Суперигра

Ник Форнит

Суперигра

Это история в мрачных тонах с редкими проблесками манящей радости. Негатив в жизни гораздо важнее позитива и те, кто не замечает плохого, похожи на анальгиков, лишенных боли, такие долго не живут, если только не пребывают в тепличных условиях, безнаказанно позволяющих любые сумасбродства. Трагический негатив воспевался всегда как великая невыразимость надежд, суровых, как жизнь челябинских готов, как проза Эдгара По, как эстрадные стоны Бет Гиббонс, как творения Сальвадора Дали, как атмосфера фильмов про Мэд Макса.

В этой истории затронута суть единого циферблата вселенной, с непостижимой сущностью которого мне довелось соприкоснуться.

Циферблат не той вселенной, что видна в телескопы ученых в неуловимо малой части, а всего, простирающегося за рамки пространства и времени, где поэтому нет ничего кроме изначального цифрового замысла. Так что этот циферблат был никогда. Никогда потому, что оцифровывает возможное вне времени и, тем самым, был всегда потому, что в этом вневременье становится возможно все то, что при возникновении тут же не ломается в силу непримиримости причин и следствий.

Однажды знакомый математик с упоением рассказывал, что в основе всего заложена некая математическая гармония, но я не понимал его витиеватые аллегории. Он мне показывал на своем компьютере завораживающие графические узоры математических функций и то, как легко они меняются от всего лишь незначительной замены цифр их основы. Потом я сам убедился, как сущности всего сущего легко можно менять, лишь привнося малую часть ментальности своей собственной сущности.

Как реализуется сущность вещей, я сам толком не пониманию, но, когда наставник приоткрывал истины, слово "циферблат" – самое подходящее, что возникало в голове. Только однажды мне позволили им воспользоваться…

Это предел того, что мне удалось понять в течение откровений, полных любви ко мне, от направителей совершающегося из нереализованного возможного.

Именно в состоянии циферблатной отрешенности мне удалось осознать главное. Кем бы я ни был, нищим или очень богатым человеком, и где бы я ни был, в грязном средневековье или высокотехнилогичном обществе, у меня всегда были те, кого я люто ненавидел. Я никогда не был счастлив своим положением и возможностями, завидуя тем, кто казался мне несправедливо одаренным радостью бытия: когда был нищим – завидовал везунчикам-богатеям, когда был богатым – завидовал простой и беззаботной жизни на природе. Мне всегда что-то мешало быть удовлетворенным существующим.

Я был слишком свободолюбив. Настолько, что слова "дисциплина" и "долг" вызывали сильнейший протест. Настолько, что свои цели безусловно считал значительнее чужих и не мог ими поступиться даже для блага большинства.

При этом самую главную ценность каждой жизни я вполне осознавал: это полная, доверительная близость с другим, хотя бы одним человеком. Мне с этим сразу повезло: я встретил того, кого ощущал потом в каждой жизни, и кто был важнее, чем любая из жизней.

Когда мне позволили касаться функционала циферблата ментальностью своей сущности, то отчаянно захотелось изменить нравственный уклад в родной звериной стае, сгоряча не подумав, что для этого необходимо убить их сущности, создав совершенно новые, более подходящие для этого уклада потому, что нравственность и сущность неразделимы.

Одновременно мне удалось сопоставить все, что происходило со мной, и я сумел стать другим настолько, чтобы даже во всесилии не давать волю ненависти…

Я хочу рассказать то, как все совершалось в порядке от полного неведения предпоследнего бытия.

С самого начала в той жизни все пошло вкривь. Меня родила зимой бомжиха в одном из подземных коллекторов теплоцентрали как щенка бродячей собаки. Эта душная теплота и мокрая вонь, в которой я прожил несколько лет, стала для меня ностальгическим воспоминанием родного дома.

Я всегда подозревал, что совсем не такой, как другие. Все ясно и правильно понимаю, бывало придумываю удивительные вещи, но, самое главное, – сразу вижу глупость и несправедливость. А этого вокруг было сколько угодно, буквально во всем.

Я знаю себе цену вовсе не в пацанячьем самомнении, и не стоит считать, что раз мне выпало столько испытаний, то я – неудачник!.. Даже взрослые признают, что я рассуждаю необычно и интересно. Я многое умею и понимаю… Но постоянно попадаю в дикие, опустошающие душу ситуации, которые, как бы насмехаясь надо мной, отбрасывают на постыдный уровень жизни.

