Суперигра

Я ничего не понимал. Мне еще предстояло выучить этот язык. Но я начал прислушиваться, стараясь вычленить слова.

Ей ответил мужской хрипловатый голос властным тоном, и вскоре раздались характерные звуки, не оставляющие сомнения в смысле происходящего. Интересно, это был мой отец или кто-то другой?

Чувства моего тела, в том числе и сексуальное, были еще совсем не развиты, и вскоре мне осточертело слышать эту возню, а лежать стало просто невыносимо. Начинала болеть спина. Нужно было предпринимать что-то радикально эффективное. Я поднатужился и звучно облегчился. Мужской голос негромко прорычал что-то, и надо мной нависла взлохмаченная мать.

Вместе со шкурой меня вынесли из пещеры. Я жадно вдохнул свежий, необыкновенно вкусный воздух и зажмурился от яркого света.

Судя по верхушкам деревьев, которые мелькали в поле моего зрения, была весна. Солнце приятно ласкало мое тельце. Хоть с этим повезло. Вокруг росло много елей. Значит зимы здесь довольно холодные.

Внезапно мое дыхание перехватило от ледяного холода. Меня прополоскали прямо в речке и положили на мягкую траву на бок.

Теперь я мог видеть довольно широкую речку со стремительными потоками чистой воды, бурлящей вокруг множества валунов, выступающих над поверхностью. Вдоль извилистых каменистых берегов росли кусты барбариса и облепихи, среди густой травы протекали ручейки из множества родников, вырывающихся из песка. Невдалеке полого поднимались лесистые склоны гор. Разве не идиллия? Кажется, мне повезло.

Нескольких самок на берегу занимались чем-то у самой воды. Конечно же, я видел, что небо было внизу, а река с суетившимися вниз головой самками текла вверху.

Моя мать, я запомнил ее по большому прожженному пятну на шкуре, закрывающей бедра, отстирала мою подстилку и повесила ее на ближайшей ветке.

По моему лицу пополз муравей, и я не смог даже задергать щекой, чтобы согнать его. Тот спокойно перебрался на веко. Я закрыл глаза и громко завопил. Подошла мать и спасла от насекомого. Она подхватила меня и понесла обратно к дымящемуся отверстию нашего дома.

Мой внежизненный опыт геолога подсказал, что раз склоны не корытообразны, значит их не пропахал ледник. Возможно, что древнего оледенения еще и не было. С этой стороны склон горы высоко вздымался обрывистой крутизной и если бы он не зарос густо арчой, то камни постоянно обрывались бы вниз. Подножие скрывалось в зарослях высокого кустарника и деревьев, и только протоптанная тропа вела к широкой щели пещеры, над которой курился выходящий дым.

Младенческие дни потекли как им и положено, беся меня тем, что я обращал внимание на вские мелочи, постоянно переводя его на что-то другое, вопреки моему все познавшему опыту. Так щенок жадно обнюхивает все подряд и перебегает с одного на другое. Мне трудно было сосредоточиться на какой-то своей мысли.

Иногда в пещере раздавался мерзкий скрежещущий визг непонятного происхождения, от которого стыла кровь, и который я сразу возненавидел. Он напоминал мне что-то ужасное, раздирающее душу, что я никак не мог вспомнить. Этот звук повергал меня в оцепенение. Позже выяснилось, что это играл на смычковом инструменте наш пещерный музыкант.

Вскоре после простой, но утомительной дрессировки я приучил свою мать к некоторым моим условным жестам и крикам, и у меня уже не возникало особых неудобств. В то же время я начал понимать смысл самых употребительных звукосочетаний. Я часто тренировал свой голосовой аппарат, пытаясь выговаривать их. Хотя это было слишком рано для моего возраста, я не особенно беспокоился об этом.

Судя по всему, племя было не очень многочисленным. В нашей пещере жили около двенадцати взрослых и десяток детей. Группками по двое-трое они селились в боковых нишах и проходах, где устроили свои гнезда из травы и шкур. То и дело из этих гнезд доносились шум и крики, которые заставляли в тревоге прислушиваться и пытаться понять смысл происходящего, ведь могло случиться все что угодно.

