Моя навсегда

Хотя вчера матери казалось, что страшнее быть ничего не может.

Сначала мать ничего не понимала. Ведь Оля просто пошла вечером в магазин, куда её отправил отец. Купила ему пачку сигарет и пиво. Немного задержалась, и отец уже начал потихоньку психовать. Сосед позвал его посидеть в бане с мужиками, попариться, пива попить, а Оли всё не было и не было. Но тут она наконец появилась. Он торопился к соседу, поэтому выхватил у неё пакет, буркнул сердито: «Тебя за смертью посылать» и ушёл. Не заметил даже, что её трясло всю.

– Папа волновался… – начала мать, потом внимательнее взглянула на Олю. – Доча, что с тобой? Что случилось, доча?

Оля ещё несколько секунд стояла у порога с искаженным от боли лицом, шумно и часто дыша, будто задыхалась. А потом бросилась к себе в комнату, рухнула на кровать и завыла. Так горько, громко и жутко, что у матери пошел мороз по коже.

– Доча, доченька, что с тобой? – кинулась она за ней следом.

Но Оля ревела, как подстреленный зверь. Единственное, что она выкрикнула сквозь плач, причем несколько раз: «Что я наделала!».

Мать ошарашенно смотрела на Олю, свою тихую, послушную, милую девочку, и не понимала, что с ней случилось. Она трясла её за вздрагивающие плечи, гладила по голове, причитала, но горестный вой не умолкал ещё долго. Лишь к полуночи Оля выдохлась и, свернувшись калачиком, тихо скулила, глотая слезы.

Потом Пашка признался матери, что Оля виделась с Ромой Стрелецким. Мать боялась, что вернется отец и тогда им всем не поздоровится. Просила Олю успокоиться, пыталась напоить и чаем с ромашкой, и каплями. Но Оля лишь качала головой, продолжая всхлипывать.

– Ты из-за Ромы так убиваешься? – спросила мать. – Вы с ним расстались? Ты сказала ему, чтобы он тебя оставил в покое?

– Сказала! – выкрикнула Оля надрывно и заплакала ещё горше.

– Вот и молодец. Умница наша. Ты всё правильно сделала. Ничего, всё пройдет… Ты потерпи, потом легче станет. Это сначала тяжело, а время…

– Ты ничего не понимаешь! – вдруг взвилась Оля. – Я не хочу терпеть! Я люблю его! Я без него не могу!

– Не говори так, – испугалась мать. – Папа вот-вот вернется. Нельзя, чтобы он тебя услышал.

– Уйди, мама!

К счастью, отец вернулся от соседа поздно и навеселе. И сразу уснул. А Оля почти до утра еле слышно всхлипывала.

Вчера мать перенервничала, да и Пашка испугался. Но сегодня… сегодня от вида Оли стыла кровь.

Даже на Пашку, с которым всегда была нежна и ласкова, Оля не реагировала.

Спустя час вернулся отец. Крикнул из кухни требовательно:

– Завтрак сегодня будет или как?

Мать, тяжело вздохнув, пошла на кухню. Накрыла на стол, сама есть не стала. Отец с Пашкой тоже завтракали без аппетита, молча.

– Может, надо Олю кому-нибудь показать? – спросила она робко.

– Что значит – показать? – буркнул отец, посмотрев на нее из-под насупленных бровей. – Она что, картина? Что её показывать?

– Ну, врачу какому-нибудь… Коля, с ней что-то неладное…

– Блажь это всё и дурость. Разбаловала ты её.

– Она молчит…

– Вот и ты молчи! – рявкнул он. – Не хватало ещё сор из избы выносить. И так она нас осрамила… перед людьми стыдно. Ещё давай пусть все решат, что у нас дочь спятила.

– Но…

– Нет, я сказал!