Только по чистой случайности удалось пробился в цивилизацию. Иногда судьба делает такие подарки, возможно, для того, чтобы сильнее поразить контрастом. Некоторое время все было как у людей, даже своя квартира. Но одна из моих идей, суля очевидную выгоду, потребовала вложений денег, а вернуть кредит в банк не удалось из-за нелепых обстоятельств при драконьих условиях хапуг банкиров.

Я ненавижу тех, кто в этом мире творит столько несправедливости или поддерживает ее. В то же время у меня нет ненависти к самому миру, я даже не в обиде на него. Никогда не мог отделаться от мысли, что имею какое-то очень важное предназначение, и происходящее со мной – только временные испытания. Эта вера – единственное, что у меня было.

Все резко изменилось, когда однажды повезло с работой. Полдня чистил двор и сарай от векового мусора одному дядьке. Он, не брезгуя, на равных помогал мне и даже вынес поесть. Заплатил гораздо больше, чем я ожидал. Я был рад, но странно, что мое отношение к дядьке как несправедливо избалованному судьбой или в силу каких-то подлых качеств урвавшего свое, не стало лучше, а я даже еще больше загорелся ненавистью – как пламя от новой порции дров.

Даже небольшое везение роняет в душу опасную надежду. Кажется, что мир улыбнулся тебе, настало твое время и нужно только не упустить поворот судьбы к лучшему.

Можно было бы разыскать Динарку и угостить ее. Но это – неправильно. Еще месяц назад мы поняли, что осточертели друг другу. Не получалось совместно выживать бок о бок как волки. Постоянные жалобы и приступы тупого озлобления надоели мне, слишком сильно напоминая мою собственную ненависть к несправедливости, только в примитивно-карикатурном виде.

Я думал обо всем этом, пока ноги привычно несли к ряду мусорных баков, стыдливо спрятанных среди раскидистых деревьев.

Свежий пласт бытовых отходов, насыпанный жильцами за вчерашний день, не казался оптимистичным. Ну, конечно, опять какая-то тварь вывалила ведро собачьих испражнений, собранных с хозяйского двора. Давно хотел проследить, кто это делает и ночью выбить там окна. Хотя это ничего не изменит, ведь тот человек даже не задумывается о том, что пакостит таким как я. Но выбить все равно очень хотелось…

Мне казалось, что ненависть к несправедливости – какое-то очень древнее чувство, позволяющее приспосабливаться, отбирая у более удачливых и оправдывая это. И хотя я в душе не такой, смотрю на все шире и большим пониманием, эта ненависть часто охватывала меня в самые трудные моменты жизни, когда от меня уже ничего не зависело.

Стало непонятно, зачем я копаюсь в мусорке? Сейчас у меня есть немного денег. Есть шанс что-то изменить. Я же понимаю, что где-то существует верное решение именно для моего случая, нужно только правильно подумать.

И я подумал. Тотчас меня осветила одна из моих гениальных мыслей. Это было так важно, что я облокотился на край мусорного бака и деловито сплюнул, обретая цель.

Позади пахнуло чем-то гораздо крепче, чем прелым мусором. Тут же голова треснула, взорвавшись дикой болью. Колени подогнулись, и я едва не упал, повиснув над баком. Секунду все восстанавливалось, потом я смог обернуться.

Это был вонючий байке Жунуш. Точно не помню, когда сам последний раз купался, но какое может быть сравнение: от него всегда смердило совершенно невообразимо. Он был уже, опять или еще сильно пьян и в удар вложил все свое равновесие. Неуклюже как жук поднялся, и его палка немедленно пошла на второй широкий замах.

Меня никогда не учили драться, но почему-то я это делал вполне уверенно. Приняв удар предплечьем так, что палка соскользнула без вреда, я перехватил ее той же рукой и резко потянул. Байке по инерции ушел в бак головой.

Я отбежал чуть подальше и обернулся. Морда у Жунуша была вся в собачьей мерзости, и он что-то неразборчиво мычал насчет его территории.

