Совпадение

Элегантная, изящная, правильная от макушки до пят и на зависть разумная, она вышла на улицу и взяла в руки небольшую лопату. «Не стоит забывать о холодных блюдах», – мелькнула мысль. Нахлобучив на голову капюшон тёмной, объёмной худи, она двинулась к видеокамерам и выключила их. Затем вытерла черенок лопаты спиртовой салфеткой и надела перчатки.

А теперь поехали! Анна бодрым, пружинистым шагом подошла к флигелю и, размахнувшись, ударила лопатой по окну, к которому внутри домика примыкает кровать; потом ещё и ещё раз, пока не проломила деревянные рамы (она не любила пластиковые – с ними на окнах даже в райских кущах будет душно). Звук разбившегося стекла, сонное бормотание, испуг, негромкий крик, возня, включенный свет, всхлипывание… «Милая, что с тобой?» – «О Господи!»

Анна отбежала от флигеля, спрятала лопату, сняла перчатки и бросила их за клумбу, тихо подошла к дому, а потом громко хлопнула дверью, как будто только что вышла.

– Что случилось, Эдик? Твоя коровка неловко повернулась и разбила окно? Как жаль! – и нервно засмеялась.

Эдуард вывел свою спутницу, кутавшуюся в клетчатый плед (под ним ещё Сашка в детстве спал!). Анна встретилась глазами с испуганной, но в то же время разъярённой соперницей, с презрительной гримасой изучила её широкое лицо, яркие чёрные глаза под сдвинутыми от негодования бровями, мясистые щёки и полные губы.

– Стерва ты, Аннушка! – процедил Эдик.

– В чём дело? Разве я способна испортить собственное имущество?! Наверное, вы расколотили окно, чтобы меня скомпрометировать. А завтра сами себя подожжёте, чтобы мне насолить, или запустите в постель змею. – Анна изо всех сил держала удар, не сдавалась, но боялась, что, если на неё набросятся с кулаками, она закричит, потому что очень боится физической боли гораздо больше, чем душевной, и просто убежит с поля боя.

Тут за спиной открылась дверь дома. Анна не обернулась, но знала: любой подоспевший окажет ей помощь в противостоянии, по крайней мере, её теперь не побьют. Это был Сашка. Взлохмаченные светлые волосы, стройный, с накачанными бицепсами – он выбежал в тёмных шортах без майки, услышав шум.

– Ма, па, вы что?

Потом подбежала Кира почти в таком же худи, как у мамы.

– Пап, ну разве так можно? Что ты наделал?! Смотрины решил устроить? Погано получились!

– Дети, ваша мать нас чуть не убила! Валя ранена!

– В неё стреляли? – ехидно осведомилась Кира.

Расстановка сил была однозначной: влюблённой парочкой игра проиграна. Но Анна, уставшая, с опущенными плечами, выглядела как жертва. Она и сама уже не очень верила, что отважилась на такой выпад, и не понимала, зачем всё это затеяла.

– Я не утверждаю, что это именно ты, но, если бы Валентина была ранена серьёзно, я бы вызвал полицию, и они провели бы дознание!

Голос Эдика немного сипел; он понимал, что этот инцидент спровоцировал именно он, а Анна лишь трепыхалась, как могла, и неумело защищалась. Он сверлил её взглядом и опасался новой выходки.

Аня посмотрела на мужа устало, виновато и молча отправилась в дом, откуда Кира уже выносила аптечку. Она упала навзничь на кровать и зарыдала. Вскоре сквозь звуки собственного плача услышала шум мотора и лязг закрывшихся ворот.

Утро было тихим и солнечным. Именно в этот день началось лето – не календарное, настоящее – в двадцать пять градусов тепла; оно разливало свою животворную силу над Финским заливом и её мирком. «Я ещё повоюю», – подумала Анна, невольно оценивая свой дом со стороны, как продавец. Разум уже просчитывал, сколько собственности и денег она сможет отвоевать, а душа кричала: «Не верю!»

Прошла ещё неделя. Анна делала вид, что блаженствовала, она убеждала себя в этом: отпустила ситуацию, заблокировала номера Эдика. «Будь что будет!» Внутреннее напряжение начало спадать; она даже не заметила, как подъехала машина, а потом услышала его голос: «Откройте кто-нибудь ворота!»

