Времени вопреки, или Князь для исторички

Наталья судорожно потерла онемевшую кисть, на которой уже проступали багровые синяки. Времени на размышления не было. Октябрьский ветер становился всё холоднее, а оставлять этого раненого гиганта на бетоне под открытым небом означало подписать ему смертный приговор от переохлаждения.

— Нужно затащить его в дом, — выдохнула Наталья, глядя на Цезаря. Удав потерял интерес к неподвижному телу и медленно пополз обратно к теплому террариуму.

Вот тут Наталья Александровна поняла, что такое настоящий адски тяжелый физический труд. В этом мужчине было не меньше ста двадцати килограммов чистого веса, не говоря уже о тяжелых железных латах, которые она не смогла снять полностью. Она ухватила его под мышки, упираясь ногами в бетонный выступ.

— Давай же, медведь, помогай… — прохрипела она, дергая его на себя.

Ей удалось протащить его всего на несколько сантиметров. Металл доспехов скрежетал по бетону, оставляя серые полосы. Наталья выбилась из сил через минуту. Её миниатюрное тело, привыкшее максимум к переноске стопок школьных учебников, отказывалось подчиняться. Но упрямство, которое помогало ей выживать после развода и держать в узде самые неблагополучные классы, сработало и сейчас.

Она сходила в спальню, притащила старое, плотное шерстяное одеяло, которое использовалось для зимних пикников. С огромным трудом, переворачивая великана с боку на бок и едва не сорвав спину, она сумела подсунуть ткань под его массивное тело. Теперь дело пошло чуть легче. Используя одеяло как волокушу, Наталья дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром затягивала раненого воина через разрушенный дверной проем в гостиную.

Когда его голова и широкие плечи наконец оказались на ковре, Наталья упала рядом на колени, тяжело и часто дыша. Её пижама была полностью испорчена: колени серые от грязи, рукава в крови, а волосы растрепались и лезли в глаза. Но мужчина был внутри.

Она закрыла проем балкона уцелевшей половиной старой портьеры, закрепив её тяжелым стулом, чтобы хоть как-то перекрыть доступ ледяному ветру. В комнате всё еще было прохладно, но уже не так критично.

Наталья вернулась к раненому. Теперь, в мягком свете торшера, она смогла рассмотреть его лучше. Доспехи были уникальными. Нагрудная пластина была украшена чеканным рельефным изображением какого-то хищного зверя — то ли льва, то ли грифона с разинутой пастью, выполненным с удивительным, архаичным мастерством. По краям пластины шел сложный геометрический орнамент. Это не было похожим ни на средневековую Европу, ни на Древнюю Русь. Как историк, Наталья начала судорожно перебирать в уме каталоги и монографии, которые читала в университете.

«Четвертый-пятый век… Ближний Восток? Византия? Сасанидский Иран?» — мысли путались от усталости.

Она аккуратно сняла с его рук тяжелые кожаные перчатки. Ладони мужчины были широкими, с жесткими, мозолистыми внутренними сторонами — явный след от многолетней работы с тяжелым оружием. На указательном пальце правой руки поблескивал массивный золотой перстень с крупным, глубоким темно-красным гранатом, на котором была вырезана клинопись или какая-то древняя письменность.

Наталья снова проверила повязку на его боку. Кровь больше не шла толчками, полотенце намокло, но бинты удерживали рану. Она осторожно обмыла его лицо чистой водой, смывая дорожную копоть. Под слоем грязи обнаружилась смуглая, красивая кожа, тронутая южным загаром. Шрам на левой скуле, тонкий и старый, лишь подчеркивал мужественные, резкие черты лица.

Он был невероятно огромен. Его плечи занимали почти половину ширины её небольшого дивана, возле которого она уложила его на полу. Рядом с этим великаном Наталья, со своими сорока пятью килограммами веса и невысоким ростом, чувствовала себя хрупкой статуэткой.

Она укрыла его вторым теплым пледом до самого подбородка, оставив свободной только голову. Мужчина дышал ровнее, хотя его лоб оставался горячим — начиналась лихорадка.

Наталья села в кресло напротив, поджав под себя ноги. Руки всё еще слегка подрагивали, а в голове царил абсолютный, звенящий вакуум. Она, учитель истории высшей категории, Наталья Александровна, сидела в своей квартире в спальном районе, а у её ног лежал настоящий, живой кусок этой самой истории. Мужчина, пришедший из сухой озоновой грозы, пахнущий битвами и древними горами.

