Белые качели

На кассе сидела женщина в белом халате и белом чепчике, с накрашенными красными губами, она принимала деньги и давала сдачу. Борис Сергеевич тоже рассчитался, передав ей одну бумажную купюру, взял сдачу, и они прошли за один из свободных столиков. Ариша сама несла свой поднос с тарелочками, стаканом компота из сухофруктов да еще шесть ломтиков черного хлеба. Все прошло благополучно, она ничего не уронила, и выложив с подноса тарелки и стакан, села напротив папы обедать. Борис Сергеевич сразу приступил к трапезе, он ел с аппетитом, а Ариша, держа в руках вилку, осторожно оглядывалась по сторонам. Большинство столов было занято разными на внешность мужчинами и женщинами, детей среди них не было. Люди охотно орудовали ложками и вилками, задевая ими тарелки. «Ешь! » – сказал Борис Сергеевич дочке, добавляя в свою тарелку с борщом сметану. Ариша надкусила первую пельменю, разжевала медленно и искривила рот. По сравнению с мамиными пельменями эта пельмешка показалось ей невкусной, особенно мясо, или то, что называлось мясом. Ариша стала откусывать только тесто, и так медленно, что, когда Борис Сергеевич доел суп и приступил ко второму блюду, она только крутила вилкой и никак не приступала ко второй пельмени. Борис Сергеевич отвлекся от своей тарелки, посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

-- Если так будешь есть, не вырастишь, так и останешься маленькой.

Но эти слова не подействовали на девочку, она лишь молча опустила ниже голову и совсем перестала есть. Уголки ее губ опустились вниз, она еле сдерживала себя, чтобы не расхныкаться. Одна полная женщина с соседнего столика, смотревшая в их сторону, язвительно сказала: «Какая капризная девочка!» Арише так захотелось отсюда уйти, уехать быстрее из города, туда, на речку, и там пить чай и есть мамины котлеты, но она очень не хотела расстраивать папу и поэтому продолжала крепиться, чтоб не пустить слезу. При папе ей было совестно плакать.

После некоторого молчания Борис Сергеевич начал говорить, вернее, рассказывать одну историю:

– Жила в одной деревне девочка, которая не слушалась родителей. Раз не послушалась, два не послушалась, и вдруг она пропала. Ищут ее всей деревней, ищут, найти не могут. Один пастух сообщил, что видел, как какую-то девочку черти потащили далеко в лес прямо до Чертова озера. Там она превратилась в русалку и навечно осталась в том озере. По утрам, когда бабы и мужики ходят в лес в ту сторону, слышат ее заунывные песни. Поет и плачет, поет и плачет, а вернуться уже не может домой, так как русалкой стала. Так что думай сама, слушаться тебе родителей или нет.

Голос отца был строг и не имел уже того выражения доброты, к которому привыкла Ариша. После этих слов Борис Сергеевич встал из-за стола, задвинул стул и, глядя пристально на дочь, произнес:

-- Я тебя на улице подожду, в окно меня будет видно, а ты думай. И не забудь убрать со стола.

Ариша осталась одна. Она подняла голову, проводила отца взглядом до двери, потом подвинула к себе тарелку с огурчиками и стала есть. Она съела еще все тесто от пельменей. Но всех больше понравился компот, который она быстро допила, да еще ягодки и кусочки фруктов вытащила ложкой и положила в рот. Закончив есть, она посмотрела, куда люди относят подносы, и, собрав грязные тарелки на поднос, осторожно, чтоб не уронить, отнесла в угол для грязной посуды. Она видела отца через окно: он оживленно разговаривал с каким-то мужчиной, не раз проверяя ее взглядом. Наконец, Ариша вышла из столовой вслед за двумя мужчинами, подошла к отцу и прильнула к нему.

– Это твоя дочь? – спросил мужчина, глядя на девочку.

– Да, – обняв Аришу, сказал Борис Сергеевич.

– На маму, наверно, больше похожа.

– Может и на маму, что-то на меня, – ответил Борис Сергеевич и протянул руку, чтобы проститься, – Ладно, мы поедем, может еще увидимся.

Через минуту Ариша уже взбиралась в кабину машины, а через пять минут они выехали на оживленную автомобильную дорогу.

– Устала? – спросил ее отец.

Ариша кивнула головой.

На обратном пути, когда позади остался город, Борис Сергеевич достал из бардачка маленький блокнот и ручку, протянул дочке и сказал:

– Будешь записывать все деревни, которые мы опять будем проезжать.