– Знаешь, а ты ведь действительно самая лучшая, – медленно и устало произнёс он, войдя в гостиную. – И если ты согласишься мне ни о чём не напоминать, не смеяться, не упрекать, то я останусь. А дом в Подмосковье мы продадим.

Люба – жизнь без любви

Я легонько целую Любину прохладную щёку, обнимаю за похудевшие плечи и даже не понимаю, узнаёт она меня или нет. Люба устала: её взгляд блуждает, ищет привычную опору. Сиделка-азиатка, заметив это, ловко обхватывает её рукой за талию и уводит на второй этаж.

В детских воспоминаниях моя двоюродная тётя Люба осталась молодой, светловолосой и воздушно-красивой. Она была высокой, статной девушкой с вьющимися волосами, широковатым, миловидным лицом, узкими бёдрами и пышным бюстом. Маленьким девочкам многие молодые женщины кажутся красивыми, особенно если они родственницы, носят нарядные платья и высокий каблук, если от них вкусно пахнет духами – лёгкими и яркими, как запах росы на землянике. Если у них большие пёстрые косметички со всякой всячиной и они разрешают маленьким девочкам до бесконечности в них копаться, выкладывать на коленки всё содержимое, открывать помаду и пудреницу, примерять бижутерию.

– Как ты думаешь, сколько мне лет? – спросила однажды тётя Люба.

В свои семь лет я не умела определять возраст взрослых людей, а кроме того, знала от мамы, что Любе уже двадцать семь лет, и она ещё не замужем. Её «незамужество» было постоянной темой обсуждения в нашей многолюдной семье.

– Не знаю, – начала выкручиваться я. – Наверное, так: глаза – на двадцать четыре, нос – на двадцать пять, а губы – на двадцать три года.

Люба засмеялась. Я запомнила эту сценку из детства, и лето, и старое, разостланное где-то у пруда на траве покрывало, но память стёрла точное место – Саратовская область или Подмосковье?

Люба была зубным врачом, и вскоре мне тоже пришлось обращаться к ней за помощью. Работала она нервно, но аккуратно и терпеть не могла капризы в стоматологическом кресле. Когда я начала зарабатывать, то поняла, что проще заплатить, чтобы иметь право хотя бы похныкать на приёме у врача. Но в моём детстве авторитет Любы даже не обсуждался, и родня из Ульяновска, окрестных деревень и даже столицы, вереницей стекавшаяся к ней в кабинет, была тому подтверждением.

Виктор

Она была дикаркой и долго не подпускала к себе мужчин. Первым и самым памятным не только для неё, но и для родственников стал Виктор – московский жених. Они столкнулись у входа в булочную: Люба впервые гостила в столице у брата, недавно женившегося на коренной москвичке. Осень, на девушке со светлыми пушистыми кудрями – тёмно-зелёное приталенное пальто и сапоги на шпильке. Она посмотрела в упор и очень отстранённо на высокого брюнета, подчёркнуто галантно открывшего перед ней дверь. Виктора именно этот факт заинтриговал, и он начал наблюдать за незнакомкой в магазине.

Так и не купив батон белого к докторской колбасе, стынущей в холодильнике, он старался не потерять её из виду: пробирался по переулкам, не обходя лужи, чтобы успеть за ней, блуждающей, озирающейся по сторонам, чтобы вспомнить дом брата в Люблино. Вот вышла одна прогуляться по незнакомому району – и никак не могла вспомнить, где точно находится его девятиэтажка. Тут она вновь увидела Виктора, который сделал вид, что не замечает её и идёт по своим делам.

– Молодой человек, извините, не подскажете, где это? – Люба протянула записку с какими-то каракулями. Он наклонился и почувствовал лёгкий запах пудры и духов «Рижская сирень».

– Если прочтёте название улицы, то даже смогу Вас проводить, я этот район хорошо знаю.

– Люблинская.

«Люба с Люблинской», – так называл потом он её. Любе исполнилось двадцать восемь лет, и он удивлялся её наивности: она не понимала намёков о том, как важно иметь рядом с домом детский сад и школу. Три недели встреч, два месяца переписки… Они уже готовились к свадьбе, потому что в Любе было всё так, как он хотел: неглупая девушка, провинциалка, но даже среди москвичек смотрелась шикарно. Так думал он, когда мог рассуждать, но чаще любовался нашей Любой – и это было всё-таки главным аргументом.