Она взглянула на часы. Около четырех утра. Через три часа ей нужно было вставать, надевать строгий блейзер и идти рассказывать девятому «Б» про Ям-Запольское перемирие. Но Наталья понимала, что прежняя, серая и выгоревшая жизнь осталась там, за чертой этой ночи. Дороги назад больше не было. Мир вокруг неё безвозвратно изменился, и этот раненый медведь в железных латах был тому главным доказательством.

Глава 4. Трудности перевода

Предрассветные сумерки окрасили гостиную в холодные, синеватые тона. Из разбитого оконного проема, едва прикрытого тяжелой портьерой, тянуло сыростью и утренним туманом. Наталья Александровна так и не сомкнула глаз. Она сидела в кресле, укутавшись в старый махровый халат, и неотрывно наблюдала за огромным неподвижным телом, лежащим у её ног. Мысли, тяжелые и неповоротливые, лениво крутились в голове, сменяя друг друга: от «меня уволят из школы, если я не приду на первый урок» до «как объяснить участковому происхождение мужчины в византийском доспехе».

Около пяти утра тишину квартиры нарушил прерывистый, глубокий вздох. Вереница мыслей в голове Натальи мгновенно оборвалась. Она подалась вперед, вглядываясь в полумрак.

Огромное тело под пледом зашевелилось. Металл доспехов, скрытый под шерстяной тканью, глухо и предупреждающе звякнул. Мужчина тяжело повернул голову, его черные густые брови мучительно сдвинулись к переносице. На смуглом лбу выступили крупные капли пота — лихорадка, вызванная ранением, наконец набрала силу. Его губы, сухие и потрескавшиеся, зашевелились, выпуская наружу хриплый, едва различимый шепот.

Наталья Александровна тихо опустилась из кресла на колени рядом с ним, стараясь не шуметь.

— Эй… вы меня слышите? — негромко позвала она, коснувшись его здорового плеча. Ткань поддоспешника под её пальцами казалась ледяной, несмотря на плед.

Мужчина резко, судорожно вдохнул воздух, словно только что вынырнул из глубокой, темной воды. Его глаза распахнулись. В полумраке комнаты два угольно-черных омута расширились от дикого, первобытного страха и дезориентации. В этих глазах не было разума человека — только ярость раненого зверя, очнувшегося в чужой клетке.

Он не увидел Наталью. Его взгляд, блуждающий и лихорадочный, метнулся вверх и замер, намертво приковавшись к потолку. Прямо над ним висела старая советская люстра из чешского хрусталя — три ражковых плафона с гранеными подвесками, в которых сейчас преломлялся тусклый свет уличного фонаря.

Великан оцепенел. В его воспаленном бреду сверкающий хрусталь показался чем-то зловещим и неземным. Из его груди вырвался глухой, испуганный горловой звук.

— Айг… Бака́н ачк… — хрипло, спотыкаясь на каждом слоге, заговорил он. Голос его, даже сорванный лихорадкой, обладал глубоким, вибрирующим басом. — О́в э са… Сирака́н дев…

Наталья вздрогнула. Язык, на котором он говорил, не был похож ни на один из современных европейских языков. В нем слышались тяжелые, твердые согласные, гортанные звуки и странная, непривычная уху ритмика. Но что-то в этой безумной речи показалась ей смутно, до боли знакомым. В подкорке её исторического образования, глубоко под слоями школьных методичек и планов уроков, шевельнулось воспоминание двадцатилетней давности. Университет, спецкурс по палеолингвистике и древней письменности Востока…

Мужчина между тем начал паниковать. Он попытался приподняться на локтях, но раненый бок тут же отозвался вспышкой дикой боли. Великан глухо взвыл, его лицо исказилось судорогой, и он снова рухнул на ковер. Однако страх перед «магическим артефактом» на потолке был сильнее боли. Он выбросил вперед свою огромную, покрытую шрамами правую руку, указывая пальцем с массивным перстнем прямо на хрустальную люстру.