Происшедшее окончательно убедило меня в правильности и своевременности посетившей идеи. Она уже полностью овладела мной. Стоило ли терять время?

Теплая струйка крови скатилась с затылка мне за шиворот. Опыт говорил, что в этом случае ранку лучше всего не трогать.

В ларьке, в напрасной надежде простоявшем открытым всю ночь, ничего подходящего не оказалось. Пришлось ждать, когда пустят в магазин. Там я купил еды на все деньги, и она не заполнила мою старую сумку даже наполовину.

Мне было очень хорошо и спокойно оттого, что я, наконец-то, смогу решить все свои проблемы.

Проходя мимо давно ненавистного офиса банка, слепящего отсветами огромных стекол, омедненных по новейшей вакуумной технологии до полной внешней непроглядности, я вынул припасенные, удобно ложащиеся в ладонь камни, и в неописуемом восторге вседозволенности мощными бросками высадил несколько нижних полотен. Только одно не разбилось, упруго отбросив мой камень, а остальные драматически торжественно ухнули сверкающими каскадами. Я нырнул в соседствующий тенистый дворик и спокойно зашагал к автовокзалу.

Горы начинались почти рядом, в двадцати километрах от края города. Ехать на всегда переполненном автобусе – меньше часа. На меня недружелюбно посматривали и сразу отворачивались, уловив в моих глазах запредельную решимость.

Перед шлагбаумом автобус развернулся к дачам передом, к горам задом. Я вышел. Головокружительно пахнуло горной зизифорой.

Проходя мимо сторожевой будочки, взимающей дань с посетителей заповедника, молча протянул в темное окошко флакончик водочки и, не оглядываясь, оставил все мелочи жизни за своей спиной.

Как когда-то множество раз, я снова шагал по этому скалистому ущелью с высоченными заросшими арчей склонами, ностальгически наслаждаясь знакомыми местами.

Позади остался альплагерь, в меру замусоренный в прошлые выходные понаехавшими отдыхающими, здесь кончались последние оазисы пребывания людей у родников с густо навешанными на ветках тряпочками в угоду святому месту.

Я шел по узкой тропе вдоль грохочущей мощной речки, среди густых цветущих зарослей, подставляя в просветах лицо жгучему солнцу, умываясь у каждого родника и отведывая чистую вкусную воду.

Буквально все доказывало верность принятого решения. Я пребывал в необыкновенно радостном, свободном расположении духа и знал, что больше никто никогда не сможет никак нагадить мне. Вокруг не осталось ничего плохого. Я шел легко одетый, но солнце не жгло, а ласкало плечи, меня радовало, что сейчас не снег, по которому в горах трудно идти, что за спиной нет тяжеленного рюкзака, неминуемого в горных походах, что нет абсолютно ни одной причины чем-то терзаться и решать проблемы, что я никому ничего не должен и могу вытворить здесь себе все, что только позволят мне законы физики, а гнетущих законов морали больше не существовало для меня.

Я шел долго и быстро как никогда так, что к вечеру оказался в долинке небольшого живописного разлива, густо заросшего пахучей горной примулой, где стоял домик метеостанции.

Я бывал здесь не раз. С накатившей грустью отчетливо вспомнилось, как однажды встречали здесь Новый Год. Тогда у меня еще были верные товарищи, пока судьба не помогла мне испортить с ними отношения, распределив слишком разные роли. И я легко отбросил эту грусть, улыбнувшись себе новому.

Напившись ледяной воды из речки, я собрал сухой арчи и развел костер. Вдоволь наелся, жаря куски колбасы на прутьях. Давно я не испытывал такого чудесного подъема сил. Без еды я вряд ли смог бы идти дальше – взлет в этих ущельях крут и набор высоты значителен, а я шел уже целый день. Начинало темнеть, но я не остался ночевать в домике.

Вскоре под ногами захрустел застывший снег. Камни морены сменил горб ледника, покрытый узкими трещинами, засыпанными еще не стаявшим снегом, который виделся заметно темнее над ними. Я беззаботно прыгал через эти едва различимые в сумерках темные полосы, и этот процесс был монотонным и автоматическим. В такие минуты я думаю о чем-то другом. Вот и сейчас перед глазами встала картина из детства, когда две молодые подружки, воспитательницы из интерната, взяли меня с собой на прогулку в теплый летний вечер. Я не знаю, зачем это им было нужно, больше такого никогда не повторялось. Но запомнил ярко и отчетливо как мы неторопливо шли по узкой прямой алее с торжественно высокими тополями по краям. Меня держали за руки две веселые и добрые тети, с которыми со мной не могло случиться ничего плохого, и так хотелось идти вечно.

