Моя навсегда

– А куда он уехал? Скажите, пожалуйста! Прошу вас! – взмолилась она.

Стрелецкая взметнула брови, очевидно удивляясь Олиной настырности.

– Ты что, так ничего и не поняла? Он от тебя уехал. Плевать он хотел на все эти сплетни. Он уехал, чтобы больше никогда тебя не видеть. Не слышать, не знать. Чтобы забыть тебя и твое предательство. И если у тебя есть хоть капля совести, просто оставь его в покое. Дай ему спокойно жить. Как ты вообще посмела сюда явиться после того, как ты с ним обошлась?

– Извините… простите меня… – произнесла сдавленно Оля, подняла свой рюкзак и, сгорбившись, словно под непосильной ношей пошла к лестнице. Шаги её, сначала тяжелые, стали быстро ускоряться. И вот уже внизу хлопнула дверь подъезда.

Маргарита Сергеевна выглянула в окно, увидела внизу удаляющуюся фигурку. На долю секунды в душе шевельнулось не то сомнение, не то жалость. Всё-таки Роман за что-то же любил её…

Но она быстро отогнала ненужные мысли. А потом вдруг обнаружила на подоконнике лист бумаги, сложенный конвертиком и заклеенный. Сверху круглым детским почерком было аккуратно выведено «Маме от Оли».

Немного поколебавшись, Маргарита Сергеевна подобрала конверт, который обронила Оля, и положила в сумку. Был секундный соблазн открыть и прочесть, но тогда она сама себе стала бы неприятна. Нет уж, решила она, потом как-нибудь выкроет время и вернет его Оле…

29

Идти было некуда.

Выскочив из подъезда Ромкиного дома, Оля бездумно мчалась, не разбирая дороги, словно за ней гнались черти. Пока не оказалась в парке. Сама не ведая, прибежала туда, где ещё недавно они с Ромкой гуляли. Целовались, прячась в кустах, болтали, строили планы. Последний раз его здесь избили. Это был кошмарный, чудовищный день. И всё же сегодня во сто крат хуже. Тогда у неё был Ромка, а сейчас – его нет. Он уехал. Вычеркнул её из своей жизни навсегда. Как страшно звучали эти слова…

И винить некого, кроме себя. Она одна во всем виновата. Она своими руками разрушила… не просто любовь и счастье, а всю свою жизнь. Струсила, предала. И даже не столько Ромку, сколько себя. Ну почему она в тот вечер струсила? Почему не сбежала с ним сразу? Почему даже не подумала об этом?

«Господи, что я натворила…», – произнесла она еле слышно.

Жалость к себе незаметно переросла в ненависть, ненависть – в отвращение.

Оля опустилась на скамейку. В этой части парк был заброшен и безлюден. Потому им с Ромкой здесь и нравилось – возникала иллюзия, что они одни в целом свете. Но сейчас в парке кто-то был. Откуда-то доносились голоса, но далекие, еле слышные. Уединения они не нарушали.

Стоило подумать о том, куда пойти, что теперь делать. Тем более скоро уже стемнеет. Но в голове стучало лишь одно: Рома уехал. Она его больше никогда не увидит.

И эта мысль вытесняла всё остальное. Приводила её в цепенящий ужас. Как же она без него? Он ведь для неё всё. Она же без него просто не сможет жить. Дышать не сможет. Она уже сейчас задыхается, а жить и не видеть Ромку, не знать, где он… нет, господи, нет!

Оле казалось, что внутри неё образовалась глыба льда. Заполонила её всю, целиком и полностью. От неё стыла кровь и ломило нестерпимо, а она всё продолжала расти, распирая изнутри, кроша кости, разрывая органы.

Так плохо, так больно ей не было никогда.

«Пусть бы меня отец ещё хоть сто раз избил ремнем, палкой, чем угодно, только бы Рома вернулся!», – неистово шептала она, как в горячечном бреду, зажмурившись и глотая слезы.

