Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Геннадий не просто «помог». Он совершил преступление. А Наталья… Наталья знала. Она знала все эти двадцать лет. Каждый раз, когда она обнимала Артёма, она знала, что за дверью какой-то квартиры в этом городе умирает от горя другая мать. Женщина в сером кардигане, которая двадцать лет считала себя «пустоцветкой».

Я вспомнил Наталью в последние месяцы её жизни. Её внезапные приступы паники, её нежелание ходить в людные места, её страх перед любыми расспросами о родах. Я думал — слабое здоровье. А это была совесть. Совесть, которая съедала её изнутри, пока не добралась до сердца.

— Значит, мост стоял на гнили, — вслух произнес я.

Внизу, в цеху, что-то громко упало, послышался смех Артёма. Живой, звонкий смех. Мой сын. Мой… или нет?

Я встал и подошел к окну. Сумерки заливали старый квартал густым фиолетовым соусом. В окнах напротив зажигались огни. Где-то там, в своей новой пустой квартире, сидела Тамара. Жертва, которой мы — моя семья — сломали хребет двадцать лет назад.

Я чувствовал себя соучастником. Каждая минута моего счастья, каждая гордость за успехи сына, каждый его день рождения — всё это было оплачено её горем. Геннадий купил её будущее, чтобы обеспечить моё....

Так,сидя в раздумье,я не заметил как сгустились сумерки......

Я вернулся в спальню Артёма. Он спал, раскинув руки, — привычка, которая всегда казалась мне такой милой. В лунном свете его лицо было беззащитным. Я смотрел на его пальцы — длинные, тонкие пальцы скрипичного мастера. Пальцы Тамары.

В этот момент я понял, что инженер во мне окончательно проиграл отцу. Расчеты были верны: Артём не мой по крови. Балка не совпадает с пазом. Но если я сейчас разрушу этот мост, обломками придавит и Артёма. Он любит меня. Для него я — весь мир. И если он узнает, что его «мама Наташа» — воровка, а «папа Миша» — слепец…

Я вспомнил Илью, мужа Тамары. Тамара сказала, что он бросил её, назвал пустой. Этот человек — еще одна деталь в этом чудовищном механизме. Пётр, её знакомый, предупреждал, что Илья начал наводить справки.

— Крысы бегут с корабля, — прошептал я.

Я собрал все документы из секретера, запер его и спустился вниз. Мне нужно было что-то делать. Просто печь хлеб я больше не мог.

Я достал телефон и долго смотрел на номер Тамары. Мне хотелось позвонить, попросить прощения, сказать, что я всё нашел. Но что-то меня остановило. Сопротивление материалов. Если дать нагрузку слишком резко, конструкция лопнет.

Мне нужно было увидеть её еще раз. Увидеть не как «покупательницу», а как женщину, у которой Геннадий украл жизнь.

Я вернулся к столу, взял кусок остывшего теста и начал его мять. Сильно, до боли в суставах. Тесто было холодным. Как истина, которую я только что вскрыл.

Моя жена Наталья была соучастницей. Мой шурин Геннадий — преступником. А я… я был тем, кто двадцать лет пользовался плодами их кражи.

— Материалы не выдержали нагрузки, — сказал я пустоте цеха. — Но Артём всё еще мой сын. Или я так только думаю?

Я знал, что завтра всё изменится. Завтра я встречусь с Тамарой не на пристани, а на территории правды. И мне придется решить: стать тем, кто разберет этот гнилой мост по кирпичику, или тем, кто попытается построить на его месте новый.

Последняя мысль перед тем, как уйти в подсобку умываться: у Артёма её глаза. И теперь, когда я это знаю, я вижу их в каждой тени, в каждом отражении. Мы больше не чужие люди, Тамара. Мы связаны преступлением, которое совершили за нашей спиной. И я обещаю — я больше не буду закрывать глаза.

Эта глава моей жизни закончилась, оставив в воздухе запах гари и старых тайн. Мост рухнул. Пора строить переправу.

Глава11

Проснуться в чужой роскоши оказалось сложнее, чем я представляла. Потолки высотой в три с лишним метра, украшенные едва заметной лепниной, словно давили на меня своим историческим весом. Мое тело, привыкшее к тесноте и низкому небу типовой пятиэтажки, здесь чувствовало себя неуютно, как старая библиотечная книга, по ошибке затесавшаяся в отдел дорогого глянца.