Ариша, очень уставшая, пыталась вначале записывать, но потом отложила блокнот в сторону. Борис Сергеевич же на обратном пути уже не рассказывал разные истории, а пел песни. Пел он хорошо, мелодично, голосом таким грудным, спокойным, иногда веселым, игривым, в зависимости от песни; пел про летчиков, про Катюшу, про бабушку-старушку, про голубой вагон из мультфильма о крокодиле Гене и Чебурашке и еще какие-то песни. Но одну песню, про дорогу, Ариша запомнила хорошо, потому что папа несколько раз повторял ее. Он пел и покачивал головой в такт музыки:

А дорога серою лентою вьется,

Залито дождем ветровое стекло.

Пусть твой грузовик через бурю пробьется,

Я хочу, шофер, чтоб тебе повезло.

Эта песня очень понравилась Арише. Прикрыв глаза, она слушала и тихонько повторяла, стараясь так же петь, как папа:

Не страшны тебе ни дождь, ни слякоть,

Резкий поворот и косогор.

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись шофер…

Глава 6. С мамой на море

На столе дымятся суповые тарелки, вся семья в сборе, и все едят с аппетитом приготовленные мамой щи, кроме Ариши, которая крутит уже в который раз ложкой, делая вид что ест, а на самом деле, наклонив голову, кормит кота под столом кусочками мяса, которые она достает из своей тарелки. Алеша грызет косточку, он своими крепкими зубами откусывает мясо и весь поглощен этой костью, поэтому и не замечает Аришиных проделок. Он вообще очень много ест и не толстеет, потому что, наверное, очень много двигается. Вот, например, уже пол-лета ходит на спортивную площадку около школы играть с ребятами в футбол, каждую неделю по выходным ездит с отцом на ночную рыбалку и привозят много рыбы. Ариша любит малосоленую рыбу, особенно хариуса, но обязательно с картошкой, такой ароматной, рассыпчатой. Рыбу обычно едят вечером, а в обед всегда суп, не было ни одного дня, чтобы в обед не была супа. Мама считает, что хорошее питание – залог здоровья и настроения. Она говорит, что без хорошей, правильной и вкусной еды скучно жить. Пока Ариша кормит кота, папа уже просит добавку, он тоже много ест, но и много работает. Они все много работают, кроме нее, а она еще маленькая, поэтому, наверное, мама и не просит ее помогать, все сама да сама делает. Хотя, одноклассница Лена уже помогает маме по дому, она сама видела, когда приходила к ней в гости, как та заправляет кровати, подметает, вытирает пыль, складывает раскиданные вещи по местам. А если Ариша захочет помочь, то мама скажет: «Не надо, я сама справляюсь». Хорошо, что папа иногда дает ей работу: то гараж подмести, то помочь дрова сложить в поленницу, когда он уже не достает, тогда поднимает ее наверх и дает полешки, чтобы она закончила предыдущую поленницу, и ей даже это нравилось. Вот они поедят, и все опять пойдут по своим делам, то есть работать, а она снова будет качаться на своих белых качелях, пока папа не придумает для нее новую работенку. Мысли прерываются, потому что папа просит Аришу подать стакан, и она, подняв голову, оборачивается назад к кухонному шкафу, где стоят тарелки, чашки и разные баночки с солью, сахарным песком и всякими пряностями. Она протягивает отцу стакан, он поворачивается к холодильнику, который расположен позади него, открывает дверцу и достает бидон с молоком.

– Кому еще молока? – громко спрашивает он.

– Мне! – отзывается Алеша и сам берет для себя стакан.

Борис Сергеевич наливает холодное молоко до краев себе и сыну, ставит обратно бидон в холодильник и залпом отпивает полстакана. У него остаются белые усы, и Ариша с Алешей улыбаются над ним.

– Папа, у тебя усы! – восклицает Алеша.

Борис Сергеевич специально не вытирает, чтобы дети еще похихикали. Он любит, когда дети не плачут, а веселятся, он и сам готов повеселиться. Зато Елизавете Павловне не смешно, она серьезно говорит мужу:

– Борис, не дурачься!

Он допивает молоко, вытирает остатки с лица и обращается к жене:

– Так когда вы едете, Лиза?

Ариша насторожилась. Кто-то куда-то едет, а она об этом ничего не знает.

Елизавета Павловна оставляет ложку в тарелке, улыбается и радостно произносит:

– Двадцать второго июля. Билеты уже куплены. Поезд отправляется утром в десять часов. Так что на сборы еще целая неделя. Жанна Ивановна, с которой мы поедем, берет с собой сына. Конечно, я хотела бы поехать с тобой, но ты не любишь море, не любишь юг, я это знаю.