— Корцани́р зса! — яростно закричал он, и в его голосе звенящими нотами проступил привычный приказной тон правителя. — У́р э зенкс? Каха́рд… Кез то́г ани́цкн…

Наталья Александровна замерла, боясь пошевелиться. В её голове, словно шестеренки старинных часов, начали со скрипом проворачиваться лингвистические пласты. «Кез… аницкн… Зенкс…» Зенк — это оружие. Кахард — это… ведьма? Маг? Колдун!

«Боже мой», — у Натальи поползли мурашки по спине. Это был не просто иностранный язык. Этот гортанный, весомый, будто высеченный из горного базальта слог… Это был граба́р. Древнеармянский язык. Язык золотого века армянской литературы, хроник Мовсеса Хоренаци и Фавстоса Бузанда. Язык, который считался мертвым уже больше тысячи лет и на котором сегодня читали только редкие ученые-монахи в Матенадаране и профессора древней истории.

Но этот человек не читал его по бумажке. Он им дышал. Он на нем бредил.

Великан резко повернул голову, и его лихорадочный взгляд наконец-то сфокусировался на Наталье. В полумраке гостиной её силуэт с распущенными темными волосами, в длинном белом халате, сидевшей на коленях среди осколков, выглядел для него пугающе. В его глазах отразился ужас человека, столкнувшегося с потусторонним.

— Каха́рд… — прошептал он, и в его голосе ярость смешалась с обреченностью воина, попавшего в плен к нечистой силе. — Ду каха́рд эс… Ворте́г эм ес? Са джо́хк э?

— Тихо, тихо, успокойся, — Наталья протянула руки ладонями вперед, показывая, что в них ничего нет. Она судорожно пыталась вспомнить хотя бы несколько фраз из университетских лекций. Мозг выдавал латынь, старославянский, обрывки английского, но нужные корни словно испарились от страха. — Я не ведьма. Не кахард. Я… бжишк. Врач. Помогаю. Огнел. Я помогаю тебе!

Услышав знакомый корень, мужчина на секунду замер. Его тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Он пристально всматривался в её лицо, пытаясь понять, говорит ли эта странная бледнолицая женщина правду.

— Огне́л?.. — переспросил он, словно пробуя слово на вкус. — Ду… чес спане́л?

— Не убью. Чес спанел, да! — закивала Наталья, чувствуя, как по спине катится холодный пот. — Ты ранен. Твоя рана… верк. Я завязала её. Капел. Смотри.

Она аккуратно указала пальцем на его бок, где сквозь шерстяной плед проступал чистый край махрового полотенца, сдерживающий кровотечение. Мужчина медленно перевел взгляд на свое тело, затем снова на Наталью. Дикая ярость в его глазах уступила место глубокому, экзистенциальному недоумению. Он огляделся по сторонам, и теперь его внимание привлекли террариумы.

В тусклом зеленоватом свете ламп Цезарь, императорский удав, медленно двигался вдоль переднего стекла, плавно покачивая массивной головой. Великан при виде змеи снова вздрогнул, но на этот раз на его лице отразился не страх, а священный трепет.

— Виша́п… — благоговейно прошептал он, и его огромная рука невольно коснулась чеканного грифона на грудной пластине. — Сурб вишап… Ду тируи́н эс?

Наталья не знала слова «тируин», но корень «тер» означал господина или хозяина. «Тируин» — должно быть, хозяйка или повелительница. Она поняла, что в его глазах присутствие гигантской змеи в комнате окончательно закрепило за ней статус какого-то высшего существа или жрицы. Оспаривать это сейчас было бы глупо и опасно для жизни.

— Да. Это мой дом. Мой тун. Ты в безопасности, — Наталья говорила медленно, четко выговаривая каждый слог, стараясь подражать той жесткой, гортанной фонетике, которую помнила. — Как твое имя? Ану́н?.. Как тебя зовут?

Мужчина долго молчал, вглядываясь в её глаза так, словно пытался прочесть её мысли. Его дыхание постепенно выравнивалось, хотя лихорадочный румянец всё еще горел на его скулах. Наконец, он тяжело сглотнул и произнес, выпятив массивную челюсть с гордостью, которую не смог сломить даже портал времени:

— Ес… Васа́к. Князь Васа́к из рода Сюни́. Гардма́н э им тун.

