Кондитерша с морковкиных выселок-2

– Встречаются, – согласился аудитор. – Но самое интересно, что обрывки этой юбки – разорванной почти по всем швам – я нашёл на постоялом дворе в Локарно. В той комнате, где заночевали вы. А устроил вас туда некий молодой синьор. Как сказал хозяин – ангельски красивый. Но это тоже не факт… Мало ли красивых людей на свете? Но вот ведь какая интересная вещь… – он нарочито задумчиво возвёл глаза к церковному своду и потёр подбородок, – Фонарь сделан не в Пьемонте. На нём клеймо кузнеца из Болоньи… И я подумал – у кого из жителей этого края и каким образом может оказаться такой фонарь? Если только какой-то житель Болоньи переехал сюда… Или кто-то учился в Болонье… Наверное, какой-то юноша, бывший студент. Фонарь-то совсем новый…

Так. Марино попался. Это очевидно. А он был уверен, что на фонарь к лицу не пришьёшь! Наивный!

– Это мой фонарь! – сказала я отчаянно. – Я была актрисой в передвижном театре, мы много путешествовали с труппой, были и в Болонье, там я купила этот фонарь. Клянусь, что не замышляла ничего плохого, и была совершенно одна.

– Да, он мне то же самое сказал… – задумчиво заметил аудитор

– Кто? – выдохнула я.

– Ваш адвокат, синьор Марини, – медленно произнёс аудитор. – Он сказал то же самое – что фонарь принадлежит ему, что он залез в здание суда и в дом судьи, чтобы посмотреть заключение по смерти Джианне Фиоре. Разумеется, не замышлял ничего дурного и был совершенно один.

Это был провал. Полнейший и бездарнейший провал нашей с Марино деятельности в роли взломщиков-домушников.

– Что вы предпримете? – спросила я напрямик.

Некоторое время аудитор внимательно смотрел на меня, чуть улыбаясь уголками губ. Я затаила дыхание.

– Пока не предприму ничего, – ответил синьор Медовый кот, только что поймавший двух глупых мышат в мышеловку. – Пока я выясняю, что тут происходит. Пока ваша исповедь принята, грехи отпущены, можете идти. Но если задумаете в чём-то признаться…

Я вылетела из церкви, даже не попрощавшись.

Ветрувия и тётушка Эа ждали меня в повозке, остальные Фиоре потопали домой, не дожидаясь нас.

– Ну как? Отпустили тебе грехи? – спросила Ветрувия, лениво потягиваясь и подбирая вожжи.

– Да, – коротко ответила я, забираясь в повозку. – Поехали.

– Ага, поехали, – согласилась Ветрувия. – И так полдня потеряли. Придётся сегодня в самый солнцепёк поработать.

– Не придётся, у меня дела, – сказала я, лихорадочно обдумывая, что делать, и кто в этом во всём виноват. – Сейчас отвозим тётушку Эа домой, потом едем в Сан-Годенцо. И это надо сделать как можно быстрее. Труви, постарайся, пожалуйста.

– Что за дела? – удивилась я.

– В качестве покаяния мне велели поставить три свечки в остерии мастера Зино и помолиться святому Амвросию, – я снова начала грести грехи, сознательно солгав.

– Они там спятили, что ли? – хихикнула Ветрувия, погоняя лошадь. – Какое-то странное покаяние.

– И не говори, – согласилась я.

– Ладно, уважим Господа Бога и его слуг, – моя подруга ловко развернула лошадь, направляя её с площади в переулок. – Хоть бедолагу Джианне похоронили, и то хорошо. А то помер не по-человечески, да ещё столько времени провалялся в леднике, как кусок протухшей рыбы.

Меня замутило, после её слов. И снова я почувствовала тот противный запах гнили. Наверное, мои волосы и одежда пропитались этим запахом. Но вымыться я уже не успею. Потому что надо срочно, прямо очень срочно поговорить с Марино Марини. Даже если он будет визжать и отбиваться.

Добросив тётушку Эа домой, мы с Ветрувией дали немного отдохнуть лошади, и сразу поехали в Сан-Годенцо. Я даже не стала придумывать предлог – варенье, там, отвезти, купить что-то на виллу...

По дороге я молчала, обдумывая ситуацию с аудитором, и Ветрувия это заметила, конечно же.