Мать убрала после завтрака кухню, вымыла посуду, потом отправилась на задний двор, где затеяла стирку. Старая машинка, купленная ещё в первые годы замужества, сломалась, и стирала мать на руках, шоркая рубашки мужа о ребристую поверхность доски. Слезы, горько-соленые, крупными каплями падали в таз и растворялись в пенной воде. Но со стороны никто бы и не догадался, что она плачет. За все годы мать научилась плакать неслышно и незаметно, украдкой, между вереницей бесконечных дел, так, чтобы не пугать детей и не злить мужа…

***

Оля проспала почти сутки. Хотя мучительное забытье, в которое она провалилась, нельзя было назвать сном. Однако оцепенение её отпустило. Может, и зря, потому что стало так больно, что терпеть невмоготу.

С чумной головой она поднялась с постели. Пить хотелось немыслимо, аж губы спеклись. В один глоток она выпила почти весь чай, что вчера оставила на прикроватной тумбочке мать. На секунду полегчало. И вдруг её накрыло приступом тошноты. Таким внезапным и сильным, что она, зажав рот, еле успела выбежать во двор. Там её вывернуло прямо в кусты смородины. На шум проснулась мать – она всегда спала чутко. Накинув халат, вышла на крыльцо.

– Доча, – позвала её шепотом.

Увидела Олю, привалившуюся к стене дома, даже не бледную, а какую-то землистую, и дыхание перехватило.

– Доча, скажи что-нибудь…

– Что? – шевельнула она бескровными губами.

– Доча, ты нас так вчера напугала.

Оля молчала, прижимаясь спиной и затылком к шершавым доскам.

– Как ты себя чувствуешь?

Оля хотела что-то сказать, но тут снова метнулась к кустам. Затем, окачиваясь от слабости и утирая губы тыльной стороной ладони, она снова привалилась к стене.

Мать долго молчала. Потом произнесла дрожащим шепотом:

– Доча… ты… господи, нет… – снова замолкла, словно набираясь сил. – Доча, ты беременна?

26

Мать придумала поездку в соседний город к своей дальней родственнице. Целую историю для отца сочинила, чтобы не только отпустил, но и разрешил взять с собой денег побольше. Пойти ведь придётся к платному врачу, ещё, возможно, узи делать, а, возможно, и не только узи... О том, чтобы обратиться в местную поликлинику, мать и мысли не допускала.

– Ты что! – шептала она, делая страшные глаза. – А если вдруг ты, не дай бог, беременна! Об этом же сразу все узнают. Слухи пойдут… Отец узнает и…

Мать прижала руки к груди и, выдохнув, произнесла:

– Ох, я даже думать об этом боюсь… Оль, нам ведь тогда с тобой обеим конец…

С утра пораньше они сели в рейсовый автобус, идущий до Копищево. Мать всю дорогу скорбно молчала, иногда тяжело вздыхала, жмурилась и беззвучно что-то нашептывала, как будто молилась.

Оля и сама нервничала не меньше, пока её не укачало. Два часа пути показались сущей пыткой. В автобусе было душно, воздуха не хватало катастрофически, пот лил ручьем, а перед глазами летали мушки. Но хуже всего – запахи. Пахло бензином, потом, пылью, чьими-то приторными духами, чесночной колбасой, и вся эта смесь вызывала постоянные приступы тошноты. Как ещё её не вырвало…

Но из автобуса Оля вышла еле живая, опираясь на мать. Потом опустилась на скамейку и добрых полчаса просто сидела, приходя в себя.

Мать уже бывала прежде в Копищево. Поэтому быстро сориентировалась, больницу нашла без труда и сама пошла договариваться напрямую с врачом (мать его шапочно знала из-за Ани), чтобы тот принял их без всяких записей за скромную благодарность в конверте.

К нему была очередь, поэтому прошли они уже после обеда. Осматривал он аккуратно, не то что тётка на их участке, но хмурился и в итоге сказал:

– Матка немного увеличена. Когда, говоришь, были последние месячные?

– Чуть больше месяца назад.

