Амити

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросила она. – Зачем живешь здесь, заботишься о ней? Терпишь все это. Ты же свободен, Коулмен. И ты это знаешь. Она обязана тебя отпустить.

Это напомнило мне единственный случай, когда сестра просила меня оставить эту семью вместе с ней. Это произошло за неделю до ее отъезда с мистером Харпером, когда мы собирали его вещи, снова сидя вдвоем в подвале. Она коснулась моего запястья, и слова ее прозвучали тихо, взвешенно и с такой серьезностью, которая не часто случалась между нами. «Мы могли бы уехать, – сказала она. – Начать все заново. Подальше от них. Ты ведь понимаешь, да?» Я стоял перед ней с ящиком инструментов мистера Харпера в руках, и руки мои затряслись не от тяжести ноши, а от мысли о том, чтобы покинуть эту семью навсегда, о все растущей ненадежности моего положения, о жизни, имеющей хоть какую-то размеренность, к которой я стремился превыше всего.

– Мистер Харпер сказал, что вскоре пошлет за нами, – робко ответил я ей. – Ничего страшного, если мы подождем. Свобода ведь все равно найдет нас. Разве не так?

Ее ладонь соскользнула с моей руки, признавая поражение…

Джун никогда больше даже и не заикалась об этом, и даже когда я сам поднял этот вопрос спустя несколько дней, более открытый этой возможности, чем был поначалу, она больше не предлагала действовать. Полагаю, она лучше всех понимала, что в глубине души я трусил. Я боялся неизвестности. Так что ответ на вопрос Флоренс в этом смысле был ясен. Достаточно просто посмотреть по сторонам: этот дом, эта улица, Оливер, ждущий во дворе следующей порции еды или следующей прогулки. Больше у меня ничего не было, и больше я ничего не знал, и это не отличалось от прежней жизни в Батон-Руже. Я не мог произнести этого вслух. Как близки бы мы ни были в прежней жизни, Флоренс оставалась моим работодателем. А я оставался прислугой ее матери.

– Вы и ваша матушка – хорошие женщины, – сказал я. – Она хорошо со мной обращается. И для меня честь воздавать добром за добро.

Флоренс рассмеялась, недоверчиво качая головой. Впервые за день ее голос прозвучал тепло:

– Давай мне туфли, Коулмен. Скажем ей, что ходили за ними вместе. Так ведь будет лучше?

– Спасибо, – ответил я, стараясь не выдавать охватившего меня облегчения. – Премного благодарен.

– Да, это уж наверняка, – сказала она, потом повторила: – Это уж наверняка.

Она с довольным видом посмотрела на содержимое коробки и кивком предложила мне идти домой. Оливер решил задержаться у калитки, и я взял его на руки. Когда мы входили в дом, он попытался лизнуть меня в лицо, и на миг я так отвлекся, что не заметил тишины и странной краткости последовавшего приветствия миссис Харпер.

– Сюда, – позвала она из гостиной.

К тому времени, когда я вошел, Флоренс уже поставила туфли на пристенный столик и стояла с зачарованным или, по крайней мере, удивленным видом. Миссис Харпер сидела на тахте. Напротив нее сидел мужчина, которого я видел на скамейке. Теперь он пил шерри из лучшего стекла в доме. Лоб его испещряли морщины, щеки – оспины, а макушка блестела, как отполированная. Следы вина на его губах казались кощунством, а когда мы вошли, он посмотрел на нас, словно мы представляли ему угрозу, и это выглядело так невоспитанно, что я сразу уловил в нем нечто темное, похожее на надвигающуюся тень.

Я даже не успел полностью осознать происходящее, как миссис Харпер помахала бумажкой в руке, словно это была не то улика, не то реликвия, нечто долгожданное и наконец полученное. Ее широкая улыбка казалась такой же необычной, как и манеры незнакомца. Миссис Харпер умела выражать самые разные эмоции, но радость среди них встречалась нечасто.

– Флоренс, – объявила миссис Харпер. – Твой отец прислал письмо. Он просит нас присоединиться к нему в Мексике. Более того, просит поспешить.

В комнате на миг повисло ошеломленное молчание, а потом крики Флоренс и радостные слезы миссис Харпер наполнили ее атмосферой праздника. Я уставился на миссис Харпер, словно в ожидании подробностей, но обе женщины в пылу момента даже не замечали меня.