Моя настороженность была далеко не детской и даже не взрослой, а так боятся всего уже очень умудренные жизнью люди, которых ломало всеми мыслимыми способами, а я помнил это не в одной, а в невообразимом множестве прожитых жизней. На свете просто не может быть более пугливого существа, ведь на каждый шорох мне вспоминалось множество чудовищных происшествий после такого вот шороха, некоторые из которых заканчивались моей смертью.

Свод пещеры был высоким и нависал множеством сталактитов. В центре же эти сталактиты срослись со сталагмитами, образуя колонны, окруженные красивыми коронами натечных узоров, отшлифованные трущимися о них мохнатыми боками.

Недалеко от входа постоянно горел общий костер, и его дым часто заносило ветром, но быстро выдувало обратно потоком воздуха из глубин пещеры, который, заодно, выветривал характерный звериный запах густой шерсти, покрывающей тела моих соплеменников. Общий костер – это была и общая кухня, и место общения по вечерам и сторожевой пост по ночам.

Больше всего меня раздражал огромный самец, который чаще других приставал к моей матери со своими сексуальными потребностями. Ему нравилось поиграть и со мной, но эти игры были довольно жестокими, если не садистскими. Он кувыркал меня, подбрасывал в воздух, тряс за ноги или просто хлопал пальцем по носу.

Я смирился с мыслью, что он и был моим отцом. И он был единственным, кто звал меня Туюмом. Мать же называла его Гизак, а ко мне она не обращалась вообще, только окликала. Ее тоже очень редко называли по имени, и я только раза два слышал его: Нази.

Я старался не упустить случая отплатить отцу чтобы как-то отвадить быть со мной настолько грубым. Как только начиналась характерная возня с моей матерью, я принимался визжать особенно мерзко. Меня пробовали выносить на улицу, но я быстро отучил их делать это, со всей изощренностью моего тысячелетнего опыта придумывая последующие неприятности.

Я надеялся, что отец вскоре начнет избегать меня, но происходил обратный процесс. Он все больше обращал на меня внимание и привязывался ко мне.

Как-то он, довольно отрыгивая после перепавшей ему обильной еды, направился ко мне, по дороге добродушно поддав мать под зад с такой силой, что та вылетела за пределы моего обзора. Он поднял свой толстенный как булава палец, взведя его другой лапой, обнажил звериные клыки в игривом оскале, и поднес свою катапульту к моему носу.

Я вовремя мотнул головой в сторону, и он промазал. Это потребовало напряжения всех моих способностей, но к тому времени я уже достаточно разработал мышцы.

Отец застыл в глубоком изумлении, и я со страхом последствий насчитал семьдесят гулких ударов его сердца, пока он снова пошевелился и насмешливый оскал сменился озадаченными в дудочку губами. Я смотрел на него пристально, не моргая, и он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение.

Он с любопытством снова взвел катапульту и медленно приблизил ее к моему носу. На этот раз я не успел отклониться, и булава оглушила меня по уху. Было очень больно, но я не заплакал и смотрел прямо в его вытаращенные глазищи.

Я давно уже знал самое ходовое ругательство этого племени, и теперь громко и старательно воспроизвел его. Отец хрюкнул, высоко задрал на лоб надбровную щетину, посмотрел на меня с явным испугом и пропал из поля зрения осмысливать ситуацию.

С этого дня обидные игры и сюсюканье прекратились. Когда со мной хорошо, то я и я стараюсь вести себя дружественно. Я перестал мелко гадить, и наши взаимоотношения обрели вполне паритетные принципы примитивной дипломатии.

Постепенно в атмосфере нашего жилища образовался оттенок новой жизни. В тупой и однообразной повседневности возникло нечто новое и интересное, что олицетворял я. Отец часто водил ко мне приятелей послушать, как я выговариваю то ругательство. Он подносил к моему носу палец, – теперь это был наш условный знак, и я не подводил, радуя публику отчетливой дикцией крепкой пещерной лексики.

Я часто слышал, как говорили обо мне, привирая поразительные подробности. Например, что у меня такой взгляд, что может присниться ночью в кошмаре. Возможно, что мой взгляд, действительно, не был взглядом ребенка, и я старался избегать смотреть в глаза.

Так начала созревать легенда. Одним же из моих проклятий во все прожитые тысячелетия было тщеславие. И теперь, отбросив мысли о возможных последствиях, я совсем забыл про осторожность и не сдерживал себя. Да и вряд ли кто-то на моем месте стал бы сдерживаться. Пребывать в беспомощном теле в бездействии – хуже, чем сидеть в одиночной камере.