Он снял перчатки, вымыл руки, дождался, когда Оля оденется. Затем самолично отвёл её в соседний кабинет на УЗИ, чтобы без очереди. Пришлось, конечно, заплатить в два раза больше, чем по прейскуранту, но мать, похоже, готова была снять последнюю рубашку, лишь бы всё обошлось.

Всё это время она, нервно теребя край кофты, тихонько вздыхала: господи, хоть бы пронесло… Две девушки в очереди на неё косились.

В другой раз Олю бы это смущало, но в последние дни её накрыла такая апатия, что она едва реагировала на мамины причитания и чужие косые взгляды. Какая разница, кто что думает, если ей жить не хочется…

После УЗИ обе снова зашли к гинекологу, но Оля и так уже знала, что он скажет. Да и мать, очевидно, догадывалась, судя по тому, как мелко тряслись её руки.

И всё же сказанное вслух: «беременность четыре недели» прозвучало для обеих как приговор.

Мать страшно побледнела и, сидя на стуле, повалилась набок. К ней кинулась медсестра, затем и сам врач.

Оля же сидела рядом на кушетке и наблюдала за этой суетой отстраненно, словно смотрела кино про чужих людей и всё происходящее её никак не касалось. В голове стучало: я беременна, это конец…

Мать быстро привели в чувство, сунули под нос ватку с нашатырем, налили воды. Та держала стакан в дрожащей руке и судорожно пила, стуча о край зубами.

– Оля, подожди в коридоре, – попросила она потом.

Оля, с виду абсолютно безучастная, без единого слова встала и вышла. Села в коридоре рядом с кабинетом гинеколога. Дверь была прикрыта неплотно, и она слышала приглушенный разговор.

– Доктор, – взволнованно сказала мать. – Нам не нужна эта беременность. Можно же что-то сделать?

– Медикаментозный аборт. Вы на него еще успеваете. Сдайте анализы и приходите. Но первая беременность и аборт… нежелательно.

– Вы не понимаете. Нам нельзя оставлять беременность. Это исключено. А сразу, сейчас, без анализов… нельзя? Я заплачу.

– Конечно, нет. И вообще, я советую, хорошенько всё обдумайте. Ну и в любом случае решать только вашей дочери, вы понимаете? Если она не согласится…

– Она согласится.

– Тогда вам сейчас всё напишем…

Оля прислушивалась к себе. Казалось, что внутри что-то дрогнуло и сквозь глухую скорлупу апатии и безразличия стало пробиваться наружу.

Она пока ещё не чувствовала в себе никаких особых изменений, не чувствовала, что в ней зрела маленькая жизнь. Но зато знала это. И что странно, позавчера, когда мать первый раз сказала об этом, Оля ужаснулась. Первая мысль была: нет! Только не это! Лучше сразу с моста...

А сейчас она сидела и думала: у неё внутри растёт крохотный человечек. Их с Ромкой ребенок. От этого щемило в груди, и сердце наполнялось теплом и какой-то болезненной нежностью.

Мать вышла из кабинета, запихивая в сумку бумажки, что вручила ей медсестра.

– Анализы можно будет сдать только утром… ну, ничего я что-нибудь придумаю… – бормотала она, пока шли на остановку. – Скажем Коле, что тетя Галя сильно заболела. Завтра снова сюда приедем, я потом вернусь домой, а ты останешься, мол, будешь за ней приглядывать, да? А сами снимем тебе комнату дня на три…

– Я не буду делать аборт, – тихо сказала Оля.

– Или четыре. Вон там газетный киоск, купим «Из рук в руки»…

– Я не буду делать аборт, – громче повторила Оля.

– Что? – непонимающе захлопала глазами мать. – Как не буду? Ты что такое говоришь?

– Я хочу этого ребенка. Ты не понимаешь? Он – единственное, что у меня осталось от Ромки. Я не дам… Он – мой.

– Дурочка, это ты ничего не понимаешь. Коля же нас убьет…

– Пускай.