– Миссис Харпер… – произнес я, чувствуя неладное, но она бросила на меня гневный взгляд поверх плеча дочери. В этот миг Оливер соскользнул с моих рук. Я увидел, как пес вальяжно подошел к мужчине, молча сидевшему в углу, к мужчине, который, судя по всему, и принес эту неожиданную весть, переполошившую весь дом. Тот протянул руку к Оливеру. Пес начал жадно лизать ее, что показалось мне невообразимым предательством. Мужчина же теперь смотрел на меня точно так же, как тогда на улице. Его глаза тускло блестели, и я уже собирался спросить его имя и род занятий, но он показал мне стакан.

– Еще, – сказал он.

– Уважь просьбу, – приказала миссис Харпер.

Я живо кивнул и выполнил распоряжение.

II

Я тащил в одной руке кофр миссис Харпер, положив поверх него собственный саквояж, а в другой нес Оливера, но бережно опустил его, когда он начал лягать меня в бок, будто пытаясь сказать, что у него есть неотложное дело.

Сначала я увидел носильщика, который прошел мимо нас, приподняв кепку, чтобы поздороваться с собакой и привлечь внимание семьи, которой он должен был помогать.

– Это Оливер, – объявил я. – И я заявляю от его имени, что он очень рад знакомству.

Мужчина рассмеялся, как это обычно бывает, потому что многих веселят подобные глупые фразы. Наверное, этим и можно объяснить, почему я так часто их произносил.

Потом нам встретилась стайка женщин, которые принялись шумно восторгаться столь милым животным, и каждая из них наклонилась, чтобы погладить его. Я рассказал им о его прекрасной родословной и о том, что он дарил радость всему Новому Орлеану, и они так надолго задержались, что едва не пропустили отправление своего корабля.

Третьим знакомством стал маленький ребенок в яркой голубой шляпе, отец которого подписывал документы на, судя по всему, полученный груз.

– Это Оливер… – начал я, но меня прервали.

На плечо легла рука. Над ухом прозвучал голос:

– Надоел уже со своей собакой.

Тогда я забрал Оливера у ребенка, который проводил нас печальным взглядом. Я вернулся к Флоренс и миссис Харпер, но не удостоил извинения стоявшего рядом мужчину, который без всяких на то оснований начал распоряжаться семейством Харпер всего неделю назад и отправил нас в это путешествие.

Его звали Эймос Тёрлоу. Как мы теперь знали, мистер Харпер отправил его за женой и дочерью, чтобы перевезти их в Мексику. На вид он казался вполне подходящим человеком для такой работы. Он был достаточно крупным, чтобы выжить в глубине самой жестокой из пустынь. По моим подсчетам, его тело могло бы питаться собственными мышцами и жиром на протяжении месяцев. Ткань рубашки под жилетом была натянута так туго, что, казалось, издавала стоны при резких движениях, и мне часто казалось, будто рукава могут и вовсе оторваться, если слегка потянуть.

Ни у Флоренс, ни у миссис Харпер не вызвали никаких подозрений ни его мрачный нрав, ни грубые манеры, – заявиться в семейный дом в неурочное время, воняя табаком и спиртным, отхаркивать мокроту в бесконечное множество носовых платков, стирать которые потом пришлось мне, – но меня это насторожило. Однажды вечером, таская горячую воду для ванны миссис Харпер, я спросил ее прямо, в самом ли деле она готова доверить себя и свою дочь такому человеку.

– Боже упаси! – фыркнула она. – Я бы скорее доверила свою дочь пуме, чем такому мужчине. Но именно Тёрлоу меня поручил Уайатт. И если Тёрлоу отвезет меня к мужу…

Между нами говоря, признаюсь, что моя тревога была поровну перемешана с оптимизмом. Потому что если бы и в самом деле удалось найти мистера Харпера, то с ним могла оказаться и Джун, а возможность снова увидеться с ней, восстановить отношения… Кто не пойдет на сделку хоть с самим дьяволом ради этого? В конце концов, мне казалось везением, что меня вообще позвали с собой. Дальше, пока дни тянулись один за другим, меня охватило чувство, которого я, пожалуй, раньше и не припомню: жжение в груди, тепло, силу которого я ни с чем не мог сравнить. Полагаю, это была надежда. Надежда на то, что, в случае успеха нашего путешествия, меня ждет что-то хорошее.