Я знал, что мой наставник рядом, все видит и понимает как и чем раскрыть главный смысл моей жизни. Но очень многое зависело от того, как я сам повлияю на события. Ведь даже моему наставнику не была до конца открыта великая цифра вселенского расклада.

Через четыре месяца упорных тренировок я научился сам выползать из вонючей пещеры на свежий воздух. Меня никто не останавливал, давно усвоив, что детские глупости абсолютно мне не свойственны. Мать откровенно боялась меня, но безропотно давала молоко, как только я просил об этом уже вполне развитым голосом. И пока я сосал, смотрела на меня примерно так же как на отца, когда тот занимался ею. Кажется, я приводил в ужас многих в племени и, наверное, меня бы давно уже прибили. Но между мной и отцом возникло особое понимание и привязанность. Он явно гордился мной, а племя боялось моего отца.

Наконец я выяснил пол моего сверстника. Это был мальчик. Он часто кричал от боли в животе, и замученная мать уносила его подальше, чтобы не раздражать племя.

Однажды ночью я проснулся как от толчка, и какая-то важная мысль ускользнула от меня, растворяясь на границе моего внимания. Все попытки ухватить ее оставались бесплодны. Тогда я переполз через испуганно замершую мать, прополз мимо горы тлеющих углей и спящего дозорного, выполз из пещеры и, ежась от ночной свежести, посмотрел на звезды. Полярная звезда нашлась легко потому, что созвездия, если и изменились, то незаметно. Но я никогда не был астрономом и не смог определить, даже приблизительно, в какую эпоху воплощен.

В голове снова возникло ощущение ускользающей, но настойчиво зовущей мысли. Я уселся на траву, устремил взор в бесконечность и полностью расслабился, настраиваясь на сверхчувствительность.

Мне повезло: в какой-то момент пелена внезапно прорвалась. Я тотчас узнал присутствие моего друга в веках и так обрадовался, что чуть не потерял нить. Имя его условно можно было бы передать словом Вэйни. Хотя это слово только приблизительно напоминает тот мыслеобраз, что ему соответствует. А имя моей сущности вне жизни – Дивола.

В длинной веренице моих воплощений я чаще всего бывал мужчиной. Даже когда мне случалось рождаться женщиной, мои мужские особенности проявлялись во многом, основательно портя жизнь. Точно так же мой друг чаще всего воплощался женщиной. И в наших отношениях мы сохраняли эту доминанту: я – мужскую, а мой друг – женскую.

Впервые встретились мы очень давно и прожили необыкновенно счастливо вместе. А спустя довольно долгое время повстречались вне жизни и сразу узнали друг друга. Какое-то особое взаимное сродство, понимание и духовное влечение связывало нас. Подозреваю, что первопричиной стала вовсе не схожесть наших повадок. Нет, мы очень во многом различались, чуть ли не до противоположности и даже раздражения. Вот только в тот самый первый раз, однажды мы просто оба очень захотели стать предельно близкими друг другу и это очень легко получилось. Это способно было заменить все на свете, делало наши отношения самодостаточными и не нравилось моему наставнику потому, что мешало мотивировать развитие более общего понимания и отношения.

Нам очень редко доводилось видеться, только в те моменты, когда мы оба оказывались вне жизни, и когда наши отчаянные уловки и козни, чтобы устранить все препятствия, оказывались успешными. Неудержимая радость всякий раз наполняла до краев, всплески наших чувств пели одну прекрасную песню. Она щедро дарила бесконечные нежность и любовь, я дарил бесконечные любовь и ласку. Хотя мой наставник не приветствовал эту нашу связь, но и не слишком препятствовал ей.

Сейчас было гораздо труднее общаться, но вновь обретенная близость родной души согрела меня нежданным счастьем.

– Привет! – безмолвно кричал я, лаская ее горячими порывами.

– Привет! – отвечала сумасшедшая от счастья подруга, прекрасная своей изумительной нежностью.

Я лихорадочно цеплялся за ее образ, но это становилось все труднее.

– Я буду с тобой! – успела воззвать она, перед тем как ускользнула волшебным сном.