– Ты чего такая хмурая? – спросила она шутливо. – Тебе не все грехи, что ли, отпустили? Парочку оставили?

– Нет, всё простили, – ответила я ей в тон. – Они бы лучше так долги прощали, как грехи.

Моя подруга весело посмеялась, но я только и смогла, что выдавить улыбку.

Повозка протащилась по дороге ещё с полчаса, Ветрувия успела спеть все куплетцы из песенки про сладкую морковку, а потом опять спросила:

– Да что с тобой? Из-за Джианне, что ли, распереживалась? Брось! Другого найдёшь.

– Ты права, – согласилась я, только чтобы она отвязалась от меня и дала подумать.

В Сан-Годенцо мы сразу отправились к маэстро Зино, я оставила там Ветрувию с повозкой и лошадью, а сама перебежала площадь и зашла в здание адвокатской конторы.

Мне повезло – Марино был здесь, но как раз собирался уходить, я поймала его на пороге. Адвокат снова был в чёрной долгополой накидке и чёрной шапочке. Я уже знала, что так он одевается, если предстоит выступать в судебном заседании.

– Надо поговорить, – я без обиняков толкнула его в грудь, отправляя обратно в кабинет, выставила вон обалдевшего от такого обращения Пеппино и закрыла за ним дверь.

– У меня нет времени, синьора, – произнёс адвокат довольно холодно, усердно отводя при этом глаза.

– А придётся найти, – сказала я, взяла его за кружавчики на груди и заставила сделать несколько шагов назад, чтобы отошёл к противоположной стене.

– Вы что себе позволяете… – произнёс Марино весьма неуверенным тоном.

Зато посмотрел на меня.

Прямо на мои губы.

– В глаза смотри! – зашипела я на него, стараясь говорить потише, чтобы Пеппино, обожавший подслушивать под дверью, ничего не разобрал.

Бесстрашный воин против германцев, уличных хулиганов и колдовских деревьев медленно поднял взгляд.

– Фокус сюда, – велела я ему, указав правой рукой себе в правый глаз. – Ты что наболтал миланскому аудитору? Ты почему мне ничего не рассказал? Если решил взять вину на себя, то хоть как-то бы сообщил! Письмишко бы написал! Ты понимаешь, что мы себя выдали этому миланскому коту с потрохами?! Как ты адвокатом работаешь, если так легко попадаешься?

Некоторое время он молчал, хмуря брови, а потом усмехнулся.

Я готова была укусить его за эту ухмылочку! Нашёл время ухмыляться!

Он откинул голову, прислонившись затылком к стене, а я продолжала держать его за манишку – или что там у них носили в это время.

– Ну? – грозно потребовала я, потому что молчание затягивалось.

– А ты что сказала? – спросил он, по-прежнему глядя в потолок.

– Разумеется, взяла всю вину на себя, – огрызнулась я. – Сказала, что ты ни при чём. Только вряд ли он поверил.

– Вряд ли, – согласился Марино.

– Так что за дела, Мариночка?! Что теперь предлагаешь делать? Он сказал, что пока разбирается в ситуации, но ситуация-то у нас – ой-ё-ёй и ай-я-яй! – я старалась говорить шёпотом, но получалось плохо.

– Начнём с того… – сказал адвокат тоже тихо и теперь посмотрел мне прямо в глаза.

С ухмылочкой.

– Начнём с того, – продолжал Марино, – что я даже не понимаю, о чем ты говоришь. Я не брал на себя никакую вину, и когда недавно разговаривал с синьором Банья-Ковалло, он не упоминал о том, что кто-то лазал в его дом и в здание суда.

– Но фонарь… – тут я растерялась. – Он сказал, что прижал тебя к стенке фонарём из Болоньи…

– Пока меня прижала только ты, – сказал Марино так же тихо. – И продолжаешь прижимать. Может, местами поменяемся?

В одну секунду меня словно подхватило вихрем и прижало спиной к стенке.

Я всё ещё держала адвоката за кружавчики, но теперь уже он требовал от меня ответа, поставив одну руку на стену, рядом с моей головой, и почти касаясь лбом моего лба.

– То есть ты пришла мне сказать, что синьор аудитор обманул тебя, как ребёнка, и ты призналась ему, что мы с тобой просматривали его документы? Так? – голос Марино звучал обманчиво сладко, и у меня задрожали коленки.

