Хранитель Баланса

Девять драконов. Воплощения изначального хаоса, существа старше богов, древнее миров. Чешуя сверкала, будто расплавленное золото, огненные хребты полыхали вечным пламенем, когти были длиной с копья, а крылья заслоняли солнце, погружая землю в багровый сумрак.

Они требовали жертву – целую планету, миллиарды жизней, океан крови для утоления древнего голода.

Совет послал его остановить их. Он поднял меч – из чистого света, вырванного из глубины его сущности, из самого ядра его божественной природы. И ринулся в бой.

Воздух ревел, горы рушились, земля раскалывалась под ногами. Каждый удар был как взрыв звезды. Каждый выпад высвобождал энергию, способную стереть города с лица планеты. Драконы гибли один за другим, но каждый оставлял на нём след – ожог, шрам, трещину в душе, рану, которая не заживёт никогда.

Первый дракон упал, и его крик разорвал небо надвое. Второй – и земля раскололась, породив пропасть глубиной в мили. Третий – и звёзды на небе померкли, погасли, словно задутые свечи. Четвёртый. Пятый. Шестой.

Седьмой. Восьмой.

Девятый – последний, самый древний, самый могущественный – зарычал, и голос его был громом:

– Ты думаешь, ты победил? Ты – чудовище, Омен! Худшее из всех! Ты убиваешь во имя равновесия, но сам – его величайшее нарушение!

Омен не ответил. Просто шагнул вперёд – и ударил. Меч прошёл сквозь сердце дракона – и мир взорвался всепоглощающим светом.

Когда последний пал, мир содрогнулся от корней до небес. Равновесие потребовало расплаты. Где-то в другом измерении погасла звезда. Цена. Всегда есть цена. Но планета была спасена.

Он стоял среди пепла драконов и чувствовал, как что-то внутри навсегда затвердело. Превратилось в камень.

Я спас мир. Но потерял себя.

Без жалости. Без сомнения. Без права на слабость. Без права на жизнь.

Настоящее.

И теперь – стоя в этом офисе, чувствуя её присутствие за спиной, ощущая тепло её жизни, бьющееся в такт сердцу – он ощущал тот же страх.

Только этот страх был не от битвы. Этот страх был от мысли, что может коснуться её – и разрушить всё. Что его тьма погасит её свет.

Я не могу. Она не должна быть рядом со мной.

Он медленно развернулся. Нэтали смотрела с беспокойством, и в глазах её была искренняя тревога.

– Вы… в порядке?

Он хотел солгать, прикрыться привычной маской невозмутимости. Но ответил честно:

– Нет.

Она встала, сделав шаг к нему, преодолевая невидимую границу.

– Что случилось?

– Вам… – он осёкся. – Вам когда-нибудь бывало страшно от себя? От того, что вы можете разрушить то, что любите, просто потому что… такова ваша природа?

Нэтали остановилась. Это был не вопрос интервью. Это был крик души.

– Да, – сказала она тихо. – Когда мне было двадцать, я была в отношениях. Хороших. Но я… саботировала их. Намеренно. Потому что боялась разочаровать. Что лучше уйти первой, чем быть брошенной.

Она сделала ещё шаг, сокращая расстояние.

– Потребовались годы, чтобы понять: страх причинить боль часто причиняет больше боли, чем сама ошибка.

Омен смотрел на неё, и в его глазах было что-то… сломленное.

– А если ошибка стоит жизней?

– Чьих жизней?

– Тех, кто… важен.

Она подошла совсем близко.

– Тогда, может, стоит дать им самим решить, готовы ли они рискнуть?

Наступило молчание – плотное, почти осязаемое, как вода в глубине океана. Солнечный свет, пробиваясь сквозь окно, мягко ложился на её волосы, зажигая в прядях золотистые и медные искры. Со стороны всё выглядело до странности обыденно. Но это была лишь иллюзия покоя. Под этой тонкой коркой повседневности, прямо здесь, в пространстве между ними, дрожала вечность.

Она спрашивает. Я отвечаю. Почему каждое её слово звучит как молитва?

Он молчит. Но в его молчании я слышу историю всех потерь мира.