Виктор влюбился, а в Любе женщина будто ещё не проснулась. Ей нравилась мысль о замужестве, нравился именно этот человек, но в её тёмных глазах он читал отстранённость, потому ей не составляло труда с лёгкой улыбкой гасить пылкость жениха и отказывать ему в близости.

Виктор, к тридцати одному году привыкший побеждать, в полном соответствии со значением своего имени, обаял всех родственников, в том числе родителей Любы – хватких и опытных в деревне, но неловких в столичной среде. Он был с ними обходителен и прост, но не спешил знакомить со своей профессорской семьёй. Выжидал удобного момента, понимал, что видеться родители с новыми родственниками будут нечасто и, скорее, сами приедут в деревенский дом подышать свежим воздухом, порыбачить и сходить в баню.

Тем более что деревенский быт им не в новинку: дедушки и бабушки Виктора тоже были сельскими жителями, но смогли дать детям высшее образование и хороший старт для того, чтобы обосноваться в Москве.

Эти подробности я узнала от Любы, когда стала старше, хотя они к тому времени уже потеряли своё значение, потому что свадьбы не случилось.

Помню её широкое, заплаканное лицо с размазанной под глазами тушью и шумные обрывки фраз взрослых.

– У Виктора есть… да, на работе… звонила ей, сказала – беременна. Кто, ба? Да не Люба, а та… Люба только целовалась с ним. А он битый час на коленях стоял вчера на лестничной площадке… и цветов столько…

– Не плачь, не плачь, дочка, может, оно и к лучшему, – приговаривала Серафима Степановна, её матушка, гладя Любу по голове.

Люба не простила и отступила. Но и много лет спустя вспоминала о своём упущенном счастье. Будь она опытнее, то посмотрела бы на ситуацию хладнокровнее и не стала бы ломать свою судьбу – он же выбрал её. Но неискушённой, великовозрастной девушке такое испытание оказалось не под силу.

Старшая сестра

Сестра Аля была старшей во всех смыслах: по возрасту – на три года, по жизненному опыту – на два замужества; и когда Люба всё-таки вышла замуж, Аля давно укоренилась в третьем браке. В молодости Люба долгое время жила у сестры в трёхкомнатной квартире, потому что у той родилась дочь, и её нужно было по утрам отводить в детский сад и забирать вечером – график зубного врача это позволял.

– Надень тапки! – могла в повелительном тоне проговорить Аля, и Люба, будто не замечая, что давно выросла и ей уже далеко за двадцать, послушно бежала выполнять указание.

До тридцати лет она застряла у Али. Почему? Может быть, ей нравилось оставаться чуть-чуть ребёнком? К тому же Аля умела привязывать к себе людей, если ей так было удобно. В ситуации с Любой получилось так же: младшая сестра проводила время с её маленькой дочкой Полиной, мыла полы в просторной трёшке, лечила зубы всей семье.

Однако ей удавалось сохранять строптивый нрав, который затейливым образом сочетался с доверчивостью по отношению к старшей сестре. От Алины, преуспевающего товароведа в крупном универмаге, она получала дефицитные в советское время импортные вещи – одежду, обувь, косметику, а летом – путёвки в дом отдыха на Волге или Чёрном море.

Тридцатилетний рубеж давался Любе с болью: к тому времени она, потерявшая жениха из столицы, так и не обрела новую опору. Всё оставалось как прежде: она – при сестре, работает в поликлинике зубным врачом, куда её тоже устроила сестра, живёт в её квартире. Конечно, в самой маленькой из трёх имеющихся комнат – без балкона и лоджии, – и иногда ей очень душно вот так сидеть внутри куба с дверью и окном и чувствовать, как первые морщинки прокладывают лёгкие бороздки на лице, а на шее вычерчиваются еле заметные кольца Венеры.

Аля, конечно, могла добыть для сестры комнату в общежитии, но это было неудобно: дочка привыкла к молоденькой тётке и слушалась её больше, чем собственную мать. Старшая сестра до поры закрывала на это глаза и надеялась, что неустроенная Люба потерпит ещё несколько лет, пока Полина не станет подростком. На словах она желала младшей найти своё счастье, мысленно держа в кармане фигу.

Своего тридцатилетия Люба ждала как последней черты, отделявшей её от безысходности: ничего своего и никого рядом не предвиделось – только комплименты от пациентов, конфеты и шутки. Будто фига сестры маячила перед носами её потенциальных ухажёров, парализуя всякое серьёзное намерение или желание.