Она без раздумий и сама побежала бы за ним, куда угодно, знать бы только – куда.

«Рома, пожалуйста, вернись… я не могу без тебя… я умру без тебя…», – шёпот становился всё громче, и вот уже из груди вырвался протяжный горестный вой.

Сумерки быстро наползали на город, а в парке было уже совсем темно. А в этой части, где нет фонарей, и вовсе – хоть глаз выколи. От реки несло холодом, но Оля ничего не замечала. Ни беспроглядной тьмы, ни холода. Тоска и отчаяние сводили с ума, рвали сердце, сжимали мертвым спазмом горло, и всё остальное просто меркло, делалось таким неважным…

Она то затихала, словно выбившись из сил, то снова её начинал сотрясать горький плач. Сколько она так просидела – час, два, три или дольше, Оля не знала, да и ей было плевать. Всё равно идти больше некуда.

Постепенно рыдания стихли. И такая безысходность навалилась.

Он не вернется, никогда не вернется… Это тупик.

«У меня больше нет Ромки. А значит, у меня ничего больше нет. И меня – тоже нет».

Словно отупев от горя, Оля неподвижно просидела ещё около часа, пока небо не подернулось предрассветной дымкой.

Чувствуя себя больной, старой, измученной, будто всю ночь её истязали, Оля тяжело поднялась со скамьи и на чугунных ногах поплелась в сторону реки.

Долго шла вдоль обрывистого берега, почти по самому краю. Камушки вылетали из-под кроссовок и падали вниз.

В этом месте речка была мелкая и каменистая, скорее, горный ручей. Это чуть дальше русло расширялось, река становилась глубже, а течение быстрее и опаснее. А тут воды – по колено. Но зато над водой повсюду торчали острые верхушки камней и валунов. Если сорвешься, запросто руки-ноги переломаешь. А если как-нибудь неудачно – то и шею можно свернуть, и голову размозжить. Хоть и берег не слишком высокий.

Оля выбрела на дорогу и уже увереннее пошла по направлению к комбинату, чьи высокие трубы виднелись на фоне светлеющего неба.

Но шла она не к комбинату, а к мосту, соединявшему два берега. Раньше это был хлипкий обветшалый мостик, но затем, благодаря Ромкиной матери, возвели надежную конструкцию из металла и бетона на массивных опорах. Туда Оля и устремилась, а это километра два-два с половиной пути. Несмотря на смертельную усталость, шла она быстро, подгоняемая отчаянием. И лишь когда ступила на мост и сделала несколько шагов – дрогнула.

*** Вырезано цензурой***

Вдруг чья-то крепкая мужская рука, словно тисками, сжала ее предплечье. Сквозь шум реки она и не слышала чужих шагов и окриков. А может, глубоко погрузившись в свое горе, уже ничего не замечала.

Испуганно вздрогнув, Оля обернулась. Лицо мужчины, тоже испуганное, показалось ей смутно знакомым…

30

Сначала Оля пыталась вырваться. Дергалась, чудом балансируя на узком выступе. Кричала надрывно:

– Пустите меня! Я всё равно это сделаю… Я не могу больше! Пустите!

Но мужчина держал крепко и тоже что-то кричал ей в ответ, она не слышала. Он старался ухватить Олю и за вторую руку, но тут её нога соскользнула с выступа.

Она и охнуть не успела, как повисла в воздухе, бесполезно болтая ногами. И уже камнем улетела бы вниз, если б не этот случайный парень, который сумел удержать её, хотя едва не выпустил. В последний миг успел поймать выскользнувшую руку и теперь сжимал её запястье до боли.

Рука неестественно вывернулась. Острая боль прошила её от локтя до плеча. И, казалось, в суставе что-то хрустнуло. Но боль затмил внезапный ужас. Забыв, что секунду назад она сама хотела спрыгнуть вниз, Оля отчаянно извивалась, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь.

– Давай, подтянись немножко… ещё чуть, – подбадривал её парень. Он и сам от напряжения побагровел.