Нэтали опустила взгляд.

Омен позволил себе вдох.

– Я не должен был соглашаться на это.

– И всё же я здесь.

Интервью продолжилось ещё полчаса – вопросы, ответы, профессиональные, сдержанные, почти обычные.

Но что-то изменилось. Каждый раз, когда она поднимала глаза, он смотрел на неё – по-настоящему. И она ощущала, как между ними медленно рушится преграда, которой, возможно, никогда не должно было быть.

Когда она вышла из офиса, небо уже темнело, окрашиваясь в глубокий индиго. Ветер трепал края её пиджака, прохладный и резкий, возвращающий к реальности.

Она всё ещё не знала, что напишет, потому что впервые в жизни – история не помещалась в слова.

А он стоял у окна, наблюдая, как она садится в такси и уезжает, как огни машины растворяются в потоке города. И улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой – той, что забыл за тысячелетия, той, что думал, потерял навсегда.

Если равновесие решит наказать меня – пусть попробует.

Но я больше не могу притворяться, что её не существует.

Где-то далеко, в другом мире, за пределами человеческого восприятия, звезда вспыхнула ярче.

Равновесие дрогнуло.

И никто не знал, к чему это приведёт.

Глава 8

Грань невозврата

«Иногда равновесие рушится не от грохота войны. Оно рассыпается от того, как кто-то смотрит на тебя – слишком долго. От того, как чьи-то пальцы касаются твоей щеки – слишком нежно. Как твое сердце бьется – слишком громко».

Нэтали не спала почти всю ночь. Интервью с Сааром, которое изначально задумывалось как рядовая, пусть и статусная работа, внезапно превратилось в нечто иное. Это должен был быть просто материал – еще одна крупная статья в портфолио, способная вывести журнал на новый уровень.

Но стоило ей закрыть глаза, как каждое произнесенное им слово начинало звучать где-то внутри. Этот голос – низкий, глухой, – казался отголоском, пульсирующим под кожей, в самой крови, в такт ее собственному сердцебиению.

«Одиночество – это цена, которую платишь за то, чтобы не причинять боль другим».

«Вы пишете о надежде. Это… вдохновляет. Особенно меня».

«Вам когда-нибудь бывало страшно от самой себя?»

Она сидела у окна, пристроив ноутбук на коленях, и наблюдала за тем, как медленно засыпает город. Огни гасли один за другим, улицы пустели, и мир вокруг постепенно притихал, погружаясь в синюю мглу. На экране в пустом документе упрямо, настойчиво и словно обвиняюще мигал курсор.

Пиши. Пиши хоть что-нибудь.

Но слова не складывались, рассыпаясь, как сухой песок. Она набрала заголовок: «Омен Саар: человек, который спасает мир». Перечитала, скривилась и тут же удалила – слишком пафосно, слишком пусто. Попробовала снова: «Интервью с меценатом, который не хочет быть героем». Тоже не то. Это было слишком банально и совершенно не про него. Третья попытка: «Загадка Омена Саара: что скрывает самый закрытый человек планеты?»

Пальцы замерли над клавишами. Как написать о человеке, который кажется не совсем человеком? Или она просто всё себе придумала? Кто он на самом деле? Ответа не было. Только холодный ночной ветер шуршал за окном в голых ветках деревьев, напоминая шепот призраков. Нэтали резко, со щелчком захлопнула ноутбук, словно закрывала дверь перед лицом нежеланного гостя, и до боли прижала ладони к лицу.

Что с ней происходит? Почему она не может выкинуть его из головы? И почему каждый раз, когда смыкает веки, она видит именно его взгляд?

Телефон на столе коротко и настойчиво завибрировал. Нэтали вздрогнула, словно её поймали на чём-то запретном, и посмотрела на экран. Неизвестный номер. Обычно она не открывала такие сообщения, ожидая увидеть там спам или ботов, но сейчас рука потянулась к смартфону сама – словно тело знало что-то, чего еще не осознал разум.

Текста внутри не оказалось. Только прикрепленное изображение.