Но вовсе не от любовного волнения.

– То есть… – пробормотала я.

– Почему ты не сказала, что будешь отвечать на вопросы только в присутствии твоего адвоката? – продолжал он с напором. – Тебя пытали? Тебе угрожали?

– Нет, – мрачно ответила я, понимая, какого дурака сваляла. – Не пытали и не угрожали. Я просто испугалась за тебя.

– А за меня не надо пугаться! За себя бойся! – вдруг рыкнул он, пристукнув ладонью по стене, так что я с перепугу отпустила его воротничок и втянула голову в плечи.

Стало тихо, только слышно было, как голуби ворковали за окном.

Марино отступил от меня, бросил документы на стол, стянул с головы шапочку и отправил туда же, а потом с тяжёлым вздохом взъерошил волосы и потёр ладонями лицо.

– Я считал тебя самой разумной женщиной в этом городе. Пожалуй, даже на всём свете, – заговорил он, снова приближаясь ко мне почти вплотную и поставив на стену уже обе ладони, справа и слева от моей головы. – А ты вот так легко и глупо выболтала Медовому коту всё и сразу? Вас опять не поменяли местами с настоящей кондитершей?

– Прости, – пробормотала я покаянно. – У меня в голове что-то разладилось, когда он сказал, что ты признался…

– Запомни, будь добра, – продолжал Марино тихо, почти вкрадчиво, – во всём я признаюсь, только когда предстану перед престолом Господа Бога. До этого трижды подумаю, прежде чем говорить.

– Прости… – протянула я ещё жалобнее и посмотрела на него, уже чуть не плача.

– Свалилась ты на мою голову… – произнёс он внезапно охрипшим голосом и перевёл взгляд на мои губы.

Неужели, будет целоваться? Я мгновенно забыла про миланского аудитора, про свою глупость, про Ветрувию, ждавшую меня в остерии «Чучолино и Дольчецца». Поцелует после всего, что я ему наговорила там, в саду? И после того, что наговорила аудитору? И вообще… Пеппино под дверями подслушивает…

Примириться поцелуем мы не успели, потому что дверь в кабинет внезапно распахнулась, и на пороге появилась синьорина Коза.

Ей хватило одной секунды, чтобы понять, что происходит.

Собственно, ничего не происходило, и не известно, произошло бы что-то, но я прекрасно понимала, как девица видит всё со стороны. Я прижата к стеночке, Мариночка прижимает, мы почти клювик к клювику, как воркующие голубки… И, положа руку на сердце, не так уж и не права была Козима в своих подозрениях.

Из-за её плеча высунулась виноватая физиономия Пеппино.

Ещё один нежелательный свидетель.

Марино медленно оторвался от стены, и лицо у него было такое, что на месте Козочки я бы поостереглась, но Козочка уже помчалась вскачь по горам и по долам.

– Мать моя! – прошипела она, заходя в кабинет. – Что видят мои глаза?!. Эта девка всё никак не уймётся? А ты, кариссимо, – тут она язвительно улыбнулась жениху, – ты с ней, наверное, про варенье говорил? Только дела? Только работа, так?

– Ты всё неправильно поняла, – сказал Марино сдержанно. – И разве не знаешь, что я не люблю, когда ко мне врываются без стука?

– Конечно, не любишь! – дала волю голосу Козима. – А то вдруг помешают говорить о варенье!

– Синьорина, – посчитала я нужным объясниться, – всё, действительно, выглядит странно, но уверяю вас, что ваш жених вне подозрений…

– А ты замолчи! – она посмотрела на меня с ненавистью, и сдобное личико так и перекосило. – В тебе нет ни капли гордости, ведёшь себя, как уличная девка…

– Козима! – одёрнул её адвокат.

– Что – Козима? – она обернулась к нему. – Ты мне сердце разбиваешь, жестокий! Говорил мне о любви, о наших будущих детях, а сам?.. Марино, милый, любимый, дорогой… – она бросилась ему на шею, уже захлёбываясь слезами. – За что ты со мной так? Ведь я лучше её! Она вдова! Все знают, что она крутит с каждым мужчиной в этом городе! А я…

– Успокойся, иди домой, потом поговорим, – Марино расцепил её руки, взял под локоть и выпроводил вон. – Пеппино! – раздалось из коридора. – Проводишь синьорину. Потом придёшь в суд. Я и так опаздываю.