– Потому что мне здесь хорошо, Лиза. Здесь я сам себе хозяин, и увлечений у меня много. Я вот за грибами поеду, за ягодами, и потом, ты же знаешь, я всегда беру отпуск осенью, потому что начинается охотничий сезон, и разрешение охотиться на дичь дают только осенью. А сколько ягод можно собрать! Пока вы ездите, я веников наделаю, за грибами схожу, чернику уже можно скоро собирать и морошку, шишки уже поспевают. Вот сколько интересных занятий! Да к тому же кто-то должен остаться и смотреть за домом и огородом.

– Так-то оно так, – промолвила Елизавета Павловна, – Но как-то мне не по себе: мы там отдыхать будем с детьми, а ты здесь работать.

– Не переживай, Лиза, осенью отдохну. Так что поезжайте спокойно и отдыхайте. У тебя потом целый учебный год будет нагрузка: ты ведь опять классное руководство берешь в этом году.

– Борис, какой ты у меня понятливый. Спасибо тебе. Положить тебе еще макароны с котлетами?

– Да, конечно, Лизонька, положи.

– И мне тоже, – попросил Алеша.

– И тебе, конечно.

– А тебе, Ариша, положить? – обратилась Елизавета Павловна к дочке.

Ариша молча кивнула головой. Она сидела подавленная, расстроенная, вся в своих мыслях. Как же так, – думала она, – мы с мамой и Алешей скоро уезжаем, а папа остается. Я не хочу уезжать от папы. У Ариши чуть не капнула слеза, до того грустно стало, но она вовремя удержалась от слез, потому что Алеша так пристально посмотрел на нее своими пронзительными голубыми глазами, что она испугалась, что он сделает ей замечание, ведь он терпеть не мог девичьих слез.

Все дни до отъезда Ариша грустила, хотя и понимала, что море – это хорошо, что море – это курорт, развлечение. Но ей не хотелось ехать без папы. Последние дни перед отъездом она прощалась с Туланом, который, часто зажмурившись, лежал в тенечке, а она подолгу проводила с ним время: все гладила его по голове и спине, прижимала к себе и позволяла пустить слезу, потому что Тулан не делал ей замечания. У Тулана черные уши, и на спине несколько черных пятен, а сам он белый. Арише нравятся его черные ушки и белая мордочка. «Туланчик мой, – ласково говорила она, поглаживая его и целуя в морду, – Мы скоро уезжаем на две недели. Я бы тебя тоже взяла, и Персика взяла бы, но вам нельзя. Тебя вообще только осенью возьмут гулять в лес, потому что, если тебя отпустить сейчас, то, как говорит Алеша, тебя украдут, потому что ты породистая собака, а никто не хочет, чтоб тебя украли. Я буду скучать по тебе. Ну а ты дружи с котом и даже можешь пускать его к себе в будку, ведь Персик любит приходить к тебе в будку, а ты выгоняешь его. Так вот, не выгоняй его, живите дружно. А я приеду и снова буду ласкать тебя и играть». Ариша говорила и говорила жалостным голосом, а Тулан обхватывал ее своими передними лапами за шею и лизал ее в щеку, на что она смеялась сквозь слезы и приговаривала: «Ну хватит, хватит, я знаю, что ты меня любишь. И я тебя люблю!»

Потом Ариша уходила за Персиком, находила его на крылечке, греющегося на солнышке, а иногда, наоборот, в тенечке на сложенных под черемухой досках, брала его в охапку и шла качаться с ним на качелях. Персик не убегал, а мирно лежал на ее коленях, тихонечко качаясь вместе с ней, а она гладила его по серо-коричневой шерстке и приговаривала жалобно: «Персик, Персик, я скоро уезжаю, но ты не грусти, потому что я вернусь, и мы снова будем с тобой качаться на качелях. Ты дружи с Туланом и чаще ходи к нему, потому что ему одиноко, а с тобой ему будет веселей. Хорошо, Персик?» Но Персик ничего не отвечал и даже убегал, неожиданно спрыгивая с колен девочки. «Ну, Персик! – кричала ему вслед Ариша. – Куда ж ты? А кто будет качаться на качелях?» Но кот уже был далеко, он залазил на чердак по угловому выступу дома. Ариша махала на него рукой и продолжала качаться, но теперь намного сильнее, активнее раскачиваясь ногами.

Наконец настал день отъезда. Чемоданы были собраны, оставалось приготовить сумки с едой. Была куплена колбаса, конфеты, печенье, нажарены мамой котлеты, рыба, сварены яйца, сорваны в теплице огурцы и помидоры. В последний день перед отъездом Елизавета Павловна показывала и рассказывала мужу, как поливать растущую зелень, овощи, ягоды, комнатные растения, как опылять цветки помидоров и огурцов, как варить суп и многое другое. Борис Сергеевич все ходил за женой и повторял: «Хорошо, Лизонька. Я понял, Лиза. Не беспокойся, Лизонька».