Ноябрь за окном выдал очередную порцию серой хляби. Река внизу, под окнами «сталинки», казалась густым киселем, лениво перекатывающим куски мутного льда. Я села на край кровати, и в ту же секунду мир привычно качнулся. Тошнота — теперь я знала её в лицо — была не просто симптомом. Это был крошечный, но властный голос внутри меня, требующий внимания и сил.

— Хорошо-хорошо, я поняла, — прошептала я, прижимая ладонь к еще плоскому животу. — Мы сейчас поедим.

Я прошла в гостиную. Малахитовая шкатулка на старинном бюро выглядела в утреннем свете почти черной. Она больше не прятала тайн — она их транслировала. Каждый раз, проходя мимо, я кожей чувствовала холод этого камня. Вчера я долго рассматривала фотографию своих родителей. Мой отец. У него был тот же упрямый разворот плеч, который я увидела у Артёма за прилавком. Та же манера хмуриться, когда он сосредоточен.

Кровь. Она не просто течет по венам. Она — это зашифрованный код, который я обязана была взломать.

Телефон на кухонной стойке ожил, завибрировав так резко, что я вздрогнула.

— Я во дворе. Машина серая, номер 402, — голос Петра Семеновича в трубке звучал как сухой хруст осенней ветки.

Я накинула длинное пальто, замоталась в шарф и вышла. В подъезде пахло старым деревом и чистотой.

Машина Петра Сафронова стояла в тени голых лип. Сам он сидел за рулем, не заглушая мотора. Салон пропах табаком и дешевым освежителем с ароматом «хвои». Пётр протянул мне небольшой бумажный конверт и тонкий пластиковый футляр, внутри которого поблескивал стальной пинцет.

— Инструктаж короткий, Тамара Петровна, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. — Нам нужен биоматериал. Самый надежный вариант — волос с луковицей. Два-три штуки. Если не получится — любая вещь, на которой осталась слюна. Стаканчик, жвачка, салфетка. Но волос лучше. Лаборатория сделает экспресс-тест за три дня.

Я взяла конверт, и мои пальцы мелко задрожали.

— Пётр Семенович, это… это же как преступление. Михаил Андреевич мне доверяет. Он вчера на пристани… он открылся мне.

Пётр наконец повернул голову. Его глаза, выцветшие, как старая форма, смотрели на меня без капли сочувствия. Только с жестким прагматизмом.

— Доверие — это роскошь для тех, кто не терял детей. Михаил защищает свой мир. Вы — свой. Если вы сейчас отступите, вы до конца жизни будете покупать у него хлеб и гадать: «мой или не мой». А Илья тем временем вынюхает ваш новый адрес и устроит вам такой ад, что тошнота вам покажется райским наслаждением. Выбирайте.

Он был прав. У меня не было времени на чистоплюйство. Я молча спрятала футляр в сумку.

— И еще, — добавил он, когда я уже открывала дверцу. — Илья вчера крутился у вашей старой библиотеки. Выспрашивал у девочек, не уволились ли вы. Он ищет деньги, Тамара. Не подставляйтесь под удар.

В «Хлебном доме» сегодня было шумно. Суббота — день, когда люди не экономят на тепле. Запах свежей выпечки, который раньше казался мне благословением, сегодня ударил в ноздри с такой силой, что я на секунду зажмурилась, борясь с приступом дурноты.

— Тамара Петровна! — Артём увидел меня через плечо покупателя и широко улыбнулся.

Боже, эта улыбка. Она была такой искренней, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела, как он ловко подхватывает щипцами круассаны, как перешучивается с постоянными клиентами. Он был живым, настоящим, и он был… моим. Мой сын, которого я не укачивала, не лечила от простуд, не провожала в первый класс.

Михаил вышел из подсобки, вытирая руки о фартук. Увидев меня, он на мгновение замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от облегчения до глубокой, затаенной тревоги. После нашего разговора у воды маски были сорваны.

— Тамара, — он подошел ближе, мягко отстраняя Артёма. — Хорошо, что зашли. Вы сегодня еще бледнее, чем вчера.

— Просто закружилась голова, — соврала я, чувствуя, как пинцет в сумке жжет мне бедро через подкладку.

— Идите в кабинет. Я сейчас принесу чай с чабрецом, — он не спрашивал, он распоряжался. — Тёма, постой за кассой, я сейчас.

Кабинет Михаила был крошечным, зажатым между складом муки и пекарским цехом. Здесь пахло старым деревом, чертежами и чем-то очень надежным. На вешалке у двери висел рабочий фартук Артёма — тот самый, темно-коричневый, в котором он работал с утра. Парень переоделся в чистую футболку, когда наплыв покупателей увеличился.