Оля царапала ногтями бетонный выступ, обдирала кожу с ладони, но подтянуться не получалось. Только выдохлась вся. И парень до второй руки никак не мог дотянуться, хоть и сам так страшно перегнулся через перила, что казалось, ещё чуть-чуть и он полетит с моста вниз головой.

Натужившись так, что у него на лбу и шее вздулись вены, он всё-таки сумел вытянуть её на выступ. А дальше уже помог вскарабкаться на него с ногами, а затем перебраться через перила обратно на мост.

Оля обессиленно опустилась прямо на тротуар, привалившись спиной к ограждению. Тяжело дыша, паренек присел на корточки рядом с ней. Утер рукавом взмокший лоб. Потом обшарил карманы спецовки, достал пачку сигарет и закурил.

Без слов подал смятую пачку и ей. Оля качнула головой, и он убрал её обратно в карман.

Пока курил, они оба молчали. Она подтянула к груди ноги и опустила голову на колени. Сейчас, когда паника отпустила, её начало трясти от озноба. Ссадины на ладонях и коленях горели. Рука и вовсе висела плетью, и от любого движения сразу простреливало. Но самое страшное другое: когда парень вытягивал наверх, её протащило по острому краю выступа и грудью, и ребрами, и, что хуже всего, животом. Она встрепенулась. Вдруг напал страх: а если что-то случилось с малышом? А если она там себе что-нибудь навредила?

Парень, почувствовав её нервозность, наконец повернулся к ней.

– Что у тебя случилось?

Оля мотнула головой.

– Ничего.

– Из-за ничего с моста не бросаются. Послушай, если тебе нужно выговориться – выговорись. Я никому не скажу. Да я тут у вас никого и не знаю пока. Или давай я тебя домой отведу? Я как раз со смены…

Оля внимательнее посмотрела на своего спасителя. Точно, вот где она его видела – они же вместе ехали в автобусе из Копищево, а он потом провожал их до дома, сумку нёс.

– Домой не пойду.

– Почему? – нахмурил он рыжие брови.

– Я ушла из дома. Мне в больницу надо.

– Тебе плохо? Что-то болит? Или что?

– Да… – поморщилась Оля.

– Блин, ещё рано так… придется пешком идти… Но, может, по дороге поймаем попутку? Ну, чтоб довезли…

Он помог ей подняться и рюкзак подобрал.

– Я – Миша… ну, если ты забыла.

– Угу, – снова сморщилась Оля. Внизу живота тянуло, а рукой просто невозможно было пошевелить.

– Наверное, сустав вылетел. Давай вправлю?

Она снова качнула головой. Плевать на руку. Страшно было из-за тянущих болей в животе, пока ещё не сильных, но…

Она ковыляла, прихрамывая и опираясь на руку Миши. Он всё её выспрашивал, что случилось, но Оля молчала. Она даже не слышала его, молясь про себя, чтобы всё обошлось.

Когда они свернули с моста на дорогу, вдали показался автофургон. Миша остановил машину, сам договорился с водителем, помог ей сесть в кабину и сам втиснулся рядом. Водитель тоже был Оле знаком, и она ему, очевидно, тоже. Во всяком случае пялился он на неё всю дорогу с озадаченным видом.

Отца, наверное, знает, подумала Оля. И, скорее всего, расскажет, но сейчас ей это было без разницы. Домой она всё равно не вернётся.

Миша оставил Олю в приёмном покое. Ещё и уходить не хотел, собирался дождаться, что скажут врачи. Оля еле его спровадила.

– Спасибо тебе за всё, но ты иди. Пожалуйста. Мне неудобно.

– Да что тут неудобного? – простодушно усмехнулся он, но поймал Олин взгляд и осекся. – Ну мне это… как-то страшно тебя оставлять… А ты больше ничего такого не сделаешь?

– Нет, теперь точно нет. Обещаю. И не говори никому, ладно?