Она открыла его – и сердце ухнуло вниз, провалившись куда-то в живот и оставив в груди лишь пульсирующую пустоту.

На фотографии замерло ночное небо над городом – тёмное, усыпанное колючими звёздами, с тонким лунным серпом над горизонтом. Силуэты зданий она узнала мгновенно. Та самая терраса, с которой открывался вид на весь мегаполис. На переднем плане, на перилах, среди холодного металла и густой ночи, лежала одна белая роза. Идеальная. Нетронутая. Она выделялась в темноте, как маленькая упавшая луна.

Под фотографией шла строка, написанная от руки – это был скан почерка, элегантного, изысканного и чуть старомодного: «Вы забыли задать главный вопрос».

Нэтали уставилась на экран, не моргая и почти не дыша. Это был он. Она не сомневалась и не могла сомневаться. Пальцы заметно дрожали, когда она набирала ответ: «Какой?»

Отправила и замерла, вглядываясь в экран в ожидании – мгновенном, через минуту, через час. Но ответа не последовало. Тогда она положила телефон на стол – медленно, осторожно, словно он мог взорваться, – и отошла к окну. Какой вопрос? Что он имеет в виду? «Кто вы на самом деле?» или «Почему я чувствую, что знаю вас целую вечность?»

Она закрыла глаза, прижав лоб к холодному стеклу. – Господи, что со мной происходит?..

На следующий день ей доставили конверт. Утро выдалось самым обычным – пробки, суета в редакции, гул голосов и бесконечные звонки. Нэтали честно пыталась сосредоточиться на правках, но мысли неизменно уплывали туда, к нему, к тому ночному снимку.

Именно тогда в дверях появился курьер. Молодой парень в форме вручил ей конверт лично в руки, наотрез отказался назвать отправителя и исчез прежде, чем она успела начать расспросы. Конверт без подписи, но с тем же знаком весов, выдавленным на красном воске – густом, как кровь, как закат, как предупреждение.

Нэтали вскрыла его прямо там, в редакции, ощущая, как бешено колотится сердце. Внутри лежала карточка. Чёрные буквы каллиграфическим почерком гласили:

«Ужин. Сегодня. 20:00.

Место: ресторан на крыше "Orion".

Это не деловая встреча».

Она перечитала последнюю строку несколько раз – медленно, вдумчиво, пытаясь поверить своим глазам. «Это не деловая встреча». Значит… личная? Почему от этих слов перехватило дыхание, а щёки вспыхнули жаром?

– Что это? – Кира материализовалась рядом так внезапно, что Нэтали подпрыгнула. Подруга заглянула через плечо с нескрываемым любопытством.

– Ничего, – слишком быстро ответила Нэтали, пряча карточку в карман.

– Ага. «Ничего» с таким лицом не бывает. – Кира прищурилась, скрестив руки на груди. – Это от него?

– Не твоё дело.

– Значит, от него, – Кира торжествующе ухмыльнулась. – Ты пойдёшь?

Нэтали колебалась. Разум твердил, что это плохая идея. Очень плохая. Нужно держать дистанцию, сохранять профессионализм и границы. Но в глубине души ответ уже был готов.

– Пойду, – выдохнула она, и это прозвучало как финальная капитуляция.

Кира просияла:

– Тогда после работы едем ко мне. Тебе совершенно нечего надеть.

– У меня куча платьев…

– Нечего, – отрезала подруга. – Для такого свидания – нечего.

Слово «свидание» повисло в воздухе, и Нэтали почувствовала, как снова краснеет. Неужели это действительно оно?

***

Он ждал её. Стоял у самых перил террасы, так высоко над городом, что огни внизу дрожали, словно отражённые звёзды. Ветер на этой высоте был резким, холодным и пах чем-то неуловимо далёким. Но он не чувствовал холода. За тысячи лет привыкаешь ко многому.

Руки в карманах, взгляд устремлён вдаль, где небо сливается с горизонтом. Но все его мысли были только о ней.

Ты сражался с чудовищами. Ронял миры в бездну. Почему же ты трепещешь перед одной смертной женщиной?