В день отъезда Борис Сергеевич повез семью на своей машине «Москвич». По дороге на вокзал он старался шутить, но Арише было не смешно. Зато Алеша смеялся от души над папиными шутками, особенно когда он рассказывал про какого-то грузина Жору:

– Когда у Жоры родился сын Вахо, и ему исполнилось два года, , ̶ весело рассказывал̶ Борис Сергеевич, -- Жора начал воспитывать его. Вот Вахо играет в песочнице, а Жора кричит ему: «Вахо, иди сюда! Вахо, иди отсюда!» И так целый час. Потом Жора снимает свою кепку с длинным козырьком, швыряет эту кепку в сторону и снова кричит: «Вахо, принеси кепку! Вахо, унеси кепку!»

Борис Сергеевич в этот момент говорил с кавказским акцентом и так вжился в роль, что сам звучно смеялся, и даже грустная Ариша улыбнулась, а Алеша, сидевший на заднем сидении за мамой вообще хватался за живот и никак не мог успокоиться. Можно было часами слушать отца, когда он рассказывал. Елизавета Павловна частенько упрекала мужа в беспечности и легкомыслие, но это происходило от его слишком живого характера. Вот и теперь она перебила мужа, сказав, что хватит дурачиться, лучше еще раз послушай мои наставления по поводу поливки овощей, зелени и цветов. И началась скучная лекция по уходу за растениями. «Я все понял, Лиза, – говорил Борис Сергеевич, – Я все запомнил, не переживай».

Вскоре показался вокзал. Железнодорожный вокзал находился в десяти километрах от поселка и представлял собой небольшое кирпичное здание с большими окнами, выходящими на перрон. Железнодорожных путей было всего два, а вагонов, прицепленных к главному вагону с кабиной для водителя – всего четыре. Этот маленький поезд должен был довезти пассажиров до города, а там уже вагоны прицеплялись к другому поезду.

Как только Ариша увидела поезд, сердце у нее защемило. Куда я еду, – думала она, – куда я еду без папы? Борис Сергеевич всячески старался поддерживать веселое настроение, он даже вспомнил стихи про «Человека рассеянного с улицы Бассейна» и снова пошутил: «Надеюсь, вы не сядете в отцепленный вагон?» Ариша грустно улыбнулась. Зато Елизавета Павловна прямо расцвела, увидев на перроне учительницу Жанну Ивановну с сыном и мужем.

– Жанна Ивановна! Здравствуй! – воскликнула она, подходя ближе. – Здравствуйте, Леонид Аркадьевич! – обратилась она к ее мужу. – Здравствуй, Игорь! – сказала она ее сыну.

Две учительницы обнялись, как будто не видели друг друга несколько лет, защебетали на своем учительском языке.

– Знаешь, Елизавета Павловна, – тараторила ее коллега, – Марья Петровна, я ее видела на днях, так сожалеет, что не едет с нами, но у нее заболела мама, и она ездила ухаживать за ней. А вот позавчера приехала, а билетов уже нет.

– Знаю, я уже знаю, – так же быстро говорила Елизавета Павловна, – Очень жаль, очень жаль.

Они бы, наверное, так и продолжили говорить, если бы не объявили посадку на поезд. Борис Сергеевич в это время подносил чемоданы, Алеша нес тоже несколько сумок с продуктами, Ариша плелась сзади. Борис Сергеевич и Алеша поздоровались с семьей учительницы, Ариша что-то буркнула под нос.

– Какой вагон, Лиза? – спросил Борис Сергеевич.

– Четвертый. Неси, мы сейчас подойдем.

И Борис Сергеевич вместе с детьми первыми пошли к вагону.

– Как я ждала этой поездки, – тараторила Жанна Ивановна, идя рядышком с Елизаветой Павловной, – Я так устала за год, особенно от классного руководства. Такая нагрузка, такая нагрузка!

– Не говорите, Жанна Ивановна. Как я вас понимаю. Ничего, мы наконец-то отдохнем!

Муж и сын Жанны Ивановны шли следом. Муж был намного выше своей маленькой крепенькой, но такой мягкой, женственной жены. И сын уже перерос маму, и видимо будет по росту догонять папу. У двери четвертого вагона стояло несколько человек, другие проходили мимо. Пока проводница проверяла билеты и позволяла пассажирам пройти внутрь вагона, Елизавета Павловна с Жанной Ивановной умудрились заметить еще одну знакомую учительницу, поздоровались с ней, вместе выкрикнув в толпу:

– Светлана Викторовна, здравствуйте! И вы на море едете?

