поправила салфетку на подносе и только после этого будничным голосом сообщила, словно речь шла об изменении расписания процедур:
— К сожалению, у Веры случились преждевременные роды. Ребёнок, по нашим данным, не выжил из-за глубокой недоношенности. Веру перевели в другое учреждение; дальше её наблюдают там.
Голос Раисы оставался ровным и безучастным. Анна кивнула, стараясь не выдать себя ни взглядом, ни движением: она слишком хорошо понимала, что любой вопрос о судьбе Веры заставит медсестру насторожиться.
— Бедная девочка. Она так ждала этого ребёнка.
— Да, трагедия, — согласилась Раиса и вышла.
Когда дверь закрылась, Анна зажала рот ладонью. Внутри всё кипело. У Веры шёл уже восьмой месяц. Возможно, ей намеренно занизили срок и ввели препарат, который спровоцировал роды, а затем забрали младенца. Анна не знала, выжил ли ребёнок и где находится Вера; даже эта неизвестность была невыносима. Вдруг девушку заставили подписать бумаги, не объяснив их содержания, и отправили в родной город, опустошённую и ничего не понимающую? А вдруг она до сих пор в одном из закрытых корпусов? Чем дольше Анна об этом думала, тем отчётливее понимала: любая догадка сейчас может оказаться ошибочной.
∗ ∗ ∗
В ту ночь Анна не спала. Она сидела у окна и смотрела на глухую каменную стену. Теперь она представляла схему, хотя многие подробности оставались догадками. Беременных держат в изоляции. Сдвигают им сроки на УЗИ. Под видом витаминов вводят препараты, провоцирующие роды. Ребёнка немедленно уносят и передают заказчикам. Матери говорят: «Преждевременные роды, ребёнок не выжил». И выписывают. Без возможности что-либо доказать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