Становилось слишком темно и холодно даже в безветрии. Луна, похоже, не собиралась появляться на небе. Почти у конца ледника я нашел подходящее место в скалистом склоне.

Оглянувшись, я бросил взгляд на сливающееся с темнотой ущелье с едва различимыми в почти черном небе зазубринами гребней и оросил край ледника горячей струей. На ощупь пробравшись в глубокую узкую расщелину, подложил под себя почти пустую сумку и в полной темноте уселся на нее. Все. Заработанные деньги помогли мне уйти туда, где вряд ли меня найдут когда-нибудь.

Я привалился спиной к каменной плите и вознамерился отдаться холоду, не обращая внимания на любые неприятные ощущения. Но избавиться от крупной дрожи во всем теле не удавалось. Мышцы живота начали болеть от постоянного напряжения. Я не предполагал, что время будет течь так мучительно медленно, а холод, как обещали множество полярных историй, не торопился усыплять меня. И это тянулось до тех пор, пока темнота постепенно не рассеялась. Начался новый, совершенно ненужный мне день.

Я усмехнулся отсрочке, как будто судьба зачем-то еще раз меня спрашивала, так ли окончательно я все решил. Достал несколько оставшихся конфет и съел их. Потом выбрался на лед, пошатываясь от легкого головокружения. Подмерзшие пальцы на ногах потеряли чувствительность, но так случалось и раньше.

Несмотря на слабость и холод, у меня по-прежнему было великолепное настроение и это утро показалось мне многозначительно прекрасным. Снежные макушки, виднеющиеся над западным гребнем, розовели под лучами просыпающегося солнца. Нежно лиловое небо над сияющим горбом ледника приводило меня в восторг. Невысокие гребни ущелья поднимались вокруг ледника, сходясь к заснеженному перевалу.

Я немного попрыгал, чтобы размяться и полез на скалистый склон. Это быстро согрело меня, силы снова вернулись. Вскоре солнце брызнуло в лицо. Я зажмурился, впитывая его тепло и, пробравшись между высокими уступами, выглянул на другую сторону.

Там под утренним солнцем тоже сиял ледник. Но с этой стороны здесь никто никогда не ходил. Стану первым. Я прыгнул на осыпь и широкими шагами заскользил вниз. Мне всегда очень нравился спуск по мелкой сыпухе. И у меня больше не было проблем в этом мире.

Я все ускорял спуск. Длинными прыжками, как в полете обошел широкую скалу, торчащую на пути. Скользнув рукой по холодному обледеневшему камню, я выскочил за него, больше не ощущая ничего под ногами и в облаке колкой снежной пыли влетел в тугой морозный воздух. Сыпуха здесь обрывалась отвесной скалой, но и она уже осталась где-то позади. Восторг свободы сделался невыносимо острым, а грохот осыпающихся за мной каменных осколков превратился в оглушающий скрежещущий визг. Я летел на большие черные валуны, торчащие из бока ледника.

Казалось, что я так и не долетел до них. Свободы вдруг стало гораздо больше. С таким ощущением просыпаются после крепкого сна. Я стремительно и без всякого сожаления пролетел границу жизни, вспомнив все. И все сразу встало на свои места. Чуть повело от навалившейся памяти и резкости переключения от быта молодого неудачника и невообразимо более богатой действительности.

Мой наставник в веках стоял передо мной в костюме шоумена из моей эпохи, ненавязчиво напоминая о только что покинутой жизни. Эта манера с пошловатой простотой намекать на былое, много веков как приелась банальностью, но была неподсудна мне. Во всяком случае, задумываясь о выходках наставника, всегда приходил к мысли о непостижимой сложности его замысла.

– Привет, – как всегда небрежно бросил я, скрывая некоторую неловкость от опрометчиво прерванной жизни.

– Привет, друг мой.

Я вопросительно посмотрел на него с тенью безумной надежды, но он сказал:

– Здесь нет Вэйни… а тебе опять пора.