Михаил вышел, прикрыв дверь.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я вскочила со стула. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно через стены. Пальцы не слушались, когда я выуживала футляр из сумки. Я подошла к фартуку. Ткань была грубой, пахла мукой и легким мужским парфюмом. Я начала лихорадочно осматривать воротник и плечи.

Ничего. Ни одной зацепки.

В коридоре послышались шаги и глухой голос Михаила — он о чем-то спорил с поставщиком. У меня было от силы тридцать секунд. Я провела рукой по ткани, и на сгибе плеча, там, где ворс был чуть грубее, увидела его. Короткий, темный волос, запутавшийся в нитях.

Я подхватила его пинцетом. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила добычу. Один. Нужен еще один. На груди, возле кармана, я нашла второй. Быстро, почти не глядя, запихнула их в конверт и заклеила его.

В ту же секунду щелкнула ручка двери. Я едва успела отпрянуть к окну, делая вид, что рассматриваю внутренний дворик.

— Вот, держите, — Михаил вошел, неся в руках большую керамическую кружку. От неё поднимался ароматный пар. — Чабрец и немного меда. Должно помочь.

Он поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был таким теплым, таким пронзительно-честным, что мне захотелось немедленно достать конверт, бросить его в печь и всё рассказать. О том, что я боюсь. О том, что я беременна. О том, что я только что предала его гостеприимство.

— Что с вами, Тамара? — он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию. — Вы дрожите.

Он положил руку мне на плечо. Его ладонь была тяжелой и горячей. В этом жесте не было ничего двусмысленного — только мужская, вековая защита.

— Я просто… — я сглотнула ком в горле. — Я просто не привыкла, что обо мне кто-то заботится, Михаил Андреевич. Последние годы я была… функциональной принадлежностью.

Михаил нахмурился. Его пальцы на моем плече чуть сжались.

— Не говорите так. Вы — женщина, в которой жизни больше, чем во всем этом городе. Я это почувствовал еще в первый день. И то, что вы рассказали про роддом… я всю ночь думал об этом. Я начал проверять бумаги Натальи. Знаете, в её документах столько «белых пятен», что их не закрасить никакой краской. Мы найдем правду, Тамара. Вместе.

Я смотрела в его глаза — серые, как утренний туман — и понимала, что Пётр был прав. Михаил защищает свой мир, но он делает это благородно. А я… я действую как вор.

— Спасибо за чай, — я быстро отпила обжигающую жидкость. — Мне пора. Дела.

— Я провожу вас до машины, — он не отпускал мой взгляд.

— Нет, не нужно! — я почти выкрикнула это. — Тёма один на кассе. Я дойду сама.

Я вылетела из пекарни, не чувствуя земли. Колокольчик над дверью прозвенел как набат. На улице было зябко, но я расстегнула пальто, жадно глотая холодный воздух. В сумке лежал конверт с волосами Артёма. Жребий был брошен.

Я почти добежала до угла, когда заметила ЕГО.

Старая, побитая иномарка Ильи была припаркована через дорогу, прямо напротив «Хлебного дома». Он сидел внутри, не скрываясь. Я видела его профиль — он курил, прищурившись, и его взгляд был направлен точно на вход в пекарню.

Он не видел меня. Он ждал.

Илья выслеживал. Он уже понял, что я не просто «ушла», а ушла к ресурсу, который он считал своим по праву. В его глазах я видела ту самую жадную, мелочную злобу, которая заставила его забрать у меня даже кофемолку. Теперь он пришел за чем-то более крупным.

Я инстинктивно вжалась в нишу между домами. Моё сердце колотилось где-то в горле.

«Он узнает», — прошипел внутренний голос. — «Он всё испортит».

Илья выбросил окурок в окно и завел мотор. Машина медленно тронулась с места, проезжая мимо пекарни. Он внимательно рассматривал вывеску, словно оценивал стоимость кирпичей в кладке.

Я дождалась, пока он скроется за поворотом, и только тогда вышла из укрытия. Ноги были ватными. Пётр Сафронов ждал меня у подъезда моего нового дома.

— Достали? — спросил он, открывая окно машины.

Я молча протянула ему конверт.

— Пётр Семенович, мой бывший… Илья. Он был там. Он следил за пекарней.

Пётр взял конверт и на секунду задержал мою руку. Его взгляд стал ледяным.