У Натальи Александровны перехватило дыхание, а по венам словно пустили ледяную воду. Васак. Князь Гардмана. IV век. Эпоха великого раскола Армении между Византией и Сасанидским Ираном. Время, когда ковались и гибли целые династии, а кровь лилась реками на горных перевалах. Она знала эту эпоху как свои пять пальцев. Она писала по ней дипломную работу, прежде чем завязнуть в трясине школьных будней.

Перед ней на полу обычной панельной квартиры лежал не просто человек. Перед ней лежал живой, дышащий правитель древней кавказской земли, чье имя было высечено на полустертых каменных стелах и зафиксировано в пергаментах историков древности.

— Васак… — тихо, с невольным трепетом повторила она его имя.

Князь Васак закрыл глаза. Силы стремительно покидали его мощное тело. Лихорадка снова брала свое, утягивая его обратно в темный, полный кошмаров бред. Его рука, поднятая до этого в защитном жесте, бессильно упала на ковер, задев несколько мелких осколков разбитого стекла.

Наталья Александровна осталась сидеть на полу, слушая его тяжелое, прерывистое дыхание. За окном окончательно рассвело. Серый октябрьский день вступал в свои права, освещая разгром в комнате: разбитую дверь, грязь, бинты и спящего древнего великана.

Наталья поднялась на ноги, чувствуя странную, звенящую легкость во всем теле. Выгорание, мучившее её последние годы, исчезло, растворилось без следа в озоновом тумане этой ночи. Ей сорок три года, её жизнь казалась конченой, но прямо сейчас в её гостиной спала сама История, и Наталья поняла, что сделает всё возможное, чтобы эта история продолжала жить.

Глава 5. Синдром выжившего

Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели между тяжелой портьерой и стеной, безжалостно обнажил весь масштаб катастрофы в гостиной. Повсюду блестели мелкие фракции хрусталя и советского оконного стекла, на затоптанном ковре у дивана сиротливо лежала порванная аптечка.

Наталья Александровна, наскоро выпив третью чашку ледяного кофе, сидела на стуле у импровизированной баррикады из балконной двери. Школьный чат на экране смартфона разрывался от сообщений: завуч напоминала про бланки патриотического воспитания, родительский комитет спорил о выпускных альбомах. Наталья перевела телефон в авиарежим. Прямо сейчас у неё дома разворачивался такой урок патриотизма и истории, какой министерству и не снился.

Князь Васак очнулся внезапно. Не было ни стонов, ни медленного перехода от забытья к реальности. Его огромное тело под пледом резко напряглось, мышцы на шее и челюсти вздулись, а черные глаза распахнулись, мгновенно очистившись от лихорадочного тумана. Рассвет подарил ему ясность ума — и вместе с ней вернулась страшная, уничтожающая реальность.

Он вспомнил всё.

— Предатели… — хриплый, утробный рык воина заставил завибрировать уцелевшие чайные чашки в серванте.

Васак резко сел. Повязка из полотенец на его боку тут же окрасилась свежим багрянцем, но он словно не почувствовал боли. Его лицо, теперь хорошо видимое при дневном свете, исказилось от безумной, лютой судороги. Это была не просто злость раненого человека. Это была агония полководца, который помнил последние секунды своего боя: свист сасанидских стрел, крики верных гвардейцев и тыловой удар со стороны тех, кого он считал своими братьями по оружию. Сюнийские стяги, падающие в горную грязь. Шах Шапух, смеющийся на своем золоченом троне.

— О́в э са… Чи карели́! (Этого не может быть!) — закричал он, срывая с себя плед. — Им зоркс… им ашха́рх… (Мое войско… моя земля…)

Он осознал, что битва окончена, поле боя исчезло, но сам он — живой. Для князя IV века выжить в проигранной из-за предательства битве, очнувшись в странном, белом чертоге без меча в руках, было худшим позором.

Васак рванулся на ноги. Из-за резкого движения рана в боку отозвалась вспышкой, его повело в сторону, и он навалился на книжный шкаф. Старые тома Большой советской энциклопедии жалобно затрещали. Наталья вскочила со стула.

— Стой! Тебе нельзя вставать! Ми кангни́р! — крикнула она, пытаясь использовать обрывки архаичных корней.