– Да что с тобой, доча? Ты же знаешь отца, он же… – мать задышала часто, шумно. Присела на ближайшую лавку, нашарила в сумке бутылек с сердечными таблетками. Проглотила сразу две. – Господи, да ты хоть представляешь, что с нами тогда будет? С тобой, со мной, с Пашкой? Это же… конец. Оленька, доча, ты же молоденькая совсем. Ну выйдешь ещё замуж, у тебя ещё будут дети, но сейчас…

Мать трясло. Оля с минуту смотрела на мать в задумчивости. Жалела ли она её? Жалела, конечно, как и всегда. И её, и себя, и брата. И боялась до тошноты. Но внутри крепло новое, совсем другое чувство, и оно было сильнее этой жалости и сильнее страха.

– Я не буду делать аборт, – твердо произнесла она.

27

Мать уговаривала Олю одуматься, пугала и сама пугалась ещё больше от своих слов. Умоляла, хватая её за руки, сокрушалась, плакала.

– Как ты не понимаешь, ты и себя, и нас с Пашкой под монастырь подведешь… – всхлипывала она, подбирая слезы рукавом. – Коля такого позора не потерпит. Всю душу из нас вытрясет. А потом прогонит прочь. Как жить будем? И где? Чем питаться? О себе не думаешь, ну хоть о Павлике подумай. Ну куда мы с ним пойдем? А, может, Коля и не отдаст мне его… Оставит себе и будем на нем срываться… Ой, беда…

Мать горько разрыдалась.

– Мам, ну не плачь. Ты знаешь что, ты просто ничего отцу не говори.

– Он и сам увидит, говори – не говори. Два-три месяца и живот уже не скроешь.

– А я уеду.

– Куда? Что ты придумала? Пропадешь так же, как Аня.

Препирались они долго, спохватились, когда до рейса осталось меньше часа. Потом галопом мчались к местному умельцу, у которого отец наказал купить для себя какие-то запчасти. Чуть на автобус не опоздали. Заскочили буквально перед самым отправлением.

Все места, кроме одного, в самом хвосте, оказались заняты. Села туда мать, поставив тяжеленную сумку с запчастями на колени. Оля отказалась идти в конец автобуса – там слишком воняло выхлопными газами. Встала рядом с дверями, бессильно повиснув на поручне. Но тут незнакомый парень, рыжеволосый и веснушчатый, подскочил и уступил ей место. В другой раз она бы не стала садиться, но сейчас её так мутило, что ноги еле держали.

Поблагодарив, она села и закрыла глаза – так тошнило меньше. Но всё равно заметила, что парень всю обратную дорогу на неё поглядывал. Но не нагло, а украдкой, когда думал, что она не видит. И поспешно отворачивался, стоило ей открыть глаза. А когда Оля всё-таки поймала его взгляд, паренек смутился, словно его застали за чем-то неприличным, и покраснел так густо, что стало не видно веснушек.

Когда приехали в Кремнегорск, он выскочил первым, помог какой-то бабуле с сумками выйти. Но никуда не пошёл, топтался на месте, будто и не знал, куда идти.

Автобус уже опустел, а он всё торчал на остановке.

Оля с матерью вышли последними. И вдруг этот скромняга обратился к ним. Всё так же краснея и смущаясь, спросил, как добраться до гостиницы. Спрашивал у матери, но тайком косился на Олю, которую качало от усталости и недомогания.

– А вам какая гостиница нужна? – мать поставила сумку с запчастями у ног. – У нас их две. «Металлург» и «Узоры».

– Уз… М-металлург, – неуверенно ответил парень.

– Тогда вам надо совсем в другой конец города. В сторону комбината, – мать махнула рукой в том направлении. – Часа за два дойдете. А если «Узоры», то это в центре. Полчаса пути вон туда.

– А где лучше?

– Ой, я и не знаю, – застенчиво улыбнулась мать. – Я ж там не была. Вроде, говорят, в «Узорах» уютнее. Но и дороже. И при гостинице есть ресторан. А в «Металлурге» только столовая, но она уже закрыта.

