Эффект выгорания

Эффект выгорания

Глава 1

В камере пахнет озоном и сожженной пылью.

Я прижимаю ладони к вискам пациента. Его кожа липкая от пота, под моими пальцами бьется синяя жилка. Мужчина на кушетке дергается, ремни на его запястьях натягиваются.

— Не сопротивляйтесь, — говорю я, хотя знаю, что он меня не слышит.

Третий уровень аффекта. Радость. Самая грязная, самая горючая эмоция. Она выжигает нейронные связи быстрее, чем страх. Купол над Пятым сектором сегодня утром мигнул желтым — значит, где-то в трущобах кто-то позволил себе быть счастливым.

Инъектор в моей левой руке тихо гудит, заправленный раствором «Савор-7». Препарат не стирает память полностью, он просто отрезает эмоцию от события. Пациент будет помнить, что его дочь сделала первый шаг, но не почувствует ничего, кроме глухого раздражения от того, что пришлось отвлекаться от работы на конвейере.

— Готовность к протоколу «Пепел», — бросаю я через плечо.

Санитар кивает, его лицо скрыто за глухим респиратором. У санитаров нет имен. У них нет лиц. Только функции.

Я ввожу иглу в точку за ухом пациента.

Вспышка.

Для него это выглядит как белая молния, бьющая в затылок. Для меня — как запах озона, ставший вдруг густым, осязаемым. Я закрываю глаза, подключаясь к его синапсам через нейроконнектор на моем затылке.

Передо мной проносится чужая жизнь. Вот мужчина держит на руках сверток в родильном доме Двенадцатого сектора. Вот он впервые ест синтетическую говядину, выданную по талонам за перевыполнение плана. А вот — три часа назад. Он сидит в своей капсульной квартире. Дочь, семилетняя девочка с тонкими, как спички, руками, протягивает ему бумажный цветок. Она склеила его из оберток от питательного рациона.

И он улыбается.

Широко. Счастливо. Так, что Купол над его головой на долю секунды меняет цвет с мертвенно-серого на бледно-розовый.

Датчики на стенах камеры заходятся истеричным писком. Уровень выброса превышает норму. Если Смотрители зафиксируют этот пик, за мужчиной придут не Стиратели, а Утилизаторы.

— Быстрее, Каэ, — хрипит в ухе голос моего напарника, Рена. Он стоит за зеркальным стеклом операторской. — Ты тянешь время.

Я не тяну. Я просто на секунду ослабляю хватку. Позволяю чужой радости коснуться моих собственных мертвых нервов.

*Каково это — улыбаться бумажному цветку?*

— Протокол «Пепел», — повторяю я и поворачиваю кольцо на инъекторе.

Игла впрыскивает нейротоксин.

Чужая жизнь в моей голове рассыпается на пиксели. Радость выжигается, оставляя после себя черную, жирную пустоту. Мужчина на кушетке обмякает. Его глаза все еще открыты, но теперь они похожи на два куска мутного стекла.

— Пульс стабилен, — докладывает Рен. — Эмоциональный фон — ноль. Запускай утилизацию объекта.

Санитары отстегивают ремни. Перекладывают обмякшее тело на каталку. Мужчина моргает. Медленно, тяжело. Он будет жить. Он даже пойдет завтра на свою смену в литейный цех. Но он больше никогда не вспомнит, как звали его дочь. Для него она станет просто шумным биомусором, который мешал спать после ночной смены.

Я сдергиваю с затылка мокрые от пота контакты коннектора. Меня тошнит. Не от чужой памяти — от пустоты, которая остается после меня.

— Следующий, — бросает Рен. — У нас график. Еще двое до пересменки.

Я встаю. Ноги дрожат. В ушах звенит от тишины — после подключения к чужому мозгу всегда звенит.

Я подхожу к зеркальному стеклу операторской. Рен сидит в кресле, закинув ноги на пульт. Он из Касты Смотрителей, второй уровень. Его форма сшита из настоящей ткани, а не из переработанного пластика, как моя.

— Каэла, — он щелкает пальцами перед моим лицом. — Ты опять пялишься в стену.

— У пациента была аномалия, — говорю я, отворачиваясь от стекла. — Уровень выброса. Купол едва не сменил спектр.

Рен лениво разворачивается в кресле.