— Этого следовало ожидать. Крыса почуяла сыр. Не выходите одна по вечерам, Тамара Петровна. И поставьте вторую дверь. Квартира Анны Ивановны — слишком лакомый кусок для такого, как он.

Я кивнула, не в силах говорить.

Сафронов уехал, а я осталась стоять на набережной. Ветер трепал мои волосы, река гудела внизу, а внутри меня, под сердцем, пульсировала новая жизнь, совершенно не знающая о том, в какой шторм она попала.

Я вошла в свою пустую, роскошную квартиру. Села на диван в гостиной, не снимая пальто.

Всё, что я делала раньше, было ради выживания. Но сегодня я поняла: теперь я воюю. На два фронта. С одной стороны — за любовь сына, которую я украла у Михаила. С другой — за свою жизнь, которую хочет отобрать Илья.

Я посмотрела на малахитовую шкатулку. Она больше не казалась мне холодной. Она казалась мне раскаленной.

— Ну что же, Илья, — прошептала я в пустоту. — Приходи. Я больше не та Тома, которую ты знал. И в этом доме больше не пахнет нафталином. Здесь пахнет грозой.

Я закрыла глаза, и мне почудился запах свежего хлеба. Запах Михаила. Мужчины, которому я только что солгала, чтобы спасти нас всех. Я знала: через три дня мир изменится навсегда. И назад дороги не будет. Ни для кого.

Глава12

Липкий запах переспелой малины и дешевых благовоний, который Марина называла «ароматом чувственности», теперь казался Илье запахом застоявшегося болота. Он открыл глаза и первым делом увидел на белом потолке трещину, которую раньше не замечал. Или просто не хотел замечать, ослепленный цветом фуксии.

В квартире было холодно. Огромные панорамные окна, которыми Марина так гордилась, безжалостно пропускали ноябрьскую сырость. Илья сел на кровати, чувствуя, как в пояснице привычно стреляет. Матрас был слишком мягким, «дизайнерским», и за три недели такой жизни спина Ильи начала всерьез тосковать по жесткому, почти спартанскому ложу в его старой спальне.

— Мариш, — позвал он хрипло. — Мариш, ты кофе варила?

Ответом ему была тишина, прерываемая лишь мерным гулом работающего холодильника. Илья встал, накинул шелковый халат — подарок Марины, в котором он чувствовал себя скорее карикатурным сутенером, чем серьезным мужчиной — и поплелся на кухню.

Вид кухни заставил его поморщиться. Гора пластиковых контейнеров из доставки еды высилась в раковине, как памятник бытовой беспомощности. Марина не готовила. Принципиально. Она говорила, что её руки созданы для маникюра, а не для чистки картошки. Вначале Илье это казалось шикарным — жизнь как в кино, никаких кастрюль и передников. Но сейчас, глядя на заветренный кусок пиццы на столе, он до колик в желудке захотел обычного, домашнего супа. Того самого, с прозрачным бульоном, который Тамара варила по субботам.

Его взгляд упал на кухонный остров. Там стояла кофемолка, которую он так лихо прихватил из дома. Она выглядела жалко. Марина пыталась измельчить в ней какой-то особый крупнокристаллический сахар для домашнего скраба, и мотор не выдержал. Прибор пах гарью и был покрыт липким налетом.

— Испортила, — буркнул Илья, тыкая пальцем в заклинившую кнопку. — Всё, к чему ни прикоснется, ломает.

Он прошел в прихожую, вытащил из шкафа свою куртку и извлек из внутреннего кармана тот самый конверт. Триста тысяч рублей. Его «свобода». Его «вступительный взнос» в новую реальность.

Он вытряхнул содержимое на тумбочку. Пальцы задрожали. Купюры были в основном пятитысячные, но их было пугающе мало.

— Так… Пятьдесят пять — аренда за первый месяц. Тридцать — кольцо. Пятнадцать — тот ужин в «Панораме». Десять — косметика…

Он считал, и внутри у него всё холодело. Праздник, длившийся двадцать дней, сожрал почти весь капитал. В конверте оставалось меньше двадцати тысяч рублей. А завтра — срок оплаты аренды за следующий месяц. Хозяйка квартиры, сухая женщина с глазами-рентгенами, предупредила сразу: «День в день, Илья Петрович. Без задержек».

— Твою мать… — Илья привалился спиной к стене. — Куда они делись? Как они могли так быстро кончиться?