Юра

По календарю тридцатилетие случилось в мае, в то самое время, когда семья Самойловых решила впервые выехать за границу, в Болгарию (неожиданно выпал шанс, в начале восьмидесятых редкий), – целых две недели на курорте Золотые Пески.

Люба впервые за восемь лет жизни в семье старшей сестры осталась в квартире одна. Она напряжённо ждала, выйдя на балкон, когда отъедет такси, потом считала часы до предполагаемой посадки в самолёт. А вечером гуляла по набережной Волги и прямолинейно и жадно ловила взгляды мужчин. Стараясь не упустить свой женский час, будто секундная стрелка пульсировала у неё в висках, она смотрела на молодых мужчин и с нетерпением ждала от них первого шага.

Его звали Юрой, и он пригласил её в кино. Три вечерние прогулки подряд она присматривалась к Юре. Юра влюблялся, буквально утопал, беря её под руки и невольно прикасаясь к внушительному бюсту. Люба будто заново осмысляла свою женственность и училась манипулировать – у неё была цель простая, понятная.

Очень скоро Юра запросился в гости и был принят – до приезда семейства оставались считаные дни. Конечно, он остался на ночь, а на утро, не скрывая удивления и восхищения от того, что шикарная тридцатилетняя дама оказалась девушкой, предложил познакомить с мамой. Люба вздыхала и отнекивалась: ей больше ничего от Юры не было нужно, несмотря на то что двадцатишестилетний парень – инженер местного авиазавода – был довольно хорошей партией. Она слишком устала от усилий последней недели, ей хотелось покоя и одиночества, чтобы оценить произошедшие перемены.

Первая квартира

Семья Али вернулась в Саратов, и Люба снова оказалась в условно своей маленькой комнате под колпаком сестры, но она стала чувствовать это намного острее. Потребность в своём пространстве превратилась в навязчивую идею – она проявлялась в каждой мелочи. Теперь её раздражало всё: обязанности по ведению общего хозяйства, которое теперь она трактовала как воровство личного времени и даже жизни; раздражала ответственность за племянницу-первоклашку, за проводы Полины шесть дней в неделю в школу, а потом – проверка уроков. А ещё – занятая ванная по утрам, необходимость постоянно следить за внешним видом: из комнаты в нижнем белье, а тем более без него – не выскочишь.

План по освобождению созрел внезапно, когда Люба поймала взгляд Геннадия, мужа Али: разуваясь в коридоре, снимая ботильоны, нагнулась, а он загляделся в вырез кофточки. Вечером она вышла к ужину в футболке (которая ей была мала и обтянула так, что едва не трещала) с овальным декольте. Аля перехватила взгляд мужа и недовольно ухмыльнулась.

– Ты вроде эту футболку с пионерского возраста не надевала.

– А мне до сих пор она идёт!

Через пару недель тактика обтягивающих кофточек дала результат.

Аля по «большому секрету» сообщила сестре, что есть крохотная квартирка гостиничного типа в общежитии для работников торговли, и, если Люба так хочет жить одна, это можно устроить, заплатив кому надо триста советских рублей. Ещё через неделю Люба перевозила вещи в своё гнездо.

В благодарность старшей сестре за помощь, она продолжала забирать Полину из школы и лечить зубы всему семейству.

Георгий Михайлович

После череды разновозрастных поклонников с неопределённым семейным положением, когда уже все родственники причислили нашу Любу к лику старых дев, она встретила Георгия Михайловича – штурмана гражданской авиации. Тогда эта профессия ещё существовала.

Георгий был говорлив, выборочно-дружелюбен, агрессивен к некоторым группам населения – шатающимся без дела подросткам, старушкам на скамейках и Любиной старшей сестре. Невысокого роста, худощавый, слегка сутулый, с поседевшими к сорока пяти годам волосами и крупными чертами лица, он не производил впечатление интеллектуала или интеллигентного человека, но отлично шутил, хорошо зарабатывал и был бесконечно предан нашей Любе.

Они встретились и познакомились прямо у её подъезда. Георгий Михайлович напросился в гости, чтобы починить старый магнитофон, да так и остался. Позвал замуж. Она поначалу смеялась и отшучивалась, потом, уже в браке, Люба отвечала на его пылкость и преданность довольно прохладным, зато постоянным вниманием, выражающемся в регулярной стряпне и всяких мелочах, делающих жизнь старого холостяка уютнее.