— Купол жрет всё, Каэ. Это его работа. Твоя работа — подавать ему еду. Не смотри на пациентов. Они — пустые сосуды.

Я киваю. Я киваю уже пять лет. С тех пор, как Смотрители забрали меня из приюта Двенадцатого сектора, отмыли, вживили коннектор и научили убивать чужое счастье.

Я выхожу из стерильной белой камеры в серый коридор Блока Стирания. Здесь всегда пахнет дезинфекцией и страхом. Страх — единственная эмоция, которую Смотрители разрешают оставлять людям. Она питает Купол ровно настолько, чтобы он не схлопнулся, но недостаточно, чтобы люди начали бунтовать.

В конце коридора, у аварийного шлюза, что-то искрит.

Это не лампа. Ламп в Мегаполисе нет, только холодный биосвет на стенах. Искры сыплются прямо из распределительного щитка. Медная оплетка проводов чернеет и осыпается пеплом на пол.

— Сбой в секторе Гамма, — равнодушно сообщает механический голос из потолка. — Ожидайте бригаду.

Я замираю.

Провода не должны гореть. Полимер Купола глушит любые электромагнитные импульсы.

Я делаю шаг к щитку. Искры вспыхивают ярче, реагируя на мое приближение. Воздух вокруг начинает дрожать, как над раскаленным асфальтом. Мое сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться о ребра — быстро, громко, выдавая уровень страха, который наверняка уже покраснел на мониторах Рена.

Я опускаю взгляд на свои руки.

Кожа на ладонях пошла мелкими трещинами, из которых сочится бледно-синее свечение. То самое, что я видела в синапсах счастливого отца.

— Каэла! — орет Рен из-за стекла. — Отойди от щитка! Ты сожжешь блок!

Я не могу отойти. Мое тело наливается странной, звенящей силой. Той самой, которую я отбираю у других и сливаю в утилизаторы.

Щелчок замка.

Тяжелая гермодверь в конце коридора открывается. Оттуда, из запретного Технического сектора, куда Стирателям вход заказан, выходит человек.

На нем нет респиратора. Его одежда — это лохмотья, перемотанные медной проволокой. Он идет прямо на меня, и от него исходит жар, как от печи.

А за его спиной, в темноте шлюза, я вижу то, чего не существует.

Там горит настоящий, живой огонь. И он не плавит стены.

— Ты горишь, Стиратель, — говорит человек, останавливаясь в пяти шагах от меня. Его глаза цвета старой ржавчины. — Купол чувствует твой дефект. Он хочет тебя съесть.

Я открываю рот, чтобы позвать санитаров, но вместо крика из горла вырывается сноп синих искр.

Моя стерильная, пустая, идеальная жизнь осыпается пеплом прямо на кафельный пол.

Человек в лохмотьях улыбается.

— Меня зовут Финн. И нам нужно выбираться, пока Смотрители не решили, что ты — брак, подлежащий утилизации.

Глава 2

Воздух в коридоре густеет. Я чувствую его вкус — металлический, как кровь, и сладкий, как гниющие фрукты. Так пахнет перегретый полимер Купола, когда он готовится поглотить аномалию.

Смотрители учили нас: если объект искрит, отойди на три метра и активируй протокол «Клетка». Искры убивают Стирателей быстрее, чем Утилизаторы. Коннектор на моем затылке раскален. Я пытаюсь сбросить напряжение в пол, как нас учили на симуляторах, но ток не уходит. Он пляшет под моей кожей, ищет выход.

— Ты брак, Каэла, — голос Рена из динамика под потолком звучит теперь не лениво, а хищно. — Твой эмоциональный фон — четыреста единиц. Это не страх. Это восторг. Ты нарушила Третью директиву.

Я перевожу взгляд на Финна. Он не боится. Стоит, расставив ноги в грубых ботинках на толстой пробковой подошве, и смотрит на мои руки. Искры срываются с моих пальцев и тонут в медной проволоке, обмотанной вокруг его предплечья. Проволока жадно всасывает их, не чернея.

— Купол сейчас позовет Псов, — говорит Финн. Его голос низкий, сорванный. — У тебя есть полторы минуты, пока сервоприводы гермодвери в конце коридора не заблокируют нас здесь навсегда. После этого твой мозг вскипит прямо в черепе.

— Я Стиратель, — хриплю я. Язык едва ворочается. — Я работаю на Смотрителей. Я должна тебя задержать.