Зарплата в строительной фирме была неплохой для семейного бюджета с Тамарой, но для аппетитов Марины она была лишь сдачей в супермаркете. Марина привыкла к «уровню». Она не смотрела на ценники. Она считала, что если мужчина «настоящий», то деньги у него материализуются из воздуха.

Дверь в ванную распахнулась, и вышла Марина — в облаке пара и всё того же удушливого запаха фуксии.

— О, ты проснулся, котик? — она чмокнула его в щеку, оставляя липкий след блеска. — Слушай, я там в инстаграме видела такие сапожки… Ну просто мечта! В «Гранд-Плазе» последний размер остался. Съездим после обеда?

Илья посмотрел на её сияющее, беззаботное лицо. На её безупречный макияж, на который уходило по два часа каждое утро.

— Мариш, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Давай притормозим. Деньги в конверте закончились. Нам нужно завтра платить за квартиру.

Марина замерла, натягивая на плечо лямку халата. Её взгляд мгновенно изменился. Куда-то исчезла «кошечка», и на Илью посмотрела холодная, расчетливая хищница.

— Закончились? — переспросила она, и в её голосе прорезался металл. — Илья, ты шутишь? Ты же говорил, что ты — ведущий менеджер! Что у тебя всё под контролем! Ты вытащил меня из моей уютной жизни, обещал, что я буду как за каменной стеной. И что теперь? Мне съезжать к маме в хрущевку, потому что мой «альфа-самец» не может заработать на аренду?

— Я зарабатываю! — вспыхнул Илья. — Просто расходы были… чрезмерные. Нам нужно начать экономить. Давай найдем квартиру попроще? На окраине?

Марина рассмеялась. Горько и зло.

— На окраине? Ты себя в зеркале видел, Илья? Тебе сорок пять, у тебя одышка и седина на висках. Единственное, чем ты мог меня заинтересовать — это надежность и достаток. Если этого нет… — она сделала паузу, выразительно оглядывая его обмякшую фигуру в шелковом халате. — То зачем ты мне такой красивый сдался? Мой бывший, Артур, хоть и был придурком, но на такси всегда находил. . Завтра в двенадцать хозяйка будет здесь. Разбирайся, Илья.С деньгами. Или мы оба окажемся на улице.

Она развернулась и ушла обратно в ванную, с грохотом захлопнув дверь.

Илья стоял посреди коридора, сжимая в руке пустой конверт. Его колотило. Он чувствовал себя обманутым. Его предали те самые идеалы, ради которых он растоптал Тамару.

Вместо того чтобы ехать в офис, где его ждал годовой отчет и недовольное лицо начальника, Илья сел в машину. Ноги сами привели его к пекарне Ему нужно было увидеть её. Невидимку. Серую мышь. Женщину, которая всегда молчала и всегда подчинялась.Он интуитивно знал,чо она здесь..Вчера он прождал ее тут около часа,но не дождался.Сегодня уж точно он ее не упустит.

Он припарковался недалеко от пекарни и стал ждать.

Ноябрьский ветер швырял в лобовое стекло горсти мокрого снега, похожего на размокшие ошметки туалетной бумаги. Илья Масляков сидел в своей «мазде», вцепившись в руль занемевшими пальцами. В салоне было зябко — печка работала на ладан, а экономить на бензине стало его новой, крайне унизительной привычкой.

В кармане куртки лежал телефон, экран которого то и дело вспыхивал уведомлениями от Марины.

«Илюш, ты скоро? У меня закончились патчи под глаза, купи в аптеке, те, что за три тысячи. И не забудь про вино!»

— Патчи… — прошипел Илья, чувствуя, как внутри закипает глухая, черная ярость. — Вино ей подавай. А на что мы завтра будем этот стеклянный склеп оплачивать, ты подумала, кукла?

Три недели. Всего три недели «свободной жизни», а он уже чувствовал себя как выжатый лимон, который к тому же забыли в пыльном углу. Триста тысяч «ремонтных» денег испарились, словно их и не было. Марина оказалась не просто «энергичной» — она была профессиональным пылесосом для купюр. Она не знала слова «дорого», она знала только «хочу».

Илья перевел взгляд на вход в пекарню «Хлебный дом».

Он увидел её через витрину. Тамара стояла у прилавка, и даже издалека он заметил, как она изменилась. На ней была не та бесформенная куртка, в которой она ходила последние пять лет, а новое, явно недешевое пальто. Спина прямая, голова поднята.