В порту поднялся ветер и принес с собой резкий запах рыбы. Повсюду люди сновали вокруг огромных гор товаров: бочонки с зерном стояли открытыми для осмотра, большие бочки с сахаром и салом, меха, наваленные на платформы так высоко, что напоминали шкуру убитого чудовища. Оживление споров из-за цен постоянно росло, голоса становились громче, сливаясь в сплошной непрекращающийся гул, и к тому времени, когда мы добрались до парохода, все мои органы чувств подверглись такому натиску, что я едва соображал, что происходит.

Наш пароход внушал трепет: гладкий, окрашенный в красный и белый, он нес на борту имя: «Торжество». Капитан стоял на причале, засунув руки в карманы сюртука, и, когда подошел Тёрлоу, они тепло поприветствовали друг друга и сразу завели беседу, как старые знакомые.

– Боишься, Коулмен? – Флоренс стояла рядом, и мы смотрели, как по сходням на борт вели лошадей.

– Нисколечко, – ответил я, хоть этого и оказалось недостаточно, чтобы она перестала улыбаться.

– Может, сунешь ногу в воду? Вот увидишь – бояться нечего. В самом деле. Попробуй!

Понимаю, почему она так сказала. Среди наших соседей в Батон-Руже эта история стала почти легендой, и, как ни странно, своим происхождением она была обязана моей привычке причесываться. Совсем юным, мне еще не было и шестнадцати, я начал ухаживать за своими волосами. Оказалось, что усердная работа гребешком, несколько капель воды и немного взбитого сырого яйца позволяют мне расчесывать волосы на пробор почти как у самого мистера Харпера. Хотя делалось это ради моды, я думал, что таким образом сумею еще и приобрести расположение хозяина. Но хватило одного дня, когда мистер Харпер выпивал с приятелями, чтобы я осознал свою ошибку.

Мужчины собрались под дубом у небольшого пруда в городском парке, где состоятельные жители Батон-Ружа собирались по субботам, приветствуя друг друга и лениво общаясь между собой. К полудню они уже основательно напились и начали в шутку хвалить мою прическу, говоря мистеру Харперу, что мы с ним, наверное, братья, раз у нас такие похожие прически. Я попытался спрятаться в тени дерева, надеясь, что эти насмешки прекратятся, если я сумею стать невидимкой, но с течением дня шутки продолжались.

Мистер Харпер не смеялся. Он начал постукивать стаканом по столу, расплескивая виски.

– Коулмен, почему мы не видим, как твоя прическа похожа на мою, без твоего колдовства с гребешком? Ступай к пруду. Полей себе голову водой и как следует встряхнись.

Смех прекратился. Приятели просили его успокоиться, но мистер Харпер стоял на своем.

– Это была не просьба, – сказал он, наконец посмотрев на меня. – Я приказываю тебе. Немедленно.

Намочить волосы оказалось недостаточно, и тогда он приказал мне войти в воду по грудь, несмотря на мольбы остальных, и я испытал унижение и невероятный ужас, обнаружив, что пруд оказался довольно глубоким. Слишком глубоким для не умеющего плавать. Это ощущение трудно описать человеку, никогда не попадавшему в столь опасное положение. С тех пор я никогда не забывал звона, с которым он опустил стакан на стол, требуя добавки, даже не дав мне перевести дыхания и ступить на твердую землю. Больше я не отваживался делать такую прическу в его присутствии, но еще более серьезным оказалось то, что с тех самых пор я стал бояться даже самых мелких водоемов, о чем имел неосторожность по секрету поведать Флоренс на следующий день, даже не подумав, что спустя годы это будет использовано против меня. Но теперь девушка с наслаждением ставила других в неловкое положение. Она была готова на что угодно, лишь бы скрыть собственную боль.

– Я не испытываю ничего, кроме восторга, – сказал я ей. – Семь дней в открытом море вместе с вами? Даже в раю я бы не получил такого удовольствия.

Усмешка Флоренс даже не дрогнула, и я почувствовал в ней восхищение моим сарказмом, увидел взгляд ребенка, встретившего партнера по играм, готового поучаствовать в ссоре ради самой ссоры.

– Хотела бы я сказать то же самое, – произнесла она. – Но зная, что ты поедешь третьим классом, а я – первым… В общем, Коулмен, мы вообще почти не будем видеться. Печально.

– Действительно, печально, – согласился я.