Финн делает шаг вперед. От него веет сухим жаром, как от пустыни за Внешним Периметром, о которой рассказывают только в легендах трущоб.

— Ты ничего им не должна. Посмотри на свои ладони, Каэла. Ты — генератор. Они годами выкачивали из тебя то, что ты сама боялась в себе увидеть.

Он протягивает руку. Между его большим и указательным пальцем проскакивает белая искра.

— Дай мне правую ладонь.

— Отойди от объекта! — надрывается Рен. — Служба безопасности, сектор Гамма, код «Изъятие», уровень угрозы — Альфа!

Сирена в коридоре включается с оглушительным воем. Красный аварийный свет заливает стены, превращая стерильный кафель в дно кровавого бассейна.

Я смотрю на свою правую руку. Кожа на ней лопнула от запястья до костяшек. Из-под лоскутов эпидермиса сочится не кровь, а густое синее пламя. Оно не обжигает меня, но я знаю: стоит мне коснуться стены, и Блок Стирания сложится внутрь, как карточный домик.

— Они убьют тебя, — говорю я Финну. — Я видела Утилизаторов. Они растворяют тело, пока человек еще дышит.

— Утилизаторы едут за тобой, а не за мной, — Финн сокращает дистанцию. Он выше меня на голову. Его тень накрывает меня, отрезая от красных ламп. — Меня они даже не увидят. А вот ты сейчас сгоришь. Или пойдешь со мной.

Он хватает меня за запястье.

Ожидание боли. Ожидание того, что его плоть обуглится от моего прикосновения, что его отбросит к стене с выжженной грудной клеткой.

Но ничего не происходит.

Его кожа горячая, да, почти нестерпимо горячая, но она не горит. Медная проволока на его руке вспыхивает, принимая на себя избыток моего тока. По ней пробегает волна, и Финн тихо выдыхает сквозь зубы, словно выпил крепкого спирта.

— Хороший заряд, — говорит он. — Хватит, чтобы сжечь их автоматику.

В дальнем конце коридора, там, где находится лифт для Смотрителей, с грохотом падает решетка. Из шахты вываливаются Псы.

Их не назовешь людьми. Когда-то это были солдаты, но Смотрители сняли с них лишнее — кожу, чтобы не тратиться на форму, и половину мозга, оставив только базовый инстинкт захвата. Их мышцы переплетены черными синтетическими жгутами, которые пульсируют гидравликой. В пустых глазницах — линзы оптических прицелов.

Они двигаются неестественно быстро. Слишком быстро для искалеченных тел. Первый Пес сшибает пустую каталку, на которой я пять минут назад везла счастливого отца. Каталка сминается в гармошку.

— Беги к техническому шлюзу! — кричит Финн.

Он отпускает мою руку. Я отшатываюсь, прижимая горящие ладони к груди. Огонь пульсирует в такт моему сердцу.

Первый Пес вскидывает руку. Вместо пальцев у него — иглы инъекторов.

Я делаю единственное, что умею.

Я закрываю глаза и тянусь к нему сознанием. Это рефлекс, вбитый пятилетней практикой. Найти центр удовольствия. Выжечь его. Оставить пустоту.

Коннектор на затылке воет от перегрузки. Я врываюсь в разум Пса.

И натыкаюсь на бетонную стену.

В его голове нет радости. Нет страха. Нет ярости. Там вообще нет цвета, только серая, вязкая, бесконечная тишина мертвого механизма. Мои нейронные щупы соскальзывают. Протокол «Пепел» здесь бесполезен. Нельзя сжечь то, что не горит.

Пес делает выпад. Иглы чиркают по воздуху в сантиметре от моего лица. Я падаю на спину, больно ударяясь затылком о кафель.

— Он пустой! — кричу я Финну. — Он пустой внутри!

Финн не отвечает. Он стоит перед вторым Псом.

Искры теперь срываются не с моих рук, а с него самого. Воздух вокруг Финна дрожит и идет волнами. Он поднимает руки, и жар становится видимым — он искажает пространство, как марево над рельсами в жару.

Пес вскидывает инъектор.

Финн хлопает в ладоши.

Звук получается глухим, но от него по коридору идет ударная волна. Красного света становится меньше — лампы лопаются, осыпая нас стеклянной крошкой. Пса отрывает от пола и с силой швыряет в гермодверь лифта. Металл прогибается внутрь с жалобным стоном. Пес сползает на пол бесформенной грудой искалеченного пластика и разорванных жгутов.