– Здравствуйте, Елизавета Павловна! Здравствуйте, Жанна Ивановна! Я в Москву к сестре еду!

И если бы не скорое отправление поезда, наверное, и с ней завязался бы учительский разговор. Но проводница поторапливала пассажиров, и вот уже все вещи были занесены в вагон и поставлены на нужные полки, и провожающие, обнявшись с уезжающими, стали выходить из вагонов.

«Ту-у-у, ту-у-у…» – раздался жалобный и протяжный гудок паровоза, напомнивший об отправлении поезда. И вот поезд медленно покатился по рельсам. Ариша, прильнув к окну, смотрела на одиноко удаляющегося отца, и слеза потекла по ее щеке. Борис Сергеевич шел за поездом и махал рукой. Он старался улыбаться, чтоб подбодрить удаляющуюся на поезде дочку, качал головой и разводил руками. «Ту-у-у, ту-у-у» – продолжал поезд свою грустную песню, и Ариша, всхлипывая все сильнее и сильнее, прощалась с отцом. Вот уже его фигура стала совсем маленькой, а потом совсем стала невидимой, исчез перрон и появился лес, но Ариша продолжала смотреть в окно и всхлипывать, вытирая глаза и нос. Комок, застрявший в горле, никак не проходил. Она слышала за спиной голоса мамы, Жанны Ивановны, ее сына, который, судя по разговорам, начал общаться с Алешей. В вагоне немного поутихло, многие пассажиры уже застлали бельем свои полки, а Ариша продолжала сидеть и смотреть в окно. Поезд медленно ехал по рельсам, иногда издавая один и тот же гудок, но вот появилась первая деревня, поезд остановился и несколько пассажиров торопливо приблизились к соседнему вагону. Остановка была короткая, и поезд снова тронулся в путь. Ариша сидела, прильнув к окну до тех пор, пока Алеша не дернул ее за косичку. Она резко обернулась, посмотрела грустными глазами на улыбающегося брата, потом на маму и Жанну Ивановну, вытаскивающих из сумок продукты, на сына Жанны Ивановны, который выглядывал из-за спины брата и с непониманием смотрел на нее.

– Пойдем, я кое-что тебе покажу, – бойко сказал Алеша сестре, – Тебе понравится.

И не давая ей опомниться, потащил ее за руку.

– Вы куда? – спохватилась Елизавета Павловна, обращаясь к сыну.

– Мы в тамбур, ненадолго, мама.

– Хорошо, только ненадолго, а то мы с Жанной Ивановной решили стол накрыть, пора бы поесть и чай попить.

– Мы быстро, – еще раз пообещал Алеша маме и поволок сестру в конец вагона, оттуда в тамбур.

– Смотри! – сказал Алеша, подходя к окну, через которое были видны удаляющиеся рельсы. – Мы в последнем вагоне. Здорово, да?! Какой вид!

Ариша стояла, прильнув к стеклу своим маленьким носиком, затаив дыхание, смотрела вслед удаляющимся рельсам, деревьям, лугам, и ей стало еще тоскливее. Поезд все дальше и дальше увозил ее от папы. Игорь зачем-то начал напевать песенку про крокодила Гену и Чебурашку: "Голубой вагон бежит, качается; скорый поезд набирает путь; но зачем же этот день кончается; прошлого, конечно, не вернуть..." От этой песенки Арише стало еще грустнее. Комок в горле еще сильнее застрял, нос заложило, стало трудно дышать, слезы лились по щекам и она, больше не в силах сдерживать себя, разрыдалась. Алеша молча смотрел на сестру и не знал, что с ней делать, а Игорь спросил: «Она всегда такая плакса?» Алеша ничего не ответил, он думал, как успокоить сестру:

– Пойдем умоемся, – снова потащил он Аришу за руку, – Тебе надо успокоиться.

Он повел ее в туалет, оттуда как раз вышла женщина, освободив помещение. Она с удивлением посмотрела на девочку, покачала головой и произнесла: "Какая странная девочка! Вместо того чтоб радоваться, что ее взяли на море, она плачет. Да, не повезло ее маме! "

Алеша снова ничего не ответил, подтолкнул сестру к умывальнику и сам стал мыть ей лицо. Вода успокоила ее, накопленная печаль была выплакана, и Ариша успокоилась, даже улыбнулась Алеше за его заботу и внимание к ней.

– Все, теперь пошли есть, – сказал он сестре и снова взял ее за руку.

В