Вдруг между нами втиснулась миссис Харпер, фонтанируя словами так, словно вела диалог уже несколько часов, а никто этого и не замечал.

– Ты видел меню, Коулмен? Сардины на гренках, свежий окунь, мороженое и вафли на десерт. Не говоря уже о развлечениях, которые запланированы для нас. Оказывается, в последний вечер на борту будет бал, и они сказали, что будут рады, если я помогу им с организацией. Полагаю, это будет непросто, ведь многие гости на борту путешествовали на куда более славных кораблях, чем «Торжество», а учитывая, что это мое первое путешествие, полагаю, они увидели в моих манерах нечто особенное, если предоставили мне такую возможность…

– Багаж! – заорал Тёрлоу, стоявший рядом с капитаном.

Я облегченно вздохнул, потому что миссис Харпер повторяла одну и ту же речь всю неделю, и мысль о том, что придется выслушивать все еще раз, казалась почти невыносимой.

Передав Оливера миссис Харпер, продолжавшей болтать без умолку, я начал поднимать багаж на борт, получив возможность с нового места полюбоваться на другие пароходы, изрыгавшие дым из труб, словно фабрики, построенные посреди моря, на портовых рабочих, сновавших вокруг, будто косяки рыбы, ищущей убежища от наступающей промышленности. Я не смотрел на воду за бортом, на бескрайнюю голубую гладь, сливавшуюся с небом у далекого горизонта, потому что уже чувствовал, как пересыхает в горле от ясного осознания, что я буду на целую неделю заперт на борту этого судна без всякого пути к спасению.

Я не знал, что меня ожидало, чего ждать, даже если мы доберемся до земли. Знал, пожалуй, только одно: мое сердце по-прежнему пылало при мысли о том, кого я могу встретить по другую сторону моря. Если была хоть какая-то надежда воссоединиться с сестрой, единственным человеком, который мог исцелить меня, то в мире не нашлось бы водоема, который я не пересек бы, чтобы увидеть ее. Лучше улыбнуться и потерпеть. Задушить в себе страх перед неизвестностью, терзавший меня… как я это сделал, когда меня разлучили с Джун.

* * *

В ожидании отправления пассажиров судна охватила апатия. Но гул постепенно нарастал, и, когда наступил момент выхода в море, произошедшее не обмануло ожиданий, которые я рисовал в воображении. Палуба под ногами задрожала, словно землетрясение раскололо землю пополам и прямо у моих ног возник разлом. Потом прозвучал утробный гудок, и все пассажиры, словно по команде, стали махать остававшимся в порту. Всюду были слезы радости и горя, махание платками, дети на плечах мужчин, надеющиеся бросить последний взгляд на гигантское судно, которое, словно по волшебству, сейчас стояло перед ними, чтобы через миг исчезнуть. Вскоре на мачте гордо взмыл флаг, и пароход, следуя сигналам, двинулся к выходу из гавани, отправляясь, несомненно, навстречу приключениям, которых я никогда прежде не знал.

Мне дозволили подниматься на верхнюю палубу, чтобы ухаживать за миссис Харпер и Флоренс, хотя в их каюте было отдельное помещение для горничной, чье присутствие делало мои услуги в какой-то мере излишними. Время от времени я поднимался по трапу только для того, чтобы увидеть, что они вполне счастливы в обществе других женщин, строя планы на день или ведя светские беседы за игрой в вист, после чего, удостоившись пренебрежительного взмаха руки миссис Харпер или сурового взгляда Флоренс, охотно оказывавшейся в окружении молодых господ из числа пассажиров парохода, возвращался на нижнюю палубу. Третий класс был местом более или менее неприветливым. Кран с горячей водой был сломан, соломенные матрасы, служившие постелями, лежали так плотно, что я постоянно утыкался в спину соседа, и повсюду были разбросаны ложки и миски, привлекавшие мух и личинок.

Каждое утро я приходил туда с жестяной миской в руке, ожидая прихода помощника кока с порцией похлебки, которую делил с Оливером. Но после завтрака возвращался во временное жилище под открытым небом возле кормы. Я делал сверток из одежды и устраивал себе ложе рядом со скотом и тюками с товарами, которые один из судовых офицеров приходил проверять каждые несколько часов с таким видом, будто я собирался стащить тюк хлопка и броситься с ним в океан, чтобы добраться до ближайшего города и там выгодно его продать. Как быстро привыкаешь видеть мужчин и женщин, присаживающихся на корточки за кормовым леером и опорожняющихся даже не прерывая разговора между собой. Переживать приступы тошноты подобным образом тоже было приемлемо, поэтому я имел удовольствие наблюдать процессы испражнения во всем их разнообразии в любое время суток.