Я моргаю, пытаясь прогнать цветные пятна перед глазами.

Финн стоит, тяжело дыша. От него валит пар. Медная проволока на его руках раскалилась докрасна и теперь медленно остывает, тускнея.

— Они не пустые, — говорит он, перешагивая через обездвиженное тело. — Они полные. До краев налиты синтетическим протоколом Смотрителей. Ты пыталась лечить пожар бензином. Вставай.

Он протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь, потом на свои собственные, по которым все еще бегают синие змейки.

Сирена воет. В шахте лифта за спиной Финна начинают скрежетать сервоприводы — вторая партия Псов уже спускается.

Я хватаюсь за его руку.

Его хватка железная. Он рывком ставит меня на ноги и толкает в сторону технического шлюза, который я до этого принимала за глухую стену. Оказывается, это была замаскированная панель. Финн бьет по ней кулаком, и металл проваливается внутрь.

— У Стирателей есть один изъян, — бросает он на бегу, заталкивая меня в узкую вентиляционную трубу, пахнущую озоном и машинным маслом. — Вы сжигаете только то, что похоже на вас самих. Живое. А Смотрители давно перестали быть живыми.

Труба узкая. Я ползу первой, обдирая плечи о гофрированный металл. За спиной, в коридоре Блока Стирания, раздается оглушительный взрыв. Пол под нами вздрагивает.

Это Финн хлопнул в ладоши еще раз.

Свет в конце трубы становится ярче. Мы вываливаемся в коллектор для сточных вод Четвертого сектора. Здесь стоит вонь немытых тел, гниющей синтетики и дешевого спирта.

Здесь воняет свободой.

Финн падает на колени рядом со мной, упираясь руками в мокрый бетон. Его трясет. По вискам градом катится пот.

— У тебя есть десять минут, — говорит он, глядя на зарешеченное отверстие высоко под потолком, через которое едва пробивается серый свет Купола. — Потом они перекроют шлюзы и пустят газ.

Я сажусь, обхватив колени. Мое синее пламя погасло. Руки дрожат, но кожа на них снова целая, если не считать глубоких ожогов, которые уже начинают затягиваться странной, перламутровой пленкой.

Я смотрю на свои ладони.

Пять лет я была хирургом, вырезающим душу.

Кажется, сегодня утром я вырезала свою собственную.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, поднимая глаза на Финна.

Он вытирает рот тыльной стороной ладони. На его губе лопается кровавый волдырь — цена за тот хлопок.

— В Нижний город. К тем, кто еще умеет чувствовать так, что от этого плавится сталь. Тебе нужно научиться контролировать это, — он кивает на мои руки, — прежде чем Смотритеры придут забирать свой сломанный инструмент.

Глава 3

Нижний город начинается там, где заканчивается фильтрация воздуха.

Лестница, ведущая вниз от технического шлюза, пахнет сыростью и озоном. Финн спускается первым, освещая путь старым химическим фонарем. Его мертвенно-зеленый свет выхватывает из темноты ступени, покрытые скользким мхом. Я иду следом, стараясь не касаться стен. Бетон здесь дышит. Он покрыт пульсирующей слизью — это нижние отростки Купола, которые просачиваются сквозь трещины фундамента в поисках органики.

— Не трогай, — бросает Финн, не оборачиваясь. — Эта дрянь растворяет подошву за минуту.

Я отдергиваю руку. Мои ладони, которые пять минут назад извергали синее пламя, сейчас кажутся мне чужими. Они покрыты коркой запекшейся крови и грязи из вентиляции. Под коркой кожа пульсирует странным, глухим жаром.

— Почему я не сгорела? — спрашиваю я, когда мы спускаемся ниже уровня подземных парковок. Здесь эхо разносит каждый звук, превращая наши шаги в марш похоронной процессии. — Когда ты взял меня за руку. Любой, кто касался Стирателя в момент выброса, превращался в пепел. Так написано в протоколах.

Финн останавливается. Фонарь в его руке гаснет на секунду, вспыхнув напоследок ядовитой зеленью. Он оборачивается. В полумраке его лицо кажется высеченным из камня — острые скулы, тени в глазницах.

