Мифы, которыми мы живем

Поэтому государственный учёт выполняет двойственную функцию. Он делает возможными управление и предоставление общественных услуг, но одновременно расширяет способность власти вмешиваться в жизнь населения. Перепись позволяет понять, где нужны школы и больницы, однако те же данные могут использоваться для контроля, мобилизации или исключения определённых групп.

В этом смысле государство не просто управляет уже готовым обществом. Оно создаёт административную картину населения, а затем принимает решения на её основании.

Как незнакомые люди становятся нацией

Учёт объясняет, как государство видит население, но не объясняет, почему само население должно воспринимать общий порядок как свой. Для этого необходима форма принадлежности, способная соединять людей за пределами личного знакомства.

Человек не знает лично миллионы сограждан, но способен говорить о них «мы». Он следит за общими новостями, участвует в государственных праздниках, пользуется распространённым или официальным языком и видит территорию страны на знакомой карте. Событие, произошедшее за тысячи километров, может восприниматься как относящееся к общему политическому миру.

Современная нация формируется не только через идеи, но и через повторяющуюся работу институтов. Школа преподаёт язык, историю и географию. Перепись распределяет население по категориям. Карта превращает подвижные границы в чёткий образ территории. Армия и государственная служба соединяют людей из разных регионов. Газеты, а позднее радио и телевидение позволяют множеству людей одновременно получать сходные описания происходящего.

Государство не способно произвольно назначить людям язык, память и чувство принадлежности. Национальные движения могут возникать снизу, противостоять существующему государству и опираться на более старые религиозные, региональные или языковые связи.

Но институты влияют на то, какая версия общего прошлого становится общеизвестной, какие события входят в календарь и какие различия приобретают политическое значение. Национальная история неизбежно отбирает материал: одни эпизоды становятся символическими, другие остаются частью местной памяти или исчезают из общего рассказа.

Поэтому нация — не просто совокупность людей с одинаковыми признаками. Это способ представить их участниками общей истории: у нас было общее прошлое, есть общие обязанности и предполагается общее будущее.

Родина как место и память

Национальная идентичность требует общего рассказа, а привязанность к родине часто возникает раньше знакомства с ним. Она складывается из языка семьи, городского пространства, знакомых маршрутов, еды, климата, интонаций и воспоминаний. Эти элементы не обязательно совпадают с государственной границей.

История Львова особенно наглядно показывает различие между местом и политической принадлежностью. Человек, родившийся там в начале XX века и проживший долгую жизнь, мог увидеть, как город неоднократно менял государственную принадлежность: входил в состав Австро-Венгрии, межвоенной Польши, Советского Союза, находился под нацистской оккупацией, снова оказался в составе Советского Союза, а затем — Украины [2].

Менялись официальные названия, документы, школьные программы, государственные символы и административные правила. При этом сам город сохранял определённую материальную и биографическую непрерывность: многие улицы, здания, семейные истории и кладбища не исчезали вместе с очередным изменением границ. Конечно, войны, массовое насилие, депортации и радикальные изменения состава населения глубоко преобразили его социальную жизнь. Поэтому речь не идёт о полностью неизменном городе. Этот пример показывает другое: родина может сохраняться как место памяти даже тогда, когда государственная принадлежность меняется.

Эмоциональная сила родины связана и с языком родства. В русском языке слова «родина», «отечество», «земля предков» могут связывать политическое пространство с происхождением и близостью. Благодаря этому государство может описываться не как аппарат, а как расширенный дом, которому человек обязан верностью и благодарностью.

Такая связь не обязательно является результатом манипуляции. Люди действительно привязаны к языку, месту и тем, с кем делят повседневную жизнь. Но семейная метафора способна скрывать различие между страной и её институтами. Критику правительства тогда легко представить как неблагодарность по отношению к родине, хотя объектом критики являются конкретные решения должностных лиц.

Зачем обществу коллективное «мы»

Общая идентичность выполняет практическую функцию. Большое общество требует от людей участия в проектах, результаты которых они не смогли бы получить в одиночку. Налоги одного человека финансируют дорогу, которой он может никогда не воспользоваться, школу для чужих детей или лечение незнакомого пациента. Общественные правила требуют ограничивать частный интерес ради предсказуемого общего порядка.

Если государственные институты воспринимаются исключительно как чужая сила, такая кооперация держится главным образом на контроле и угрозе наказания. Если же люди считают их частью общего дела, появляется дополнительное основание соблюдать правила и принимать связанные с ними издержки. Национальная принадлежность может поддерживать солидарность между людьми, не связанными родством, дружбой или прямым обменом [3].