– Милый! – взвизгнула Коза, и в коридоре послышалась какая-то возня.

– Поговорим дома, – снова услышала я голос адвоката. – У нас скоро свадьба. Не давай повода для сплетен. Милая, – а потом раздался звук поцелуя.

Тут ошибиться было невозможно.

Меня передёрнуло, как от удара током.

Милая. Поцелуйчики.

А кто совсем недавно валял честную вдову по травке?!. А сейчас в кабинете что было, скажите пожалуйста, синьор адвокат?

Когда спустя полминуты Марино Марини вернулся в кабинет, я кипела почище его милой Козочки. Но сказать я ничего не успела, потому что Марино выглянул в окно, посмотрев на часы на башне ратуши, надел шапочку, сунул под мышку документы и сказал, как приказал:

– Быстро в суд. От меня ни на шаг. После суда поговорим.

Из здания адвокатской конторы мы выскочили почти бегом и бросились через площадь, к зданию суда.

– Мне ждать снаружи? – уточнила я, еле поспевая за ним.

– Нет, заходи в зал. Там будет много народу, постоишь с ними. Процесс быстро закончится. Думаю, за полчаса управимся. Даже быстрее.

– Ого, быстро, – сказала я и не удержалась, спросила с сарказмом: – Я так понимаю, подсудимого уже приговорили?

– Судья хочет его казнить, но думаю, мы обойдёмся штрафом, – спокойно ответил Марино.

– Ого, – теперь я изумилась совершенно искренне. – А что он натворил.

– Убил жену, – будничным тоном ответил адвокат.

– Убил жену?! И ты хочешь добиться штрафа?

– Рассчитываю на это, – он скупо усмехнулся.

Мы влетели в двухэтажный каменный дом на другом конце площади, взбежали по лестнице и зашли в зал, где было столько народу, что я сперва растерялась.

Что тут происходит? Процесс века? Может, убийца – какой-то важный человек? Почему столько зрителей? Причём, стояли тут и школяры, и мужчины в таких же накидках и шапочках, как Марино, но ещё больше было женщин разных возрастов и сословий. В первых рядах на скамеечках сидели разнаряженные дамы с веерами, у стены толпились дамы, одетые попроще, но державшиеся с не меньшим достоинством.

При появлении Марино Марини, всех просто залихорадило. Многие захлопали в ладоши, кто-то желал адвокату успеха в этом безнадёжном деле.

Он взглядом велел мне остаться, а сам прошёл к столу возле окна, разложил документы.

Напротив входа, на возвышении, стояло большое кресло. Для судьи, догадалась я, и вскоре появился сам судья – важный, с красным, лоснящимся лицом, в черной накидке, но с толстой золотой цепью на мощной груди.

Когда он уселся в кресло, ввели обвиняемого – в кандалах, под охраной двух вооружённых мужчин.

Обвиняемый не производил впечатления важного человека или жестокого убийцы. Да и, вообще, впечатления не производил. Был тощий, с тощим измождённым лицом, узкоплечий, сутулый…

– Слушается дело Дуранте Азинелли, – важно сказал судья. – Обвинитель, вчера мы слушали показания свидетелей, сегодня кратко огласите обвинение.

От стола, стоявшего напротив стола Марини, подошёл человек в такой же накидке, как у адвоката, только в красной шапочке, а не в чёрной.

– Синьор судья! Синьоры присутствующие! – начал «красная шапочка» с полупоклоном в сторону судьи.

– И синьорины! – крикнули басом из зала, и народ жизнерадостно покатился со смеху.

Судья благодушно хохотнул, обвинитель, которого перебили, покривился, а на лице Марино не появилось и тени улыбки. Как и на лице обвиняемого.

Я пристроилась у стены, то и дело поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Мне впервые предстояло присутствовать на средневековом суде, и впервые я должна была увидеть Марино Марини в деле. До этого я как-то всё время забывала, что его работа – это не только мои контракты и переговоры с Занхой.

– Увидите, Марини раскатает Обелини, как колесо коровью лепёшку, – негромко сказал мужчина рядом со мной своему соседу.

– Не в этот раз, – возразил сосед. – Доказательства против обвиняемого, свидетели всё видели, да он и сам признал вину.

– Спорим на двадцать сольдо?