По ночам стоял форменный мороз, и я прижимал Оливера к груди, стуча зубами прямо у него над ухом и завидуя его способности мирно засыпать в гнезде, которым служило ему мое собственное тело. Хотя по большей части на меня не обращали внимания, был один мальчишка, время от времени появлявшийся из чрева судна, и, хотя я был довольно бдителен, помня о ворах и прочих нежелательных элементах, ему всякий раз удавалось подобраться ко мне незамеченным. Время шло к рассвету на третью ночь плавания, когда он возник передо мной и остановился, будто призрак. Огромные пятна угольной пыли покрывали его лицо, словно боевая раскраска. Руки тоже были грязные. Белки его глаз блестели двумя пронзительными лунами на фоне непроглядно черной ночи. Мне казалось, что он был родом не из Нового Орлеана, а, скорее, из Мексики и застрял на этом судне на неопределенный срок. И хотя я не был уверен, что он говорит по-английски, было заметно, как и в случае с большинством детей, что соблазн познакомиться поближе с добрым псом оказался достаточно сильным, чтобы он покинул свое уединение и приблизился ко мне.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Когда в ответ он только моргнул, я вытащил Оливера из постели, и пес развернулся из калачика, потянул лапы и покачал головой на свежем ночном бризе.

– Это Оливер, – сказал я. – И я заявляю от его имени, что он очень рад знакомству.

Понял ли мальчик? Кто знает? Но он хихикнул, когда Оливер понюхал его измазанную угольной пылью ладонь, а потом провел рукой по спине Оливера и робко улыбнулся. Даже я едва не рассмеялся, увидев столь внезапную перемену в его поведении. И тогда я начал говорить, рассказывая мальчику, что этот самый момент служит доказательством праведной и, возможно, божественной природы связи между людьми и животными – и существования общего языка между видами, которым вовсе не нужен один язык. Каждый вид мог стать верным другом, как и другой, будь то лошади (по случайности именно в этот момент одна из них испражнилась рядом со мной), попугаи или кошки. Все могут служить примером верности, и забота о них должна поощрять внутри каждого из нас чувство сострадания, и, таким образом, общение с животными делает каждого из нас лучше, а став лучше, люди делают лучше и мир вокруг себя.

Мальчишка стоял с осоловелым видом, разинув рот, и тут его взгляд начал смещаться. Флоренс не раз говорила мне, и я прекрасно об этом помнил, что мои россказни могут производить впечатление на других, но это показалось мне уже чересчур, и я обернулся и увидел перед собой Эймоса Тёрлоу. В руках он держал миску, над которой поднимался пар настолько густой, что создавал завесу у него перед лицом.

Тёрлоу кивнул, и мальчишка снова скрылся в каком-то потайном люке, из которого выбрался.

– Ты тут совсем как бродяга, – сказал он. – Встань и подойди сюда. Я принес тебе суп.

Я поднялся на ноги, не понимая, от чего у меня холодок бежит по спине – от ночного холода или от аромата гумбо[2]. От запаха лука у меня потекли слюнки, а кусочки жирной ветчины уже таяли у меня на языке, словно конфеты. Лучшего я и желать не мог, и понадобилось немалое актерское мастерство, чтобы скрыть радость. Но все же мне это удалось.

– Интересно, – сказал я. – С чего это вы решили принести мне еду вместо того, чтобы проводить время наверху? Там, кажется, весело.

Над нами слышались звуки скрипки и топочущие в такт ноги, взрывы хохота. Одна песня заканчивалась, и тут же начиналась другая. Тёрлоу недовольно фыркнул и утер нос тыльной стороной ладони.

– Да я лучше пару раз пересплю с кактусом, чем еще хоть один вечер проторчу с этими идиотами. И я это совершенно серьезно.

– Довольно грубое замечание. Я бы, например, не отказался от возможности…

– Ни слова больше, – перебил меня он. – Почему ты так разговариваешь? Я должен знать.

– Как «так»?