Я долго еще сидел и улыбался под яркими звездами. Я знал, что она все еще со мной, хотя не мог больше это почувствовать. И что-то еще в ее последнем возгласе было очень важное, что я не сумел уловить. Это немного беспокоило меня.

Порыв ветра вернул ощущение ночной прохлады. Высоко задрав ногу, я облегчился в ближайших кустах и пополз назад. Ночью мне снились сумбурные цветные сны. Утром я с печалью вспомнил все, не по-детски грустно вздохнул и окунулся в новый день.

Стояла жара конца лета. Я откровенно наслаждался райскими условиями, в которых оказался, но не собирался расслабляться и много времени проводил, ползая для тренировки в высокой траве, хотя не отказывал себе в удовольствии поваляться на прибрежном песке. Если голод заставал меня не слишком близко от пещеры, то давил деснами ягоды и сыроежки, растущие здесь повсюду, и мечтал о зубах. Мое зрение адаптировалось, и я перестал замечать перевернутость мира.

Мать совершенно отвыкла от хлопот обо мне. Я сам уединялся, когда мне нужно было облегчиться, и сам подмывался на мелководье. Только проголодавшись приходилось напоминать ей о себе, заползая на колени за своим молоком и стараясь не замечать ее испуганные глаза и безучастно-обреченную позу.

Про сородичей я уже знал почти все. Наше племя называло себя народом. Народ вел беззаботную, по-своему счастливую жизнь, летом объедаясь дикими фруктами, печеными кореньями, улитками, жаренными лягушками и жирными личинками. На охоту выходили скорее для развлечения. Причем многие женщины делали это с не меньшим удовольствием, чем мужчины.

Иногда добывали крупную дичь. Отбивали от стада ослабевших животных. Не часто, но бывало, что меткий камень сбивал засмотревшегося по сторонам сурка. Сурки считались деликатесом.

Любимым оружием были круглые метательные камни и палки с острыми концами, опаленные на костре. Матерые же охотники привязывали к своим палкам каменные осколки.

На зиму сушили много фруктов и мяса. Зарывали в небольшие ямы добытые съедобные корни.

Про враждебные племена я ни разу не слышал. Невдалеке, в том же крутом горном склоне, находилось еще несколько пещер, занятых людьми нашего племени.

Стариков почти не было. Мало кто доживал до преклонного возраста. Если в молодости удавалось научиться ловко избегать опасные ситуации, то, когда внимание притуплялось, реакции замедлялись, а силы были уже не те, любой промах стоил жизни, а раны и болезни уже не отпускали как в молодости.

Под влиянием умудренной души мой мозг развивался гораздо быстрее обычного, и вскоре у меня появилась потребность играть, прямо чесались лапы вытворять что-то необычное. Детский мозг начал доставлять мне беспокойство своими глупыми желаниями, которые иногда по силе перекрывали мотивацию моей мудрости. Иногда удавалось примирить эти порывы, и тогда я с удовольствием сооружал замки из мокрого песка и выкладывал красивые узоры из цветных камешков. Взрослые приходили смотреть на это, увлеченные не меньше меня самого.

В наивных мечтах, навеянных детским оптимизмом, я желал преобразовать этот мир, передать знания, которыми владел сам и сделать соплеменников счастливыми.

Особенно хотелось взрастить здесь справедливость отношений, так бьющую мою болезненную чувствительность в моменты, когда отец пожирал самое лучшее, не подпуская никого пока не насытится, потакал любым своим прихотям, без малейшего сострадания и сочувствия к другим. Но матерой частью себя я понимал, что реализовать мои мечты невозможно. Все поведение этого народа жестко определялось условиями их жизни. И проповедовать ту мораль, которая не соответствует этим условиям, было не только бесполезно и глупо, а даже опасно и для них, и для меня. Всегда лучшую еду первыми брали самые сильные, и ни у кого не возникало мысли сначала накормить беспомощного больного. Это была часть той системы отбора, когда слабые не выживали, и племя оставалось жизнеспособным. Но я надеялся, все же, возвысить всех в племени так, чтобы мои представления об этике стали естественной нормой. Разве я, как никто, не подготовлен для этого?..

Еще я понимал, что какие бы цели здесь не ставил себе, прежде всего, нужно было максимально совершенствоваться самому. Особенно физически.