Особое значение приобретают ритуалы памяти. После массовых войн европейские общества создавали мемориалы, списки погибших, могилы Неизвестного солдата и церемонии молчания. Джордж Моссе показывал, как память о конкретных погибших постепенно включалась в национальный рассказ о жертве и долге [4].

Такие практики помогают обществу оплакивать утраты и сохранять память о погибших. Но они могут выполнять и политическую функцию: придавать прошлым смертям оправдывающий смысл и представлять новые жертвы как продолжение уже начатой истории. Поэтому важно различать память о людях и использование их гибели для подтверждения обязательности нынешней политики.

Коллективная идентичность не становится опасной только потому, что предполагает обязательства. Любое устойчивое общество ограничивает частные действия и ожидает участия в общих расходах. Проблема возникает, когда принадлежность перестаёт допускать внутренние различия и несогласие.

Когда власть присваивает родину

Политической власти выгодно представлять государство, нацию и родину как единое целое. Если правительство объявляет себя единственным законным голосом страны, политическая критика начинает выглядеть не как спор о способах управления, а как нападение на коллективное «мы».

Подмена происходит постепенно. Сначала интересы действующей власти описываются как интересы государства. Затем интересы государства — как интересы нации. Наконец, несогласие с конкретным решением объявляется враждебностью к родине или её предательством.

Подобная логика особенно сильна там, где национальная идентичность строится вокруг представления о постоянной угрозе. Различие между «своими» и «чужими» становится главным способом объяснения политики. Внутренних оппонентов начинают оценивать не по содержанию аргументов, а по предполагаемой степени лояльности.

XX век особенно ясно показал, как действует такая подмена. После массовых войн память о павших приобрела особое политическое и символическое значение. Мемориалы, вечные огни, минуты молчания, фигура Неизвестного солдата и списки имён на камне образовали форму гражданской религии. Она помогала обществам пережить утрату и придать ей смысл.

Но память способна не только утешать, но и подчинять. Людям объясняют, что общество находится на краю гибели; затем предлагают простую формулу спасения; создают образ внешнего или внутреннего врага; после этого пространство критики сужается, а насилие начинает выглядеть как вынужденная защита священного целого.

Камбоджа при «красных кхмерах» стала одним из наиболее страшных примеров такой логики. В 1975 году движение во главе с Пол Потом захватило власть и приступило к радикальному переустройству общества. Городское население было насильно переселено в сельскую местность, частная жизнь подчинена государственному контролю, а людей, отнесённых к политически, социально или этнически подозрительным группам, подвергали преследованиям и уничтожению. Принудительный труд, голод, болезни и массовые убийства привели к гибели, по разным оценкам, от полутора до двух миллионов человек — значительной части населения страны [5].

В этом случае миф о спасении и очищении общества работал как язык, объявлявший насилие необходимым. Конкретные люди превращались в препятствия на пути к предполагаемому коллективному будущему.

Именно поэтому важно не путать родину с государством и тем более с действующей властью. На этой подмене держатся многие политические культы. Власть говорит: «Мы и есть родина». Тогда несогласие с ней можно представить не как политический спор, а как нравственную измену.

В главе о справедливости мы подробнее рассмотрим, почему обыденное имеет цену, а «священное» часто выводят за пределы обычного обмена и обсуждения, а также как этим различием могут манипулировать.

Многослойная принадлежность

Современная жизнь не устранила национальную идентичность, но сделала принадлежность более многослойной. Человек может одновременно считать себя жителем города, гражданином государства, участником религиозной, профессиональной или транснациональной общности [6].

Эти уровни не обязательно конкурируют. Они становятся значимыми в разных обстоятельствах. Профессиональная принадлежность выходит на первый план в работе, национальная — во время выборов, войны или международного спортивного соревнования. Эмигрант может участвовать в жизни новой страны и одновременно сохранять тесную связь с языком и культурой места, где вырос.

Цифровые коммуникации позволяют поддерживать такие связи на расстоянии. Представители диаспоры могут ежедневно следить за событиями на родине, разговаривать с родственниками и участвовать в общественных дискуссиях. Но сетевое общение не отменяет роли государства: гражданство, границы, налоги, социальные гарантии и право на проживание продолжают определять реальные возможности человека.