– Как образованный. Бьюсь об заклад, ты бы не выдержал экзамена ни по одному предмету, не связанному с уходом за теми двумя женщинами из первого класса. А говоришь при этом, словно какой-нибудь учитель.

Я отшатнулся, опустив миску и прижав ее к груди, словно щит.

– Мистер Тёрлоу, уверяю вас, я и в самом деле хорошо начитан. После переезда в Новый Орлеан миссис Харпер позволила мне пользоваться ее библиотекой по собственному усмотрению.

Это была лишь часть правды. Вообще-то, я считал себя более образованным, чем многие, потому что, когда Флоренс училась дома в Батон-Руже, я при любой возможности старался работать так, чтобы слышать занятия. Когда она начала учиться в школе, я поспешил предложить свои услуги, чтобы сопровождать ее туда, и во время уроков, если не нужен был дома, держался поблизости, слушая, по сути, те же самые уроки, что и она. А когда Флоренс избавилась от учебников, сочтя их слишком сложными и недостойными ее времени, я забрал их и переварил от корки до корки. Так началось мое путешествие в мир печатного слова, которое больше не останавливалось никогда. Я стал человеком не просто начитанным, а образованным, и все же, думаю, Эймос Тёрлоу был просто не способен в это поверить. Он смотрел на меня с большим сомнением, даже с ненавистью.

– Значит, ты прочитал пару книжек. А эти книжки научили тебя, как поступать? Встречал я нахальных негров, но ни один из них не вел себя так нелепо. По мне, так ты просто слишком много времени провел среди людей, которые сейчас веселятся наверху, но недостаточно среди себе подобных.

Казалось, этот человек видит меня насквозь. Возможно, я пытался скрывать какие-то части своего характера, как и все люди, но, совершенствуя себя, я лишь старался стать лучшей версией того себя, которого отчаянно хотел забыть: ребенка, не имеющего понятия, кто его родители; мальчишки, не знающего ничего, кроме работы; взрослого, боящегося собственной свободы и цепляющегося за свои невольничьи цепи. Безобидный поначалу разговор вдруг превратился в попытку вывернуть меня наизнанку, в демонстрацию жестокости, и в такой беседе мне совершенно не хотелось участвовать.

– Каждый человек пытается спрятать те свои черты, которые находит постыдными, – тихо ответил я. – Не знаю, зачем вы говорите о таких вещах. Если вам угодно, чтобы я стоял и выслушивал все это, – я готов, из уважения к миссис Харпер. Но предпочел бы этого не делать.

При этих словах черты его лица чуть смягчились. Он поднял руку, словно возражая, и снова заговорил тоном, который, как мне представляется, сам он считал теплым:

– Это не имеет отношения к миссис Харпер. Позволь мне сказать…

– Не стоит беспокоиться.

– Я настаиваю. Хочу сказать – помягче, – что мы очень разные, и все же, на самом деле, несмотря на все твои кривляния, думаю, что мы не так уж сильно отличаемся…

– Ваши слова приводят меня в недоумение. Не думаю, что встречал человека, чей характер и принципы так сильно отличались бы от моих…

Он хлопнул ладонью по поручню с такой силой, что даже Оливер испуганно замер и прислушался.

– Ты дашь мне закончить?! Ты вообще можешь помолчать хотя бы минуту? Неудивительно, что единственное создание, которое к тебе прислушивается, это собака!

Нас окутала пелена молчания, холодного, как сам воздух вокруг нас, но едва это произошло, как Тёрлоу собрался с мыслями и продолжил свою речь:

– Должен тебе сказать, что мы с братом выросли в жалкой лачуге у ручейка на краю захолустного городка, о котором ты даже и не слыхал. Мать умерла, отец бросил нас, и росли мы у тети и дяди. Не думаю, чтобы старик сказал нам и десяток фраз, а выглядел он так, будто никак не может избавиться от воспоминаний о прошлой жизни, которую даже я представить себе не мог. Он уходил когда вздумается, возвращался, так и не сказав ни слова, и все понимали, что его нужно оставить в покое. Мы выполняли все распоряжения его жены, которые сводились к мелкому воровству и краже овощей с соседних ферм, а каждое воскресенье нас отправляли в город, чтобы у местной церкви выпрашивать у проходящих мимо семей гроши, которые они утаили, когда священник собирал пожертвования. Для этой женщины мы с братом были просто инструментами. У нас не было ничего своего, кроме друг друга.