– По рукам!

Мужчины обменялись рукопожатием.

Судя по шепотку в зале, многие заключали пари. Похоже, маэстро Зино был прав – каждое судебное заседание с участием адвоката Марино Марини само по себе было представлением.

Речь обвинителя заняла минут двадцать. Было видно, что он очень старался и заучил её наизусть – делал выверенные драматические паузы, как хороший актёр то повышал голос, то говорил чуть ли не трагическим шёпотом. А уж какие жесты!.. Какая мимика!.. Когда он горячо и с экспрессией обличал подсудимого в убийстве слабой женщины, с которой тот прожил тридцать лет, у меня мурашки по спине пробежали. Вот бы такого актёра в наш школьный драматический театр…

Тут я мысленно одёрнула себя. Вообще-то, серьёзные дела решаются, да и у меня проблемы посерьёзнее, чем драмтеатр, в который я могу никогда не попасть, если синьор Банья-Ковалло примется за дело с таким же рвением, как синьор Обелини.

По речи обвинителя выходило, что средь бела дня, когда убийца починял изгородь, к нему подошла жена и заговорила, и тут на глазах у соседей синьор Азинелли толкнул синьору Азинелли, в девичестве синьорину Пуччи, отчего она упала, ударилась затылком о камень и сразу умерла.

– Несмотря на смягчающие обстоятельства в виде признания вины, – закончил своё эффектное выступление обвинитель, – я, как представитель семьи Пуччи требую для убийцы самого справедливого наказания. Как говорит Писание – око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу! А я добавлю ещё – жизнь за жизнь! Ибо это и называется справедливостью!

По окончании речи многие прослезились, некоторые даже поаплодировали, а две дамы возле стены заплакали, заламывая руки, и умоляя судью о справедливом возмездии – то есть о виселице.

– Сестра и мать карги, – вполголоса сказал стоявший возле меня мужчина своему соседу. – Прямо убиваются.

– Обелини уже выиграл, – ухмыльнулся тот. – Так что двадцать сольдо мои.

Закончив речь, обвинитель раскланялся на все стороны и удалился гордой походкой к своему столу.

Я посмотрела на убийцу. Тщедушный, заморенный жизнью мужичонка. Толкнул жену. Она упала. Вряд ли он хотел ее убивать. Судя по лицу, он уже смирился с казнью и просто ждал конца этому балагану. А то, что тут устроили настоящий балаган – у меня сомнений не было. Марино Марини правильно говорил, что женщине не надо соваться в суд. Стоило только представить, что я вот так же могу сидеть на скамеечке, в кандалах, а вокруг будет толпа зевак, и все будут хихикать, хлопать в ладоши и биться об заклад – признают меня ведьмой или убийцей, или нет… А если ещё и пытать будут на потеху толпе…

У меня снова по спине пробежали ледяные мураши, и я зябко передёрнула плечами, хотя в зале было жарко и душно.

– Обвинение закончило, прощу защиту, – произнёс судья, обмахиваясь ладонью.

Марино Марини коротко поклонился и вышел на середину зала.

Зрители притихли и замерли. Я тоже уставилась на адвоката. Сейчас он как толкнёт встречную речь… Как растрогает всех до рыданий…

А он, к тому же, был красивый, как с картинки. Стройный, широкоплечий, и с чёрными длинными кудрями… Ленский какой-то, честное слово. Так и ждёшь, что сейчас начнёт читать стихи нараспев.

– Достопочтенный судья! Уважаемые signore e signori (дамы и господа)! – начал Марино, и в зале стало тихо-тихо.

По-моему, мы все даже дышать перестали.

Марино Марини обвел нас взглядом, прошла секунда, другая, третья, но он почему-то молчал.

Голуби за окном громко ворковали, откуда-то издалека донёсся молодой задорный голос, распевавший песенку про сладкую морковку…

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – снова повторил Марино, и, кажется, мы все одновременно вздохнули, выдохнули и снова затаили дыхание.

Секунда, вторая, третья…

Почему Марино молчит? Забыл свою речь? Или заволновался?

Я перепугалась почти так же сильно, как когда поняла, что Медовый кот обманул меня, словно первоклассницу.

Не надо было мне рассказывать про аудитора перед судебным заседанием! Но я же не знала… Фу ты! Полиночка, у тебя одна отговорка глупее другой!