– Спасибо, – широко улыбнулся парень. – Я тут у вас впервые.

– А вы к кому-то приехали или по делу?

– Да, по работе. Вот как раз на ваш комбинат буду устраиваться.

– Тогда в «Металлурге» вам будет ближе. А кем?

– Кем устраиваться буду? Механиком хочу.

– А сами вы откуда?

Оля изнемогала. И перед парнем было неудобно за излишнее любопытство матери. Что она привязалась к нему с расспросами? Хотя он тоже хорош. Ладно, спросил дорогу – ну и иди себе. Нет, стоит, докладывает во всех подробностях.

– Я из Вихоревки, это деревня под Копищево. Знаете? Хорошо у нас там, но работы нет никакой. Раньше был совхоз, теперь всё… Я вот демобилизовался этим летом, помыкался немного. Ну и потом мне сказали, что здесь можно работу найти. На комбинате.

– Я домой, – не выдержала Оля.

– А давайте я вас провожу, сумку помогу донести, – подсуетился паренек.

Мать засмущалась, забормотала, что неудобно, сами дойдут, им близко, а ему далеко и в другую сторону. Но он вдруг проявил решительность, сам подхватил сумку и пошагал вслед за Олей.

– Черемуховый переулок, – прочитал он вслух табличку, когда они вышли на их улицу. – Красивое название. Меня, кстати, Миша зовут. Михаил Авдеев.

Мать продолжала с ним всю дорогу премило беседовать, хотя сроду никогда ни с кем малознакомым и словом не перемолвилась. Потом горячо его благодарила. Он отмахивался, снова краснея:

– Да что вы, ерунда какая… Это вам спасибо, а то я тут никого не знаю. Куда идти – не знаю…

Мать тоже разрумянилась и даже Оле шепнула уже во дворе:

– Какой славный юноша, да?

– Наверное, – вымученно согласилась Оля, заходя в дом. Впрочем, и мать, стоило ей переступить порог дома, тотчас погасла, побледнела, скукожилась.

Всю ночь Оля не спала. Теперь она знала, что должна сделать. Завтра, когда отец уйдет на работу, а они с матерью отправятся на рынок, она сбежит к Роме. Он простит её, она ведь его любит. Одного-единственного. Всем сердцем. Навсегда.

Да, тогда отец запугал её, задавил просто. Она и сейчас его боялась так, что внутри всё скручивалось. Но теперь страх вызывал в ней отчаянное желание что-то делать как-то защищаться, а не вгонял в парализующий ужас как раньше.

Она прикладывала к впалому животу ладонь и нашептывала тихонько: «Всё будет хорошо, мой маленький», словно успокаивая ребёнка, хотя понимала, что там пока всего лишь крохотное зёрнышко.

Она всё-всё расскажет Роме: и про отца, и про их ребёнка. Рома поймет. Поймёт и простит. И что-нибудь обязательно придумает. Он же сам сказал: давай уедем вместе.

«Уедем, Ромочка, обязательно уедем!»

На соседней кровати тяжко вздохнул Пашка и пробормотал что-то во сне. Мать права – отец будет срываться за Олины грехи и на ней, и на нём. Оля знала, что даже если они уедут далеко-далеко, от чувства вины сбежать не удастся. Ей придется жить с этим. Но оставаться в доме отца она больше не могла.

– Прости, Паш, – сглотнув ком, тихонько прошептала Оля.

28

Отец вставал на работу рано, около шести. Оля делала вид, что спит, прислушиваясь, как он бродил по дому, кашлял, завтракал, тихо переговаривался с матерью.

Выждав немного после его ухода, она вынырнула из-под одеяла. И сразу начала складывать вещи в рюкзак – в нём она носила на рынок огурцы и кабачки, то, что не вмещалось в баул матери, который та возила на тележке.

Пока мать возилась во дворе, Оля торопливо заталкивала самое необходимое: белье, теплые вещи, документы, дневник, который она, правда, уже год как не вела. Безумно жаль было оставлять медведя – первый Ромкин подарок на её день рождения.