– Буду молчать, как рыба.

Миша потоптался, словно думал, что бы ещё такого сказать, но так ничего и не надумал.

– Ну ты… береги себя. Увидимся ещё, да?

– Конечно, – вымучила слабую улыбку Оля.

Наконец он ушёл, и она обратилась к окошку регистратуры.

31

Сутки Оля отсыпалась. Положили её в гинекологию с угрозой. Она соврала, что нечаянно упала с лестницы. Однако врачи отделения, перешептываясь между собой в ординаторской, строили сами страшные предположения.

– Ну ладно, ссадины эти жуткие и ушибы, можно списать на упала. Но она же истощена. Просто кожа да кости. Как будто ее год не кормили.

– Это ж Зарубиных девчонка? Может, отец поколачивает? Мать у нее какая-то вся забитая.

– А может, Стрелецкий все-таки того…? Она же с ним типа встречалась.

– Малолетка же созналась, что оклеветала его.

– Ну так! Мать его могла её так скрутить, что в чем угодно признаешься. А я вот думаю, дыма без огня не бывает.

Сама Оля, чуть оклемавшись, замкнулась в себе наглухо. Она послушно исполняла всё, что велят: уколы, таблетки, капельницы, побольше лежать. Даже съедала через силу все больничные завтраки, обеды и ужины. Давилась, терпела тошноту, но ела. Потому что сказали: иначе не выносит.

Мать её навестила на второй день. Пришла перепуганная и почему-то в платке. Потом Оля сообразила, почему. Из-под платка тенью выглядывал огромный синяк. «Из-за меня», – вяло подумала она, ощутив тем не менее укол вины.

– Как Паша?

– Паша-то ничего, нормально.

– Обижается на меня?

– Да нет, что ты. Просился со мной к тебе. Но зачем ему сюда? Не надо, потом уж как-нибудь…

Мать принесла тапочки, кружку, ещё какие-то вещи.

– Ты мне яблоки принеси в другой раз, – попросила Оля. – Малышу нужно…

– Доча, может, так и лучше было бы, а?

– Что лучше? – сразу ощетинилась Оля. – Лучше, чтоб он умер? Во мне?

Но мать, опаслив оглянувшись на соседок по палате, примирительно сказала:

– Ладно, ладно. Оленька, доча, расскажи, что случилось? Мне сказали, что ты с лестницы упала. С какой лестницы? Где? А Рома где?

Но Оля уже завелась. Нервы, и так расшатанные, совсем сдали.

– Нет больше Ромы, – запальчиво ответила она. – Он уехал. Навсегда. Навсегда уехал. Понимаешь? Нет его больше! Я его никогда не увижу. Из-за вас! Никогда… его… Не приходи больше!

Вместе со словами из ее груди вырвался горестный плач. Оля отвернулась от матери, уткнулась лицом в подушку, комкала её, сжимала руками, закусывала и выла глухо и страшно.

Мать утешала её, уговаривала, но, видя, что Оля лишь сильнее рыдает, извиваясь в кровати и пугая своим воем соседок, пошла на пост к медсестре.

– У Оли там срыв… истерика…

Вскоре после успокоительного Оля уснула.

На другой день мать снова пришла. Опасалась, конечно, но Оля больше не истерила. Она вообще почти не реагировала на неё. Едва отвечала на прямые вопросы: да, нет, не знаю. Потом вообще закрыла глаза и замолчала, словно притворилась спящей.

На самом деле, Оле надоело слушать её причитания. Да и что ответишь на её бесконечное:

– Оленька, ну что же делать будем? Отец ведь скоро всё узнает… Это сейчас ты в больнице, а через неделю-другую тебя выпишут и что тогда?