Кризисы обычно усиливают значение тех форм принадлежности, от которых зависит безопасность. Во время войны гражданство и государственная граница могут стать важнее профессиональной или культурной общности. При миграции особенно заметным оказывается правовой статус. Поэтому многослойность идентичности не означает, что все её уровни одинаково влиятельны в любых обстоятельствах.

Есть простой способ проверить, во что превращается любовь к родине. Если она требует меньше лжи и страха и побуждает больше заботиться о живых, перед нами ещё пространство общей жизни. Если же она требует больше молчания, больше врагов и большей готовности жертвовать людьми ради символа, речь идёт уже не столько о любви, сколько о политическом культе.

Однако большому обществу недостаточно общего чувства принадлежности. Оно должно ещё измерять обязательства, организовывать обмен и позволять незнакомцам рассчитываться друг с другом. Для этого нужен другой универсальный посредник — деньги.

Примечания

[1] Вебер М. «Политика как призвание» // Избранные произведения. Москва: Прогресс, 1990.

[2] Чаплицкая Дж., ред. «Львов: город на пересечении культур». Кембридж: Украинский научный институт Гарвардского университета, 2005; Мик К. «Лемберг, Львув, Львов, 1914—1947: насилие и этничность в спорном городе». Уэст-Лафейетт: Издательство Университета Пердью, 2016.

[3] Миллер Д. «О национальности». Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1995; Биллиг М. «Банальный национализм». Лондон: Сейдж, 1995.

[4] Моссе Дж. Л. «Павшие солдаты: преобразование памяти о мировых войнах». Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1990.

[5] Кьернан Б. «Режим Пол Пота: раса, власть и геноцид в Камбодже при красных кхмерах, 1975—1979». Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2008.

[6] Юваль-Дэвис Н. «Политика принадлежности: пересекающиеся различия». Лондон: Сейдж, 2011.

Глава 5. Деньги

Покупатель прикладывает телефон к терминалу. Раздаётся короткий сигнал, на экране появляется слово «Одобрено», и хлеб переходит от магазина к покупателю. Ни монета, ни купюра не сменили владельца. В банковских системах изменились записи — и этого оказалось достаточно.

Такая операция возможна потому, что магазин, банки покупателя и продавца, а также платёжная система признают общий порядок расчётов. Продавец принимает не сам телефон и не изображение цифр на экране. Он получает платёж, которым рассчитывает воспользоваться дальше: заплатить поставщику, сотруднику, арендодателю или государству.

Мифичность денег хорошо демонстрирует другой пример. На островах Яп в Микронезии в качестве валюты использовались известняковые диски раи. Некоторые из них были достаточно небольшими, чтобы их можно было перенести, другие достигали нескольких метров в диаметре. Известняк добывали на других островах, поэтому ценность диска зависела не только от размера, но и от затрат на его изготовление, опасности путешествия, качества обработки и истории появления.

Крупные камни могли годами оставаться на одном месте. При сделке менялось не их физическое положение, а общественно признанная принадлежность. Участники сообщества знали, кому принадлежит диск и в результате какого события право на него перешло.

Американский исследователь Уильям Генри Фернесс, посетивший Яп в начале XX века, записал рассказ о большом диске, затонувшем во время перевозки. Камень не доставили на остров, однако участники сообщества признали его существование и ценность на основании рассказа вернувшейся команды. Физически недоступный диск продолжал учитываться как имущество и мог участвовать в последующих передачах прав [1].

Этот пример показывает важное свойство денег и других признанных средств расчёта: для передачи стоимости не всегда нужно перемещать материальный носитель. Достаточно, чтобы участники признавали изменение прав и обязательств. В этом отношении затонувший камень напоминает современный банковский счёт сильнее, чем может показаться.

Деньги до монет

Популярный рассказ о происхождении денег обычно начинается с бартера. Один человек выращивал зерно, другой держал коз, но прямой обмен был неудобен: владельцу зерна могла быть не нужна коза, а владельцу козы — именно это зерно. Тогда люди якобы выбрали универсальный товар, который соглашались принимать все.

Бартер действительно существовал и существует до сих пор. Однако исторические и антропологические данные не подтверждают простой последовательности, согласно которой целые общества сначала жили в условиях чистого бартера, а затем изобрели деньги. Во многих ранних сообществах обмен строился на отсроченных обязательствах, взаимной помощи, распределении ресурсов внутри группы и долговых отношениях. Систематический бартер особенно часто возникал между незнакомыми группами или при нарушении работы уже существовавшей денежной системы [2].