— Потому что ты не Стиратель, Каэла. Ты — Источник. Стиратель — это просто лейка, через которую Смотрители сливают украденную воду. А ты — колодец. Я не сгорел, потому что я — Проводник. Медь на моих руках любит твой ток. Мы с тобой — части одной цепи.

Он отворачивается и продолжает спуск.

— Смотрители не создают аномалии. Они их боятся до судорог. Тебя нашли в трущобах Двенадцатого сектора, когда тебе было семь. Ты тогда сожгла целый распределительный узел. Не специально. Просто заплакала, когда у тебя забрали игрушку. Они не вылечили тебя. Они просто вставили в твой затылок воронку, чтобы доить.

Я спотыкаюсь.

Семь лет. Я помню приют. Помню холодные полы и синтетическую кашу. Но я не помню, чтобы что-то горело. Моя память — это ровный, серый коридор, в конце которого стоит кресло Стирателя. Рен был там всегда. Он курировал мое обучение.

Рен знал. Он всегда знал, что я брак, и держал меня на коротком поводке, пока я сжигала чужие улыбки.

Лестница заканчивается. Мы выходим в коллектор.

Нижний город — это не просто подвалы. Это огромный, гниющий муравейник, вросший в кости Мегаполиса. Здесь нет биосвета. Пространство между бетонными опорами затянуто паутиной, которая светится тусклым, мертвенно-желтым светом. По рельсам узкоколейки, вросшим в грязь, ползут ржавые вагонетки, которые тянут люди в лохмотьях.

Здесь шумно. Гул голосов, скрежет металла, плач детей, запах жареного на настоящем масле мяса — все это бьет по ушам после стерильной тишины Блока Стирания.

Люди здесь одеты в лоскуты пластика, кожи и настоящей, редчайшей ткани. У многих лица изуродованы — кто-то пытался починить старый генератор, кого-то задело выбросом аномалии.

И никто не носит респираторов.

— Закрой рот, — Финн толкает меня в тень под опорой. — Не смотри на них так. Ты светишься, как маяк. Патрули Верхнего города спускаются сюда с тепловизорами.

— Патрули? — я вжимаюсь в холодную стену. — Смотрители не спускаются ниже Третьего сектора.

— Не Смотрители, — Финн усмехается, обнажая зубы. — Служба Санации. Смотритеры — это менеджеры. Они нажимают кнопки. А Санация — это дворники. Они убирают мусор, который осмелился пахнуть не по протоколу.

Он берет меня за локоть и ведет вглубь узкого прохода между двумя обрушенными бетонными плитами. Проход выводит нас на «улицу» — широкую трубу, по дну которой течет река из нечистот и химикатов. Через нее переброшены гниющие деревянные мостки.

— Мы идем в «Искру», — говорит Финн. — Это единственное место в Нижнем городе, где еще чинят старые микросхемы. И единственное место, где тебя не сдадут Смотрителям за банку белкового концентрата.

Мы идем мимо открытых дверей жилищ, вырытых прямо в бетоне. Оттуда несет отчаянием и дешевым самогоном. На перекрестке труб я вижу сцену, от которой у меня перехватывает дыхание.

Двое мужчин в кожаных фартуках держат третьего. Третий бьется в припадке. Его глаза закатились, изо рта идет пена, а руки… его руки объяты настоящим, рыжим пламенем. Огонь лижет низкий бетонный свод, но не прожигает его.

Один из держащих бьет припадочного по лицу.

— Выдыхай, дурак! Выдыхай, пока коллектор не спалил!

Огонь гаснет. Мужчину бросают в лужу. Он кашляет, выплевывая воду.

— Выброс, — равнодушно говорит прохожий, наступая на чей-то протез. — Опять из новеньких. Не удержал.

Я останавливаюсь как вкопанная.

— Это… это то же самое, что и у меня?

Финн замедляет шаг. Он смотрит на догорающие искры в луже.

— Почти. Это Спонтанные. Они горят, но они неуправляемы. Они сжигают себя за пару лет. Смотрители называют это «Эпидемией Эпилепсии», чтобы не пугать Верхний город. А мы называем это «Дар». Только без учителя Дар становится проклятием.

Он кивает вперед.