Закинув рюкзак на плечо, она огляделась, прощаясь со своей комнатой. Потом на цыпочках подошла к Пашкиной кровати и поцеловала спящего брата в теплую щеку.

Мать вернулась в дом и очень удивилась, увидев Олю.

– Ой, доча. А я думала, ты спишь. Даже будить тебя сегодня не хотела.

Ночью, пока обдумывала план, Оля собиралась ускользнуть от матери с рынка. Дождаться, когда та отойдёт в туалет, подложить прощальное письмо, схватить рюкзак и уйти, чтобы больше не возвращаться. Письмо она уже подготовила. Писала на рассвете, глотая слёзы. Хотела уложиться в пару строк: извиниться и попрощаться. Но исписала целый тетрадный листок. Почтового конверта у нее не было, пришлось вырвать страницу из Пашкиного альбома для рисования и склеить некое подобие самой. Подумав, сверху подписала: «Маме от Оли» и сунула конверт в карман кофты.

Таков был план.

Но сейчас, глядя на хлопочущую мать, она поняла: нет, это будет не по-людски как-то. Жестоко и трусливо. Лучше сказать всё сейчас. Мать, конечно, станет рыдать, умолять, рвать душу. Пашка, наверное, проснётся. И вот так уйти будет вдвойне тяжело и стыдно, но пусть.

– Мам, я ухожу, – глухо произнесла Оля.

Мать непонимающе захлопала глазами.

– Как это? Куда уходишь?

– Ухожу из дома. Мы с Ромкой уедем отсюда.

Мать тяжело опустилась на табурет, словно у нее подогнулись ноги. С полминуты она на нее безмолвно таращилась со смесью неверия и ужаса.

– Уедем с ним из Кремнегорска. Он меня звал с собой. Вещи я уже собрала.

– Что ты такое говоришь? – у матери наконец прорезался голос, но был он какой-то чужой, сдавленный, скрипучий. – Скажи скорее, что это неправда…

Оля молчала, виновато глядя на мать.

– Ты не можешь… ты не поступишь так с нами… – подбородок её мелко затрясся. У матери начиналась истерика.

В конце концов всё вышло ещё хуже и тягостнее, чем думала Оля. Гораздо. Мама рыдала в голос, цеплялась за неё, умоляла. А когда Оля всё-таки направилась к двери, вдруг рухнула на колени и обхватила её ноги. Ужаснувшись, Оля опустилась на корточки, обняла мать.

– Мама! Ты что?! Перестань! Вставай сейчас же… Что ты делаешь?

Мать, уткнувшись лицом в её плечо, глухо подвывала.

– Мам, ну успокойся, пожалуйста. Не плачь. Прошу тебя…

Рыдания не стихали. Тут уже и Олю прорвало:

– Мама, ну пойми же! Не могу я остаться! Я люблю вас, люблю тебя и Пашку, но я же тут просто сдохну… Мамочка, умоляю, отпусти меня к Роме. Неужели ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Я хочу быть с ним… я так люблю его. Я не могу без него! Слышишь? Я не смогу без него жить.

Её саму колотило похлеще матери. Голос сорвался в крик:

– Я умру без него! Ты этого хочешь?!

Тут из комнаты выбрел сонный Пашка в одних трусах и маечке. Худой, загорелый до черна, с расчёсанными до крови комариными укусами на голых ногах, взъерошенный как воробей. В потрясении он уставился на них круглыми глазами.

Оля сразу смолкла, встала, помогла подняться всё ещё всхлипывающей матери и усадила её за кухонный стол. Мама несколько раз судорожно вздохнула и снова начала всхлипывать.

– Оль, ты что, уезжаешь? – тихо и серьезно спросил брат.

– Пашка, миленький, я буду писать тебе каждую неделю!

Он больше ни слова не сказал, но смотрел на неё так, что сердце кровью обливалось. Смотрел как на предательницу.