Ползал я уже довольно резво, а вот при попытке встать голова кружилась. Видимо, что-то еще не созрело. Так я и продолжал передвигаться на четвереньках.

Если взрослые меня побаивались, то дети ненавидели. Казалось бы, не было очевидных причин меня бояться, но их возмущало повышенное внимание взрослых ко мне. Больше всего они ненавидели меня за то, что я был не таким как все.

Как-то я выползал из кустов над речкой, измазанный ежевикой. Передо мной, вероятно случайно, возник один из довольно взрослых подростков. Он оглянулся и, убедившись, что никого нет близко, протянул пятерню, чтобы схватить меня. Я моментально изобразил ярость, припал к траве и, мелькая своим длинным языком в открытой пасти, угрожающе зашипел. Мальчишка невольно отшатнулся, подобравшись как от встречи с гадюкой. Он поискал взглядом камень, но в этом мне повезло. Тогда, делая вид, что уходит, он неожиданно развернулся и со всей силы пнул ногой меня в бок. Я как щенок с диким визгом пролетел сквозь колючие кусты ежевики и угодил в речку.

Оказалось, что мой детский организм умеет вовремя затаивать дыхание. Под водой глаза остались открытыми. Хаос из пузырей и неясных теней сменился видом пенистых бурных струй, стремительно несущих меня. Уже сознательно я сумел перевернуться на спину, раскинул ручки и закричал изо всех сил.

Меня больно ударило боком об острый камень, и несколько секунд я приходил в себя, глотая воздух пополам с водой. Потом надсадно закашлял и снова закричал. Я с ужасом вспомнил, что на темени в центре у меня еще не зарос череп, и когда меня понесло на очередной валун, отчаянно старался подставить ноги. Меня било о камни, и я визжал до тех пор, пока чьи-то лапы не подхватили меня. Это был отец. Почему он не ушел на охоту именно в этот раз и оказался поблизости? В тот момент я отчетливо почувствовал присутствие моего наставника, стряхнувшего пыль несвершившегося со своих дланей.

Когда отец вытащил меня на берег, я уже основательно нахлебался воды и кашлял, не переставая. Он неожиданно разумно перевернул меня и вытряс воду. Потом отнес к нашей пещере. И я с некоторым усилием выговорил:

– Ты помог мне, и я буду помогать тебе, когда стану сильным.

Он застыл, глубоко задумавшись, потом осторожно положил меня на траву и присел рядом.

– Ты свалился в реку?

– Меня кинули.

– Кто кинул?

– Урюк, – выдал я обидчика, слегка поколебавшись.

Отец задышал яростью и снова взял меня в лапы. Он осмотрелся, потом зашел в пещеру. Урюк сидел один в своем гнезде и тщательно полировал осколок камня – обычное занятие молодняка, пока взрослые развлекаются охотой. Мы подошли прямо к нему и его глаза невольно расширились от ужаса.

– Он, – резко сказал я, указывая пальцем.

Только в этот момент Урюк понял, почему меня остерегались взрослые.

Когда я остался один, то осмотрел свое тельце. Кроме царапин от колючек ежевики, проглядывающих через шерсть, на боку довольно глубокую ранку оставил острый речной камень. Подобные ранки у сородичей начинали гноиться и долго болели.

Я пополз искать подходящие травы. Сорвал несколько молодых листочков чистотела и подорожника. Потом развалился на полянке, повернулся к солнцу, раскрыл края своей ранки, подставив горячим лучам. Солнце слепило глаза, и я закрыл их, погружаясь в розовые сумерки и состояние безмятежного отдыха.

Я зажмурился сильнее. Сумерки стали коричневыми и по ним поплыли фантастические фигуры и тени, сливаясь в мимолетные узоры. Это немного походило на сущности вещей, которые становятся различимы вне жизни. Привычным усилием я попробовал настроиться на такое восприятие. На некоторое время меня окружили высокие, застывшие в индивидуальных особенностях сущности деревьев.

Глаза устали, и веки расслабились. Сумерки опять порозовели и стерли видение сущностей. Я открыл глаза и в первый момент увидел деревья так, как будто не знал, что это такое. Белые в черных пятнах высокие выросты переходили во множество кривых и более тонких, на которые совсем тонкие были покрыты мелкими зелеными пятнами. Березы. Но если бы их увидело чужое существо в первый раз, его бы поразили эти странные формы. Значит, мне на самом деле удалось разглядеть сущность вещей. Это взволновало и немного встревожило меня своими возможностями.