Для себя Оля решила, что домой она не вернется. Скоро начнутся занятия в институте, можно будет попросить общежитие. Оно, говорят, ужасное. Развалюха просто. Мыши, клопы, тараканы, пьянки-гулянки. Но даже всё это лучше, чем жить с отцом. Другой вопрос: на что жить? В кармашке рюкзака лежало немного денег – всё, что она заработала за месяц лагере, будь он неладен. Там, конечно, очень мало. Так только – не протянуть ноги в первое время. Но потом она постарается найти работу. Любую. Хоть полы мыть, хоть дворы мести…

В очередной раз мать повздыхала, поохала и ушла. Оля задремала, а проснулась от ощущения, будто кто-то коснулся её. Открыв глаза, она увидела знакомое веснушчатое лицо, рыжие вихры, беспокойные глаза. Миша.

Он неловко топтался рядом с кроватью и обрадовался, когда Оля проснулась. В этой его неловкости было даже что-то трогательное. И белый халат, явно малой, на нем смотрелся смешно и нелепо. Оля даже выдавила улыбку, и Миша сразу просиял.

– Привет. Вот зашёл узнать, как ты.

А потом он водрузил на тумбочку пакет с фруктами: бананами, апельсинами, яблоками. Оля увидела эти злосчастные яблоки, которыми почему-то бредила последние дни – ела бы их и ела без остановки, и вдруг прослезилась.

– Что? Что-то не так? – испугался Миша.

Она качнула головой.

– Можешь, пожалуйста, помыть одно яблоко? Там в конце коридора умывальники.

– Конечно. Могу и все, чтоб тебе лишний раз не ходить.

Пока Миша мыл фрукты, она поднялась с кровати, худо-бедно прибрала руками волосы, запахнула халат. А когда вернулся, увела его из палаты. Разговаривать с ним при любопытных соседках не хотелось. Те и так наслушались лишнего, когда мать приходила.

В отделении был небольшой холл с креслами, диваном и даже телевизором, правда, вечно выключенным. Там они сели. Сначала Миша здорово стеснялся. И почти ничего не говорил, да и смотрел на Олю лишь урывками. Но на следующий день зачем-то пришёл снова…

***

Пока Оля лежала в больнице, Миша навещал её все дни, когда не работал. Постепенно даже разговорился, про себя начал что-то рассказывать. Однажды он столкнулся с Олиной матерью. Та его сразу же узнала, удивилась, конечно, но больше обрадовалась. И соседки по палате, решив, видимо, что он её жених, вовсю его расхваливали:

– Хороший у тебя парень, сразу видно. Скромный, работящий. С таким, как за каменной стеной будешь.

В первых числах сентября Олю выписали. За день до этого она сказала Мише:

– Завтра не приходи.

– Почему? – напрягся он.

– Меня выписывают завтра.

– А-а, – понимающе протянул он. Потом, помявшись, спросил: – А можно я приду… ну, помогу с вещами там? До дома тебя провожу?

– Я не домой, – выдавила Оля, а ведь не хотела ему ничего говорить. А сказала, потому что страшно. Идти в неизвестность страшно. Остаться совсем одной страшно. А он и правда – каменная стена.

– А куда? – округлил глаза Миша.

Она пожала плечами.

– Попробую в общежитие заселиться. От нашего института.

– А дома что?

Оля посмотрела в его глаза, пристально, испытывающе. «Сейчас скажу правду и никогда его больше не увижу», – подумала она и… рассказала всё, как есть.

– Домой мне нельзя.

– Почему?

– Потому что… – щеки её залились краской. – У меня будет ребенок. Для моего отца это… в общем, это самый страшный позор.

День выдался теплый и солнечный. Они сидели в больничном скверике на скамейке. Воробьи копошились в траве, уже покрытой первыми облетевшими листьями. И всё было так спокойно, так безмятежно вокруг.

Миша тяжело молчал, переваривая услышанное. Молчал долго. Потом всё-таки спросил:

– А… ну, отец ребенка… он что?

– Он уехал отсюда навсегда.

– Почему? Бросил тебя, что ли?

В груди опять нестерпимо защемило, а глаза зажгло.