Но древний великан её не слышал. Он задыхался от позора и ярости. Ему нужно было обратно. К своим людям, к своей крепости Гардман, к врагам, которых он должен был забрать с собой в подземное царство Бакан. Его взгляд метался по комнате в поисках выхода. Дверь в прихожую показалась ему слишком узкой и подозрительной, а огромный проем, завешенный портьерой, из-за которого доносились странные, пугающие звуки чужого мира, манил его.

Васак сделал три широких, тяжелых шага, скрежеща остатками железных поножей по ламинату. Одной рукой он рванул плотную ткань портьеры вниз. Металлический карниз с грохотом вырвался из бетонной стены, подняв тучу пыли.

Перед взором князя открылся современный город.

Октябрьский день был в самом разгаре. Прямо под окнами Натальи, по четырехполосному проспекту, с ревом и металлическим скрежетом неслись сотни разноцветных железных коробок — автобусы, фуры, легковые машины. На противоположной стороне улицы высились гигантские, уродливые с его точки зрения двадцатипятиэтажные дома-коробки из стекла и бетона, уходящие крышами в хмурое небо. Из репродуктора на остановке доносилась громкая, механическая реклама, а по тротуарам, не обращая внимания на грохот, цепочками шли люди в странных, безликих одеждах.

Васак замер. Его медвежья фигура окаменела на пороге балкона. Этот мир ревел, пах паленым бензином и асфальтом, в нем не было ни гор, ни лесов, ни привычного солнца. Для него это был филиал преисподней.

— Джо́хк… — прошептал он, и в его голосе впервые проступил ужас. Но вместо того, чтобы отступить, его сознание выдало единственно верное решение для воина: если ты в аду, нужно прорываться с боем или умереть как мужчина.

Он перешагнул через деревянный обрубок рамы и подошел к перилам балкона. Четвертый этаж. Высота около двенадцати метров. В его родных горах Сюника он прыгал и с больших круч, спасаясь от погони. Васак уперся огромными ладонями в металлические перила, готовясь перемахнуть через них прямо вниз, на серый асфальт, навстречу мчащимся железным чудовищам.

— А ну стоять! — голос Натальи Александровны разрезал утренний воздух подобно пушечному выстрелу.

Это не был крик испуганной женщины. Это был тот самый, выверенный годами, леденящий кровь ультразвук, которым она останавливала драки между одиннадцатиклассниками или ставила на место обнаглевших проверяющих из облоно. Сила педагогического авторитета, помноженная на абсолютную уверенность в своей правоте.

Васак инстинктивно вздрогнул и замер, одна его нога уже была занесена над перилами. Он медленно повернул голову.

Наталья стояла в проеме балкона. Её маленькая фигура в потрепанном халате сейчас казалась монументальной. Она не отступила ни на шаг, её глаза за стеклами очков горели строгим, непреклонным огнем, а указательный палец правой руки жестко указывал на пол у её ног.

— Назад. Шаг. Назад. Живо! — чеканила она каждое слово, подкрепляя их жесткой интонацией древних приказов. — Хе́т ари́! Ты погибнешь там! Там нет твоих врагов! Чека́! Назад, я сказала!

Князь Васак, привыкший, что перед ним трепещут вассалы, а женщины его времени лишь покорно опускают глаза, был абсолютно деморализован. Эта крошечная, хрупкая хозяйка змей, в чьем доме обитал священный вишап, смотрела на него так, будто он был нашкодившим мальчишкой, а не правителем Гардмана. В её голосе была сила, которой невозможно было противостоять физически — сила высшего порядка, закона и порядка её странного мира.

Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Васак, ошеломленный её напором, невольно перенес вес тела обратно на балкон.

— Ты ранен, — уже мягче, но всё еще твердо сказала Наталья, подходя ближе и бесстрашно кладя свою маленькую ладонь на его здоровое железное плечо. Её пальцы почувствовали, как крупно дрожат его мышцы от перенапряжения и шока. — Если ты прыгнешь, ты не вернешь свое войско. Ты просто умрешь в грязи. Смотри на меня. Найи́р индз. Ты должен жить.

Васак медленно опустил ногу. Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его черных глазах безумная ярость уступала место горькому, давящему бессилию. Синдром выжившего ломал его изнутри — его воины погибли, его земля растоптана, а он стоит на четвертом этаже чужого, страшного будущего под надзором строгой женщины с темными волосами.