– Устал! – с мольбой промолвил я, – Неужели не могу позволить себе хоть небольшой отдых?

– На этот раз ты ни в чем не выполнил своей жизненной задачи, друг мой, – наставник был, как всегда, любящ, но безжалостен.

– Ты же знаешь, какое мне выпало детство и как все шло наперекосяк, все было слишком несправедливо, – пожаловался я, отлично понимая всю бесполезность спора, который мы вели уже не одно тысячелетие.

– Как раз эта несправедливость и должна была научить тебя отказаться от ненависти. Дело не в несправедливости, а в отношении к ней. В душе не должно быть разрушающей злобы, а лишь – созидающее понимание. Размышление во время порывов бессильной злобы порождает постоянную ненависть, а ненависть уничтожает разум. Ты должен прервать этот порочный круг.

– Как же я мог прервать, если даже на еду денег не было?

– Вот видишь, ты опять не понимаешь и должен снова учиться… Вращай барабан, друг мой, – ласково и неумолимо предложил наставник.

Как надоело это фиглярство! Но в чужой монастырь… Я с удивлением поймал себя на странной мысли: "чужой монастырь" и с раскаянием почувствовал легкий укор во взгляде наставника.

И я крутанул колесо своей фортуны, вложив всю ментальную энергию. Эпохи и судьбы слились в один цвет, и этот цвет был вовсе не голубым или розовым, а мрачно серым. Колесо замедлилось, вспыхнуло зарей новой судьбы, и остановилось.

– Поздравляю, – наставник поднял на меня сочувствующий взгляд, – Тебе выпала суперигра.

– Но оно остановилось между секторами "Отдых" и "Сверхжизнь"! – попытался опротестовать я новую вопиющую несправедливость.

Напрасно. Сияние неземной любви ослепило меня на миг.

– Помни, друг мой, я всегда буду рядом, – произнес наставник традиционную фразу.

Я возник в закопченной пещере, повисшим в виде бестелесной сущности над косматой обезьяноподобной самкой с волосатым детенышем в лапах – местом моего нового воплощения… Хорошо, что хоть хвостов у этих обезьян не было. За что?.. Но разумом я понимал за что. Если не справлюсь с ненавистью к несправедливостям и неудачам, то в следующем воплощении окажусь в теле динозавра. Всякий раз мой разум забывал об этом, оказываясь в новом теле… Но, похоже, меня любили все же на свой неисповедимый божественный лад и явно подсунули сверхжизнь для того, чтобы дать шанс вырваться из порочного круга. Чтобы не забыл ничего. Жестоко, но что делать…, и я решил со всей серьезностью отнестись к новой миссии.

У меня не было зрения. Все вокруг ощущалось как оцифрованная сущность вещей моей сущностью и поэтому картина получалась с трудом узнаваемая. Только то, что я уже множество раз, пусть и очень на короткое время, бывал в мире до момента моего воплощения в тело, научило различать предметы по их сущностям.

Здесь меня ожидала неимоверная вонь грязной пещеры, которую я не буду испытывать поначалу просто потому, что мое обоняние не научилось ее чувствовать и придавать ему смысл противного запаха. У меня не возникнет отвращения и тогда, когда я научусь улавливать этот запах потому, что он будет связываться не с противным, а наоборот, родным фоном моего бытия.

Ребенок противно кричал, самка тоже повизгивала от яростного бессилия и готова уже была крепко врезать ему. Вот оно начало, преподаваемое с самого моего рождения: яростное бессилие!..

Пока детеныш оставался бездушен, некая падшая и одичавшая сущность успела присосаться к нему, пытаясь слиться и завладеть. Одним пинком своей сущности неизмеримо более сильной воли я отогнал ее, ребенок перестал орать. Меня тут же неудержимо повлекло к моему предназначению. В обычном случае я бы забыл все и полностью слился бы с детским восприятием. Супержизнь отличалась от обычной тем, что я не забыл ничего. Это и оказывалось часто мучительнее всего. Мучительнее из-за огромного множества ассоциаций из прошлых жизней буквально по любому поводу, мешающих верно оценить происходящее и, подчас, способных свести с ума.