Люба привыкала к нему медленно. Образ высокого, статного москвича так и остался в её памяти как эталон мужчины и её несбывшаяся мечта. Но она объясняла свой выбор примерно так: «Люблю аккуратных мужчин, особенно лётчиков. Помню, пришёл в первый раз такой чистенький… Он всё-таки умный – два высших образования».

Я тогда училась в старших классах и потому вполне осознанно наблюдала за развитием их отношений, дважды в год приезжая в двоюродной тётке на лечение зубов. Даже мне, подростку, было ясно, что Георгий Михайлович не любим, а Люба всё время за него будто извиняется.

Переезд

В сорок лет она сделала аборт… Потом оправдывала себя по-разному: «Георгий Михайлович запил тогда… Я болела, меня должны были оперировать, потом всё обошлось… Нет-нет, в мужчине нужно быть уверенной… Все лётчики пьют, я-то знаю».

А свой пятидесятилетний рубеж Люба пересекла в достатке и покое: она жила с мужем в трёхкомнатной квартире кирпичного дома с видом на Волгу, и одна из комнат всегда была готова к приёму родственников. Аля к тому времени перебралась с третьим мужем в Подмосковье, где выстроила большой дом, вложив в него все средства от проданной квартиры, дачи и накоплений. Дочь Полина жила в доме матери на своей половине вместе с мужем и дочкой.

Большеглазая, русоволосая Полина в молодости была щедрой и частенько делала подарки родственникам, особенно своей родной тёте Любе. Она с детства звала её по имени: Люба, часто заменявшая мать, была всегда рядом. Но с годами душа Полины будто покрылась панцирем, защищающим от элементарной чувствительности. Она становилась всё более равнодушной ко всему, что не касалось её дочери и личных имущественных интересов.

На пороге Любиной пенсии Аля начала зазывать сестру к себе в Подмосковье. На уговоры ушло несколько лет: Георгий Михайлович уезжать из Саратова не хотел, Любу тоже всё устраивало, но прессинг с уговорами и обещаниями лучшей жизни под крылом у старшей сестры постепенно ломал оборону.

«У вас же нет детей, кто за вами в старости смотреть будет, а у нас – семья, Поля рядом, всегда поможет; по вечерам будем ужинать, песни петь, помнишь, как в нашей деревне? Посмотри, какой я дом для тебя построила!»

Она присылала ей на телефон фото уютного дома в сто квадратных метров, полностью меблированного и напичканного мелочами, необходимыми для устроенного быта. Домик – рядом с большим Алиным. За одним забором и в кредит. Кредит Алю раздражал.

Люба не догадывалась, что «сосватанное» жильё окажется пряничным домиком, устроенным для двух стареющих недорослей, поверивших Але на слово. На слово во всём: «Зачем нотариус для сделки? Сестра же!». Люба, дождавшись пенсии, сдалась на уговоры, продала квартиру и перебралась вместе с мужем в тот дом на общих пятнадцати сотках.

Поначалу на новом месте всё казалось вполне сносным, хотя Георгий Михайлович вскоре заскучал по родным местам и начал копить на маленькую квартирку в Саратове, чтоб туда вернуться. Аля дважды в неделю приглашала сестру с мужем на сытные семейные ужины. Дочка Полины, Соня, когда родители уезжали в бассейн или клуб, засиживалась у Любы в обнимку с большим плюшевым тигром. Пару раз Аля брала Любу на море, как когда-то в молодости.

Она обещала отдать младшей сестре дом в обмен на полученные за квартиру деньги, но, заметив чрезмерную доверчивость Любы, просто прописала сестру и её мужа в своём доме, а домик, обещанный сестре, оставила за собой. Та ничего не поняла, отдавая деньги за квартиру частями, просто доверяла близкому человеку. А быть может, деменция уже начала свою разрушительную работу и маскировалась под доверчивость и излишнюю мягкотелость.

Когда все деньги были переданы, а доверенность на использование денег на счёте младшей сестры сделана, в отношениях начал сквозить холод. Его выпускали медленно, постепенно, но он обволакивал пожилую пару всё больше. Вскоре Люба и Георгий Михайлович почувствовали себя внутри враждебного лагеря: на курорты и на ужины их больше не звали, среди родственников расползались сплетни о сварливости Любы, алкоголизме Георгия Михайловича и неуживчивости обоих.