Внезапно Тамара пошатнулась. Илья подался вперед, едва не задев сигнал. Он видел, как она схватилась за край прилавка, как её лицо стало белым, словно свежевыбеленная стена. Из подсобки пулей выскочил этот… Абрамов. Илья скрипнул зубами. Пекарь подхватил Тамару под локоть, бережно, словно она была не библиотекаршей со стажем, а хрустальной вазой династии Мин.

— Гляди-ка, спасатель нашелся, — пробормотал Илья, сужая глаза.

Он видел, как Михаил усадил её на стул, как принес стакан воды. Они о чем-то говорили. Михаил выглядел встревоженным, он что-то настойчиво объяснял, жестикулируя своими огромными ручищами. А потом… потом он просто снял фартук, взял Тамару за руку и повел к выходу.

Илья вжался в сиденье, когда они вышли на крыльцо. Михаил накинул на плечи Тамары свой пиджак — жест такой запредельной, рыцарской заботы, что Илью едва не стошнило.

— Ах ты ж… — Илья задохнулся от возмущения. — Пока я там на объектах вкалываю, она тут романы крутит? Под носом у меня?

Он видел, как Михаил помог ей сесть в огромный черный внедорожник. Машина стоила как пять «мазд» Ильи, а может и больше. Когда внедорожник плавно тронулся с места, Илья, не раздумывая, завел мотор и пристроился следом, держа дистанцию в два автомобиля.

Он ожидал, что они поедут к их дому. Ожидал, что сейчас застукает их в «своей» спальне. Но внедорожник свернул совсем в другую сторону.

Набережная. Самый дорогой район города, где каждый кирпич в кладке стоил как месячная зарплата среднего менеджера. Машина Михаила остановилась у величественного дома-сталинки с коваными воротами и лепниной под карнизами.

Илья припарковался за мусорными баками, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе кадыка. Он видел, как Михаил вышел, обошел машину и открыл дверь для Тамары. Он вытащил из багажника несколько крафтовых пакетов и… Тамара достала из сумочки ключ. Свой ключ.

Она не вошла туда гостьей. Она вошла туда хозяйкой. Михаил просто помог ей донести сумки до подъезда, что-то сказал, улыбнулся и, коротко кивнув, вернулся к машине.

Илья остался сидеть в своей промерзшей «мазде». Мир вокруг него окончательно сошел с ума.

«Значит, вот как, — думал он, и его мысли были похожи на ядовитых пауков. — Наследство? Какое наследство? Откуда у этой серой мыши квартира на набережной? Она врала мне. Всё это время она прикидывалась нищей, экономила на моих обедах, заставляла меня откладывать копейки на ремонт, а сама копила на этот замок? Или… или это пекарь её купил?»

Он вспомнил лицо Абрамова. Спокойное, уверенное, властное. Нет, такие мужики не покупают библиотекарш просто так. Значит, между ними всё серьезно. Значит, Тамара — его билет в ту жизнь, где не нужно считать рубли на патчи для Марины.

Илья посмотрел на свои руки. На воротник рубашки, который уже не казался таким белоснежным. Он вспомнил квартиру Марины — горы грязной посуды, запах фуксии, вечный шум. И сравнил с этой тишиной на набережной. С этим достоинством, которое внезапно обрела его жена.

— Она меня обманула, — прошептал он, и его голос сорвался на визг. — Она обворовала наш брак! Она скрыла активы! Это же… это же совместно нажитое!

В его голове, привыкшей всё пересчитывать в личную выгоду, мгновенно выстроился план. Если он сейчас разведется, он останется с Мариной, пустым конвертом и долгами. Если же он «одумается»… Если он приползет обратно, повинится, скажет, что Марина была бес попутал… Тамара — она же добрая. Она же бесхребетная. Она двадцать лет терпела его характер, его гулянки, его пренебрежение. Она простит.

«Я должен вернуться, — осенило его. — Я просто обязан спасти наш брак. Ради неё. Ради нас. И я даже готов… да, я буду выше этого. Я сделаю вид, что не знаю про этого пекаря. Я проявлю благородство. Я скажу: "Тома, я всё осознал. Я прощаю тебя за твою интрижку от одиночества. Давай начнем сначала в этом прекрасном доме"».

Он уже видел эту картину: он сидит в кресле у окна с видом на реку, Тамара подает ему чай (в нормальной чашке, а не в пластике), и больше никто не требует у него денег на сапоги. Абрамов? Абрамов исчезнет, как только законный муж вернется на территорию.