– Пожалуйста, прошу, давай не будем о нём. Я не могу просто… – всхлипнула Оля, утирая набежавшую слезу.

– Хорошо, конечно… – Миша закусил губу.

Попрощались они неловко, и Оля думала, что больше он не появится после ее откровений. Но нет. На следующий день Миша пришёл прямо к выписке.

– Ты пойдешь со мной? В общежитие?

– Нет, у меня другое предложение. Пойдем жить ко мне? Я снял квартиру, тут недалеко. Хорошая квартира, маленькая, но всё есть. Живу я один. Потеснюсь, ничего…

Оля молчала. Он стоял напротив, заглядывал ей в лицо. Потом вдруг сказал:

– Оль, я хотел сказать… – Он снова закусил нижнюю губу, отвёл глаза в сторону и замолк, словно не мог на что-то решиться. Потом взглянул на неё и тихо произнёс: – Я люблю тебя. Выходи за меня замуж… я буду тебя беречь…

32

Кремнегорск, 2010

В шесть утра Роман сошёл на перрон и помог спуститься Лиле по скользким заиндевелым ступеням поезда – подхватил её сумку и ей самой подал руку.

– Ой, как темно! И сколько снега! – удивилась Бучинская.

Ну, естественно, темно. Это ведь не Москва. Тусклый свет редких фонарей и сугробы по колено. Хорошо хоть перрон расчищен.

Впереди двухэтажное здание вокзала светилось как маяк. К нему они и направились. Красные цифры на электронном табло на крыше вокзала показывали время – 06:09, затем температуру – семнадцать градусов мороза. Из динамиков механический голос диспетчера сообщил: «Скорый поезд Москва – Благовещенск отправляется с первого пути…».

Роман невольно огляделся. Как бы он ни ненавидел Кремнегорск, но вот увидел этот вокзал, вдохнул этот воздух, услышал звуки – и сердце екнуло, а в груди защемило. Черт-те что, конечно…

Народу на перроне было немного – оно и понятно: кому надо тащиться из Москвы под Новый год в эту дыру. Дыра-то дыра, а сердце у него так и трепыхалось взволнованно. Роман сам от себя не ожидал такой реакции.

На небольшой площади перед вокзалом стояло около дюжины машин. Одна из них мигнула фарами, затем передняя дверца распахнулась и оттуда выкатился человечек, невысокий, полненький, круглый, как колобок. Сделал несколько неуверенных шагов к ним навстречу, потом громко воскликнул:

– Рома! Стрелецкий!

И торопливо засеменил к ним.

Это был Потапов Павел Викторович. Роман его отлично помнил. Добродушный смешливый дядька, вечный заместитель матери, которого она называла Павлушей. Рома в детстве и сам его так называл, повторяя за мамой. Потапов лишь смеялся, задорно ему подмигивал и всегда-всегда угощал маленького Ромку ирисками «Золотой ключик», которые сам обожал и вечно носил в карманах пиджака. Порой мог целую горсть отсыпать. Помнил Роман и то, как однажды, уже перед самым побегом из Кремнегорска, Павел Викторович подобрал его на улице полуживого и доставил домой. Ну а теперь Потапов занял должность матери и сам стал директором комбината.

– Рома… Роман Владимирович! – подбежав, радостно поприветствовал его Потапов. Распростер коротенькие ручки и на миг обнял Стрелецкого. Тот, правда, на объятья не ответил. Но поздоровался тепло.

– Здравствуйте, Павел Викторович.

– Да можно просто Павел. К чему эти церемонии. А я тут вас встречаю. На своей вон ласточке. Не стал брать служебную, решил: чего водителя дергать… Сам встречу, отвезу…

– Спасибо. Познакомьтесь, это Лилия Аркадьевна. Давайте сначала отвезём её в гостиницу.

– Очень рад, очень, – Павел Викторович поднёс руку Лили к губам, чем смутил её чрезвычайно. Затем указал жестом в сторону своего авто. – Прошу.