Я склонился к своей ранке. Пальцы у меня еще были довольно непослушными, и мне пришлось помучиться, чтобы с помощью волосков длинной шерсти стянуть ее края. Затем я растер целебные листья в кашицу и замазал больное место.

Любопытство – одно из самых сильных чувств нашего народа. Оказалось, что за мной наблюдал один из сородичей. Когда на вечернем костре заговорили о том, что моя царапина на удивление быстро зажила, то свидетель лечения был рад поделиться байкой о новом методе. Но в духе традиций немало приврал для большего впечатления.

Все рассказчики врали, а все слушатели верили. Поэтому я не удивился, увидев, как один из соплеменников по имени Хрум, раскрыв края своей ранки на бедре, плюнул туда перед тем как связать волосками. Я не знал, целебна ли наша слюна и решил это выяснить, раз уж доброволец сам поставил опыт.

Через день, за утренним костром, вялый Хрум не спешил успеть раньше всех на охоту и принимал слишком всерьез шутки сородичей. Его ранка опасно воспалилась.

Как обычно, я резво ползал на четвереньках, путался у всех под лапами, и к этому давно привыкли. Затормозив перед Хрумом, я протянул свой пальчик к его болячке.

– Ты умрешь, если я тебя не вылечу! – сурово сказал я детским голоском.

Хрум настороженно оскалился, задумался и сказал:

– Ты вылечишь?

– Пойдем к реке.

Хрум тут же поднялся, надеясь, что сородичи не прервут еду, чтобы последовать за нами. Напрасно. Хрум шел со мной, бегущим рядом как собака на четвереньких, а за нами увязалось еще несколько любопытных наблюдателей. Конечно же, я сразу придумал представление.

У речки, первым делом, под жалобное повизгивание Хрума, я выдернул связанные волоски и промыл ранку. Потом я заставил его лечь на траву, держать ранку открытой под лучами солнца, и, главное, ругаться всеми известными способами, чтобы испугать болезнь. Сам же я в это время невдалеке собирал на широкий лист подорожника свежую, еще жидкую, еловую смолу.

Когда у Хрума иссяк запас словесных эквивалентов его мужской силы, он начал позорно повторяться под насмешливые выкрики зрителей. Я спас его от окончательного провала, залил в ранку смолу, под его вопли сжал края и стянул их волосками.

Неделю спустя Хрум показывал всем зажившую ранку, а у меня укрепилась репутация лекаря. У нас не было знахаря или шамана, который специально занимался бы целительством.

Я давно заметил, что у народа вообще не было постоянных обязанностей, таких как шаман, знахарь и даже вождь. Просто самый сильный и авторитетный на данный момент был лидером стаи. Когда он выпадал из своей роли, например, от переедания, заводилой временно становился следующий.

Самым сильным и непререкаемым был мой отец, Гизак, а его обычным сменщиком в минуты слабости Мурак – угрюмый и беспощадный самец, который недавно в ярости задушил свою слишком капризную подругу. Он, конечно, не хотел ее смерти, но так получилось. Племя без особой жалости проводило ее в далекий Мир За Горами. А я с некоторым удовлетворением отметил и этот действующий элемент естественного отбора.

Точно также не было и главного по заготовкам на зиму. Для всех развлечением летом была охота с азартным стремлением притащить домой добычи больше других в кладовки своего гнезда, которые составляли общий стратегический запас. Самое вкусное тут же пожиралось, остальное испортилось бы, но всегда находился тот, кто начинал сушить фрукты, другой – вялить мясо, третий – закапывать корни. Чаще этим занимались женщины, не ушедшие на охоту и дети. Меня приятно удивило то, что никому и в голову не приходило лениво отлынивать от дел. Они все легко увлекались, увидев занятия другого. Здесь каждый надеялся только на себя, с детства познавая насколько суровая жизнь требует полного ей соответствия, не прощая промедление в ожидании, когда это сделает другой. Поэтому, как в хорошо отлаженном муравейнике, шкуры высушивались и примитивно выделывались. Дрова уже некуда было складывать потому, что оставшееся от вечернего костра сваливалось в общую кучу в боковой нише пещеры, а к следующему костру собирались новые сухие ветки.