Бывший штурман уже тысячу раз пожалел, что много лет назад отписал свою долю квартиры жене, потому все решения по имуществу принимала она. Когда Люба поняла, что дом, где они обустроились, вовсе не её, то замкнулась и начала худеть, день ото дня превращаясь из привлекательной зрелой женщины в старушку. К внешнему угасанию добавилась ещё одна беда – моя двоюродная тётя начала стремительно терять память и походила всё больше на рыбку гуппи: взмахнула хвостиком, повернулась – и через несколько секунд не помнит, что было раньше.

Люба ещё ухаживала за собой, покупала яркие вещи. Когда я бывала у них в гостях, украдкой обходя большой дом тёти Али, она поила меня чаем, оставляла на ночь и любила рассказывать свои сны и истории из прошлого. Один сон мне особенно запомнился. Ей приснилась Аля в длинном красном платье. Стоя на небольшой колеснице и держа поводья в руках, она погоняла тех, кто лихо тащил колесницу. Издали казалось, что это четыре чёрные собаки, но, когда колесница приблизилась, собаки оказались чертями с маленькими чёрными пятачками вместо носов и короткими рожками. Аля хохотала, управляя повозкой, и говорила какую-то тарабарщину. Повозка пронеслась мимо, а Люба проснулась заплаканной.

Георгий Михайлович ушёл

Мне нравились шутки Георгия Михайловича, простые, грубоватые, но меткие. До переезда он уже фантазировал на тему, как будет проводить старость: «Соберёте вы всех нас, стариков, в один дом престарелых и будете раз в день еду на тележке привозить и нам вываливать». Мне это казалось забавным и нелепым.

Аля очень хотела, чтобы он ушёл первым и не стал наследником Любы, чтоб не вздумал судиться или как-то досаждать, потому находила причины на него обидеться, упрекнуть неведомо в чём, задеть, прикрикнуть в злобе: «Чтоб ты сдох!» Он жаловался мне всякий раз, когда мы виделись. Помню его радость, когда я пришла с электриком починить в доме, где они обосновались, свет и телевизор: «Племяшка… Племяшка, спасибо!». В это время он называл семью Али «соседями»: тогда Аля и её семья младшую сестру навещали крайне редко.

Люба таяла, но не так быстро и эстетично, как Снегурочка, – она постепенно превращалась в безумную, бездумную тень и даже не поняла, как Георгий Михайлович умер, упав в коридоре. Просто ходила мимо его охладевшего тела несколько дней, пока трупный запах не проник наружу.

– Я думала, крыса сдохла, – сказала на поминках Полина. – Не заходила к ним несколько дней, а потом запах появился. Мы зашли, а он на полу, и там такое вокруг… Я не буду рассказывать, а то стошнит.

На похоронах Люба повторяла по многу раз: «Умер… умер… лежал так тихо – думала, спит…» А потом заметила меня и улыбнулась: «Я тебя вспомнила, ты хорошая».

Её переселили в дом Али и выделили комнатку, а из домика перетащили Любины вещи, присвоив самое ценное, в том числе золотые украшения, и сдали его в аренду. Вскоре младшая сестра стала мешать и здесь. На неё жаловались, охали и ахали, если она проливала что-то или разбивала ненароком, а потом пристроили в дом престарелых – подальше от города.

Я приехала к ней в тот дом – чистый, бедный, грустный. Её вывела ко мне нянечка-азиатка. Мы не виделись с похорон Георгия Михайловича. На меня смотрела пожилая, исхудавшая, безумная и абсолютно беспомощная женщина в одежде с чужого плеча. Её приходилось кормить с рук, и она лепетала беспрерывно: «Папочка, мамочка», – будто искала опоры в обрывках воспоминаний. Только на один мой вопрос она ответила внятно:

– Люба, тебе здесь лучше?

– Нет.

Однажды утром

Однажды в моём утреннем полусоньи Люба ожила в новом качестве: разум к ней полностью вернулся, а физические силы преобразовались в сверхвозможности. Она стала похожа на женщину-терминатора: костюм из лайкры, крепкого пластика и кожи от шеи до кончиков носков, светлые кудри до плеч, выражение лица спокойное и немного отстранённое. Глаза – как у человека, сконцентрированного на одной цели и двигающегося к ней с безусловной решимостью.