Ромка помнил, что прежде Потапов ездил на старой Ладе. Теперь пересел на тойоту. Но водил всё так же ужасно – лихо, рывками. Но сам этого, видимо, не замечал.

– А мне вчера из главка сообщили, что едут с проверкой. Ну, думаю, приплыли. Конец года – и на тебе лишний гемор. Потом узнал, что едешь ты, выдохнул. Слава богу, свой человек… понапрасну портить кровь не станет.

Роман молчал, с глухой тоской глядя в окно на темные очертания забытых улиц.

– Нет, Ром, ты не подумай, бояться нам нечего. Может, у девчонок и есть мелкие недочёты, а у кого их нет? Но вообще всё у нас в порядке. Всё, как было при Маргарите Сергеевне. Да ты и сам убедишься. Ничего, что я тебя по старой памяти на «ты»? Язык не поворачивается выкать. Я ж помню тебя ещё пацанёнком… Маргарита Сергеевна, царствие ей небесное, приводила к нам, когда не с кем было оставить. У нее в кабинете совещание, так она тебя ко мне… Помнишь? Я тебя усадил за свой стол, дал ручку, бумагу, говорю: рисуй. Сам вышел. Вернулся – а ты мне всё поисчеркал. Накладные, договоры, счета-фактуры… Вот Маргарита Сергеевна устроила мне тогда головомойку… – Потапов коротко рассмеялся.

Лиля с большим интересом слушала Павла Викторовича, то и дело поглядывая с улыбкой на Стрелецкого. Сам же Роман сидел с непроницаемым выражением.

Наконец Потапов остановился возле гостиницы «Узоры». Серый бетонный короб, построенный в духе советского минимализма. На торцевой стене мозаика: шахтер, строитель, металлург, комбайнер плечом к плечу. Ничего примечательного, но у Романа вырвался вздох: ничего не изменилось. Мимо этой гостиницы он бегал на центральную площадь, что буквально в ста метрах отсюда. Точнее, на рынок, к Оле. Словно не было этих восьми лет.

– Номер уже забронирован, – сообщил Павел Викторович, с кряхтеньем, но довольно живенько выскакивая из машины. Он открыл Лиле дверцу, взял из багажника её сумку и направился первым к дверям, обитым рейками.

Роман и Лиля последовали за ним. Ярко-освещённый вестибюль был абсолютно пуст, если не считать сонной женщины за стойкой.

– Тамара! Встречай гостей, – громко провозгласил Потапов.

Женщина, лет сорока пяти, с короткими химическими кудряшками, в бордовом форменном жилете, воззрилась сначала на Лилю, а потом уже уставилась на Романа. И судя по изменившемуся выражению лица, она его признала.

– Надолго к нам?

Роман не стал ничего отвечать, хотя вопрос наверняка относился к нему. Ответил Потапов:

– Как принимать будем. Так что, Тамара, давай ключи от лучшего номера.

– Оформить надо сначала, – буркнула она.

Лиля достала из сумочки документы. Тётка внимательно вгляделась в паспорт.

– Вам номер один на двоих?

Роман видел, что за её вопросом скрывалось нездоровое любопытство.

– Ой нет, – хихикнула Лиля. – Я одна заселяюсь.

– Тамара, ну! – укоризненно протянул Павел Викторович.

Гостиница Кремнегорска, казалось, застряла годах в восьмидесятых-девяностых прошлого столетия. Один лишь дисковый телефон на стойке чего стоил. И ключ Лиле выдали не магнитный, как везде, а цилиндровый с бочонком.

Вместе с Потаповым они проводили Лилю до номера. Роман сухо произнёс:

– Лиля, сейчас половина седьмого. Думаю, полтора часа вам хватит, чтобы прийти в себя после дороги, собраться, ну и к девяти я за вами заеду.

– Да, конечно, Роман Владимирович. К девяти я буду готова, – вытянувшись в струнку, как пионерка, отчеканила она.