В глазах возникло перевернутое изображение почти ни в чем не узнаваемых смутных очертаний, которые я с трудом начал идентифицировать своим суперсознанием. Зрению еще предстояло научиться распознавать образы и придавать им смысл. А вот слух был уже неплохо развит.

Меня прижали носом к волосатой груди, и стало трудно дышать. Я попытался вывернуть нос в сторону, но мышцы шеи пока плохо сушались и мою голову насильно поворачивали обратно. Пришлось взять в рот грязный грубый сосок, пахнущий прокисшим молоком. Какого черта она это делает? Я изо всех сил стиснул беззубые десны, наверху раздалось удивленное рычание, и я получил увесистый шлепок. Чуть оглушенный, я преодолел порыв тела расплакаться, смирился с тем, что должен сосать, что и принялся делать потому, что мой организм был голоден.

Кажется, мне удалось сделать небольшой шажок к возвышению: вместо рвущейся злобы выбрал более соответствующее моменту действие. Но только потому, что у меня был внежизненный разум. И я вспомнил всю ту злобу, что всегда сопровождала меня даже в самые ранние годы во всех воплощениях. Нет, я не был злобным по натуре, наоборот, довольно миролюбивым и жизнерадостным. Но в моменты острого протеста несправедливости и своей беспомощности обидчик становился моим лютым врагом, даже если это был не человек, а острый угол стола, о который я ударялся. И эта злоба была невероятна по силе, особенно в молодые годы. Даже чем моложе, тем сильнее потому, что злоба эта вскипала в чистом виде, не заслоняемая никакими сомнениями и более мирными вариантами действий, которые лишь потом приходили с опытом. Я вспомнил как в моменты ссор со своими братьями и сестрами они превращались в смертельных врагов и если бы это было в моих силах, то в такой момент убил бы их не задумываясь.

Но ощущение разряжаемой злобы было настолько заманчиво и притягательно, что с первым проблеском возвышения было покончено: я злорадно обмочил колени моей новой матери. И тут же обругал себя. Разве так нужно начинать новую жизнь? Единственная польза от этого действия была в том, что я понял, я – опять мальчик.

После еды мой организм непреодолимо переключился в сон.

Проснулся я от холода. Старая жесткая шкура, на которую меня положили, давила в нескольких местах, и почти непреодолимо хотелось громко заплакать. Я восстановил контроль над телом наиболее подходящим опытом сверхжизни, принялся не по-детски энергично подергивать конечностями, чтобы согреться хоть немного и заодно быстрее развить мышцы. Думаю, внешне это выглядело очень странно для младенца, но мне было плевать.

Иногда сквозняк приносил дым костра, и глаза начинало щипать. Я не мог ничего разглядеть вокруг потому, что не умел еще толком управлять мышцами шеи и смотрел прямо вверх на каменный свод. Мой мозг пока автоматически не корректировал изображение, искаженное неидеальной оптикой глаз, и приходилось это делать сознательно, используя навыки, наработанные в прошлых жизнях. Все выглядело как на фотографии, сделанной широкоугольным объективом "рыбий глаз" и, конечно, было перевернуто и размыто вокруг центра изображения. Суперосознание уже хорошо взаимодействовало со зрением, и я начал более отчетливо различать предметы.

Прямо надо мной со свода свисал толстый и острый на конце сталактит. Беспомощность провоцировала иллюзию, что огромная сосулька может сорваться в любой момент. В некоторых прошлых жизнях я бывал в пещерах и видел обрушившиеся сталактиты, но никогда – сам момент обрушения. Хотя вероятность такого момента была очень мала, она иногда реализовывалась все же, почему бы не сейчас?..

Потом я заметил, как тихо было в пещере, и вынужденная неподвижность грозила опять погрузить меня в сон. Я томился, изнемогая, и мысленно ругал ленивую глупую мать, которая должна была бы поворачивать меня, чтобы избежать пролежней. Злость начала было наполнять меня, заставляя сжимать кулачки, но мне удалось вовремя преодолеть это решительным пониманием важности моей жизненной задачи.

Откуда-то из глубины раздался крик грудного ребенка. Значит, у меня есть сверстник. Или сверстница.

Может быть, нужно тоже закричать? Как только я собрался сделать это, как рядом кто-то тяжело протопал, и моя мать что-то спросила тихим заискивающим голосом.