Мы выходим в огромный цилиндрический зал — старую вентиляционную шахту. Здесь нет вони нечистот. Воздух пахнет озоном, канифолью и машинным маслом. Стены шахты до самого верха, где во тьме угадывается решетка, закрыты стеллажами. На полках — сокровища мертвого мира: платы, процессоры, мотки чистой медной проволоки, вакуумные лампы, которые не должны существовать после Великой Вспышки.

В центре зала, подвешенное на цепях к потолку, висит нечто, похожее на огромное, пульсирующее сердце из проводов и стекла. От него исходит ровный, успокаивающий гул.

— Добро пожаловать в «Искру», — Финн выпускает мой локоть. — Здесь заправляют мои друзья.

Из-за стеллажа с микросхемами выходит женщина.

Она высокая, худая, и у нее нет левой руки по локоть. Вместо нее — сложный механизм из шестеренок и стеклянных трубок, внутри которых переливается какая-то жидкость. Но пугает не протез. Пугают ее глаза. Они абсолютно черные, без белков и радужки — сплошные антрацитовые сферы.

— Ты привел Стирателя, Финн, — говорит она. Ее голос лишен эмоций, он звучит как треск статического электричества. — Смотрители выжгут этот сектор дотла, если найдут ее здесь.

— Она больше не Стиратель, Мира, — Финн подходит к ней. — Она оторвалась. Каэла, это Мирослава. Она видит токи без всяких коннекторов.

Мира обходит меня по кругу. Ее механическая рука тихо жужжит сервоприводом. Она останавливается за моей спиной. Я чувствую, как по шее, прямо под волосами, проходит волна холода.

— У тебя там не воронка, — говорит Мира. — У тебя там рваная рана. Они выдирали твой коннектор. На живую.

Я вспоминаю вспышку в коридоре. Боль, которая была не просто болью, а абсолютным, всепоглощающим белым шумом.

— Рен, — выдыхаю я. — Мой куратор. Он активировал протокол аварийного извлечения.

— Он пытался тебя убить, — констатирует Мира. — Когда Стиратель превышает лимит, система должна сжечь ему затылок, чтобы спасти Купол от перегрузки. Рен выставил лимит в ноль.

Она делает шаг назад.

— Хорошо. Раз ты жива, значит, Купол тебя выплюнул. Значит, ты ему больше не нужна.

Мира щелкает пальцами. Из темноты между стеллажами выходят еще трое. Мужчина с лицом, полностью состоящим из биопластика (я вижу, как под прозрачной кожей перекачивается жидкость), и двое подростков, чьи шеи усеяны самодельными разъемами.

— Какая у тебя специализация, Стиратель? — спрашивает Мира, глядя на меня своими черными глазами. — Радость? Страх? Гнев?

Я смотрю на свои руки.

— Я не знаю. Я просто… сжигала.

Мира едва заметно улыбается уголком губ.

— Ты сжигала всё. Ты — чистый выброс.

Она поворачивается к Финну.

— Если Смотрители пустят газ, ее пламя подожжет коллекторы. Нас похоронит под обломками Мегаполиса.

— Значит, мы не дадим им пустить газ, — спокойно отвечает Финн. — У тебя есть схемы старых систем вентиляции, Мира?

Мира молча уходит в темноту между стеллажей. Возвращается через минуту с тяжелым планшетом из настоящего металла.

— Схемы есть. Но чтобы перехватить управление газовыми шлюзами Четвертого сектора, нужен ключ доступа первого уровня. Ключ, который есть только у Смотрителей. Или у их персональных Стирателей.

Финн смотрит на меня.

В его рыжей радужке пляшут отблески светящихся паутин.

— Рен знает твой предел, Каэла. Он знает, как заставить тебя светиться.

Я смотрю на черный планшет в руках Миры. На Верхний город, который висит у нас над головами, переваривая жизни.

На свои руки, которые все еще помнят запах озона от сожженного счастья.

— Отведите меня к нему, — говорю я. — Я хочу сжечь его улыбку.

Глава 4

Подниматься всегда тяжелее, чем падать.

Мы шли по техническим шахтам для обслуживания Купола. Здесь не было ни паутины, ни рек нечистот — только гул тысяч тонн живого полимера, перекачивающего кровь Мегаполиса. Стены шахты пульсировали в такт сердцебиению города. Это был влажный, чавкающий звук. Если приложить к бетону ладонь, можно было почувствовать, как по гигантским артериям течет густая, светящаяся лимфа.