Его плечи, широкие и могучие, вдруг резко опустились. Великан словно стал меньше, хотя всё еще возвышался над Натальей как скала. Из его груди вырвался тяжелый, сокрушительный вздох.

— Им зоркс… — тихо, с невыразимой тоской повторил он, опустив голову.

— Я знаю, — Наталья аккуратно потянула его за руку назад, в тепло гостиной. — Я знаю. Но сейчас ты здесь. И ты будешь жить, князь Васак.

Он послушно, как побитый медведь, позволил увести себя с балкона. Наталья усадила его на край дивана. Древний воин сидел, уперев локти в колени и спрятав лицо в свои огромные ладони. Ламинат под его ногами был усыпан хрустальной крошкой, а за окном продолжал шуметь двадцать первый век, до которого великану из IV века еще только предстояло дорасти.

Глава 6. Проверка на подлинность

Когда первый шок от неудавшегося прыжка утих, в гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Князь Васак сидел на краю низкого дивана, низко опустив голову. Его огромные ладони, лишенные перчаток, бессильно лежали на коленях. Весь его облик сейчас выражал глубокую, монументальную прострацию. Рев за окном больше не вызывал у него ярости — он просто раздавил его своей чуждой, механической природой.

Наталья Александровна стояла в паре шагов, переводя дыхание. Сердце всё еще колотилось в горле после её педагогического окрика. Убедившись, что «дикарское величество» больше не собирается штурмовать перила, она сделала глубокий вдох и заставила себя включить холодный, беспристрастный разум исследователя.

«Так, Наташа, спокойно, — приказала она себе. — Ты учитель высшей категории. Ты историк. Хватит эмоций. Давай факты».

Её взгляд упал на окровавленные куски доспехов, которые она срезала с него ночью и которые теперь сиротливо лежали на полу у балкона. Внутри Натальи проснулся профессиональный азарт археолога, который дремал последние пятнадцать лет под ворохом школьных планов и отчетов. До сих пор её сознание судорожно пыталось цепляться за рациональные объяснения: сумасшедший ролевик, сбежавший из дурдома актер, изощренный розыгрыш бывшего мужа или коллег. Но внутренний ученый требовал настоящей, жесткой экспертизы.

Она осторожно подошла к куче металла и опустилась на колени. Васак даже не поднял головы, погруженный в свою свинцовую тоску.

Наталья взяла в руки боковую пластину, которую срезала первой. Пластина оказалась невероятно тяжелой — тяжелее, чем должен быть любой современный муляж. Это было кованое железо. Наталья провела пальцами по изрубленному, зазубренному краю. Срез от удара вражеского оружия был свежим, металл на стыке еще не успел покрыться ржавчиной, но на нем отчетливо виднелись следы ручной ковки — неравномерная толщина, крошечные каверны от окалины, характерные для примитивных плавильных печей поздней античности. Никакого проката, никакой лазерной резки.

Она перевернула кусок нагрудника с рельефным изображением грифона. Пальцы наткнулись на изнаночную сторону. Там, скрытые от глаз, виднелись остатки креплений для подклада. И это были не современные заклепки или болты. Пластины соединялись тонкими медными штифтами, расклепанными вручную с помощью тяжелого молотка. Заклепки были неровными, слегка сплющенными вбок — именно так, как это делали мастера-оружейники в IV–V веках нашей эры.

Наталья поднесла металл ближе к лицу и вдохнула его запах. Специфический, въевшийся аромат старого оружейного масла на основе бараньего жира, смешанный с запахом пота, гари и запекшейся крови. Современные реконструкторы используют машинное масло или спреи против ржавчины. Этот запах был первобытным. Так пахла война полторы тысячи лет назад.

Её руки задрожали сильнее. Она отложила пластину и подняла изорванный багровый плащ. Ткань. В наше время даже самые дорогие костюмы для кино делают с добавлением синтетики, чтобы они держали форму под софитами. Наталья поднесла край ткани к глазам. Это была грубая, плотная шерсть ручного ткачества. Нити были разной толщины, с узелками и остатками растительного мусора — колючек репейника, застрявших в ворсе. Окрашена ткань была явно натуральным красителем, скорее всего, кошенилью — знаменитым армянским «вордан кармир», который давал этот глубокий, благородный пурпурно-багровый цвет, не тускнеющий веками.