– Мы слушаем вас, – пришёл на помощь судья. – Продолжайте, синьор Марини.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – начал адвокат в третий раз и снова замолчал, глядя на нас всех серьёзными, почти суровыми глазами.

Обвинитель первый зашевелился и кашлянул в кулак.

Кто-то в толпе зрителей неуверенно хихикнул.

Мы ждали продолжения.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – произнёс Марино Марини в четвёртый раз и… опять замолчал.

– Простите, ваше знаменитое красноречие решило сегодня подремать? – язвительно осведомился синьор Обелини.

Кто-то среди зрителей с готовностью засмеялся.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – снова начал адвокат и замолчал.

– С вами всё хорошо, синьор Марини? – осведомился судья. – Вы уже нас поприветствовали. Переходите к делу, будьте добры. Не тяните время.

Марино Марини кивнул и торжественно сказал:

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа!

– Да он издевается над нами! – крикнул господин Обелини. – Я бы расценил это, как неуважение к суду!

– Подумываю над этим, – произнёс судья с плохо скрытым раздражением. – Синьор Марини! У вас есть что сказать по делу?

Зрители зашумели, обсуждая то непонятное, что сейчас происходило.

Марино кивнул, и опять стало тихо. Мы ждали.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – произнёс он, как будто его заело на этой фразе.

Хохот грянул такой, что мимо окна пролетели стрелой испуганные голуби. Обелини что-то кричал, грозно потрясая указательным пальцем, судья стал совсем красным.

– Мои двадцать сольдо! – заорал совершенно не понижая голос мужчина-спорщик. – Ну что там насчёт раздавленной коровьей лепёшки? Гоните денежки, синьор! Похоже, у хвалёного адвоката ось поломалась!

В зале словно сошли с ума. Все кричали, размахивали руками, Обелини то гомерически хохотал, то грозил кулаком, а судья хмурился всё сильнее.

В этом безумии один лишь Марино оставался спокойным и безучастным. Некоторое время он стоял, будто не слыша насмешек и оскорблений, а потом вдруг улыбнулся и поднял руку, призывая всех к вниманию.

Тут же стало тихо, и даже синьор Обелини застыл с раскрытым ртом.

– Достопочтенный суд, уважаемые дамы и господа, – сказал Марино и широко улыбнулся, показав белые и ровные, как очищенный миндаль, зубы. – Прошло не более четверти часа, и вы меня уже все убить были готовы. Хотя я всего лишь несколько раз повторил одну и ту же фразу. А представьте, этот несчастный, – он указал в сторону подсудимого, – тридцать лет терпел синьору Азинелли, которую мы все знали под прозвищем Ржавая Пила.

Хохот грянул такой оглушительный, что я вздрогнула от неожиданности. Хохотал даже судья, вытирая глаза кружевным платочком. Даже конвой смеялся, позабыв, что следует охранять подсудимого. Некоторые так ослабели от смеха, что прислонились к стене или повисли на плече у рядом стоящих. Обелини, заржав, как жеребец, рухнул на стул, сдёрнув красную шапочку и обмахиваясь рукой. Не смеялись только обвиняемый и сам виновник судебного беспорядка – синьор адвокат.

Еле выговаривая слова и постоянно прыская, судья огласил вердикт:

– Подсудимый Дуранте Азинелли приговаривается к штрафу в пользу казны и в пользу семьи покойной синьоры Ржа… Азинелли! Судебное рассмотрение закончено! – он поднялся из кресла и удалился, всё ещё покатываясь от смеха.

Марино сделал в сторону обвинителя полупоклон, синьор Обелини ответил таким же коротким поклоном, натянул красную шапочку почти до ушей, подхватил свои бумаги и ушёл, сопровождаемый шутками и смехом.

Все смотрели на уходившего посрамлённого обвинителя, но я смотрела на Марино Марини. Он подошёл к убийце, похлопал его по плечу, и пока снимали кандалы, лицо у синьора Азинелли сморщилось, как печёное яблоко, и он… заплакал. Тихо, отворачиваясь, чтобы не заметили слёз. Марино сразу заслонил его собой, оставаясь таким же восхитительно спокойным и невозмутимым. Когда кандалы были сняты, осужденного отпустили. Он неуверенно шагнул к выходу, и его встретили дружескими тычками и поздравлениями.