Оля их так и оставила: Пашку, застывшего в дверях кухни и глядящего на нее в страшном молчании, и плачущую мать.

До Ромкиного дома она чуть бегом не бежала, как будто каждая минута промедления могла стать решающей. Но потом, уже в подъезде, поднималась к нему на этаж медленно, с замиранием сердца. Было отчего-то страшно, нервно и стыдно. Вспомнилось вдруг, как когда-то она впервые пришла к нему в гости. Ромка захотел познакомить ее с мамой. Тогда она вот так же стояла перед их дверью и долго не решалась позвонить. Но сейчас было ещё страшнее.

Затаив дыхание, Оля нажала кнопку звонка. Сначала коротко, несмело, потом, выждав полминуты, втопила как следует. Но за дверью стояла тишина, и было понятно, что там никого нет. Позвонив ещё несколько раз для острастки, Оля спустилась на один пролёт. Там было высокое окно, откуда открывался вид на Ромкин двор и все подходные пути к подъезду. Оля уселась на широкий подоконник, пристроив рядом рюкзак, и стала ждать. В какой-то момент она даже прикорнула, всё-таки не спала ночь, а напряжение, которое держало её в тонусе, начало спадать.

Соседи у Стрелецких были тихие, благополучные, пристойные. Никто не шумел, не скандалил, не слушал громко музыку и её не трогал. Проснулась Оля лишь оттого, что рюкзак скатился с подоконника на пол. Нестерпимо хотелось пить, во рту всё пересохло. Жаль, она не подумала и не взяла с собой водички.

По ощущениям она ждала уже несколько часов, но уходить не собиралась. Решила, что будет сидеть до победного конца. Вот только где, интересно, Ромка? И когда уже вернется?

Ромку Оля так и не дождалась. Но около шести вечера к подъезду подкатил черный мерседес его матери.

Олю вновь обуяла нервозность, если не паника. Был даже порыв бегом подняться этажом выше, чтобы только с ней не столкнуться. А потом спуститься и снова ждать Ромку.

Но Оля заставила себя остаться на месте, хотя Маргарита Сергеевна одним своим видом внушала ей священный ужас.

Внизу хлопнула дверь и послышались неспешные уверенные шаги. Как бы себя Оля не пыталась держать в руках, сердце её металось в груди, норовя выскочить через горло. Боже, что ей сказать? Она же обязательно остановится и спросит? А, скорее всего, попросту прогонит. И будет в своем праве, конечно, после того, как она поступила с Ромкой. Оля за полминуты накрутила себя так, что чуть не впала в истерику.

И когда на площадку, где она стояла возле окна, поднялась Стрелецкая, её уже буквально колотило.

Увидев Олю, Маргарита Сергеевна и правда остановилась. Выгнув бровь, взглянула на неё с удивлением, но тут же её лицо сделалось холодным и жёстким.

– Что тебе здесь нужно? – процедила она, испепеляя Олю взглядом.

– Я хотела с Ромой поговорить.

Как ещё сил у неё хватило ответить.

– Что, ещё не всё сказала? – прищурилась Ромкина мать.

– Мне нужно… – слабея от страха, вымолвила Оля, но та её оборвала:

– Ей нужно… – хмыкнула Маргарита Сергеевна. – Отныне твои нужды – это только твоя забота. Запомни раз и навсегда: тебя больше для него не существует. Забудь про него. Ясно? Роман уехал, ещё вчера утром. И уехал навсегда. Сюда он не вернется. А тебя он больше знать не желает, это его слова.

Смерив её взглядом, полным презрения, Стрелецкая добавила:

– И поверь, у него это не временная обида или злость, уж я своего сына знаю. Он тебя просто вычеркнул. Потому что он, если любит, то всем сердцем и готов на всё, но уж если отрекся – то навсегда.

Оля смахнула набежавшие слезы. Каждое слово Ромкиной матери било хлыстом, разрывая кожу и оставляя глубокие раны.