Он не знал ответа. Знал только, что не смог удержаться, когда отправлял ту фотографию и приглашение. Он нарушил правила, которые соблюдал тысячелетиями. Это было опасно, безрассудно и в корне неправильно. Баланс мог дрогнуть, и цена обязательно будет заплачена. И всё равно – он был здесь.

Легкие, осторожные шаги за спиной он услышал мгновенно. Узнал бы их из тысячи. Омен обернулся – и на миг забыл, как дышать.

Она вошла. Платье – простое, чёрное, облегающее силуэт, с открытыми плечами. Тёмные волны волос падали на спину, ловя свет свечей и превращая его в золото. Минимум макияжа, никаких масок и лишних украшений. Просто она. Но отвести взгляд было невозможно. В этой темноте она казалась самым ярким и опасным пламенем.

Нэтали остановилась в нескольких шагах от него. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук перекрывает шум ветра. Она знала, что не должна здесь быть, что это безумие, но уйти была не в силах. Омен смотрел на неё так, будто видел впервые и в последний раз одновременно.

– Вы пришли, – произнёс он тихо. В его голосе слышалось удивление, словно он до конца не верил в реальность происходящего.

– Вы сомневались? – её голос оказался куда увереннее, чем она сама.

– Да.

Эта честность обезоружила её, окончательно растопив остатки защиты. Повисла долгая пауза, наполненная невысказанным.

Бесшумный официант, возникший из тени, проводил их к единственному столу на террасе. Десятки свечей дрожали на ветру, а под ними раскинулся океан городских огней.

Это была та самая романтика, от которой Нэтали хотелось одновременно и бежать, и остаться здесь навсегда.

Глава 9

Шаг в пропасть

«Есть моменты, когда слова перестают быть словами…»

Они сели за столик. Тишина, повисшая между ними, была почти осязаемой – плотной, насыщенной, как наэлектризованный воздух перед первой грозой. Это не было неловкое молчание незнакомцев; скорее, это было затишье перед бурей, которую оба предчувствовали.

– Вы действительно не умеете писать, – негромко произнес Омен, когда официант, наполнив бокалы темным вином, исчез так же бесшумно, как и появился.

Нэтали замерла, не веря своим ушам. Она медленно моргнула, пытаясь осознать услышанное.

– Простите?

– Вашу статью. О нашем интервью, – он пригубил вино, не сводя с нее пристального, изучающего взгляда. – Я прочитал черновик.

Она почувствовала, как краска сходит с лица.

– Как вы… я ведь даже не отправляла его в редакцию! Он скрыт в черновиках, под паролем!

– Вы сохранили его в облаке, – на его губах промелькнула легкая, едва уловимая улыбка, от которой в груди Нэтали что-то болезненно екнуло. – Простите за это вторжение.

– Это… – она замялась, колеблясь между праведным гневом и нервным смехом. – Это абсолютно незаконно!

– Я знаю.

– И вам ни капли не стыдно?

– Ни капли.

Нэтали покачала головой, но уголки ее губ предательски дрогнули в ответной полуулыбке.

– И все же, – она подалась вперед, – почему вы считаете, что я не умею писать?

Омен тоже наклонился к ней. Свет свечи, дрожащий между ними, отразился в его глазах странным блеском – чем-то средним между холодным серебром и расплавленным золотом. В этом взгляде было нечто древнее, бесконечно вечное.

– Потому что ваши слова не помещаются в бумагу. Вы пытаетесь описать то, что не поддаётся описанию. То, что можно только почувствовать. И это… – он на мгновение замолчал, словно подбирая единственно верное слово, – это по-настоящему прекрасно.

Нэтали почувствовала, как жар заливает лицо, шею, кончики ушей.

– Вы говорите так, будто знаете меня всю жизнь.

– Я читал всё, что вы когда-либо выпустили в свет, – напомнил он тихим голосом. – Каждое слово. Каждую запятую. Каждую паузу, оставленную вами между предложениями. Поверьте, я знаю вас гораздо лучше, чем вы можете себе представить.

– Это немного пугает.

– Я знаю. Простите за это тоже.

Но он не отвел взгляда. И она, скованная этой невидимой связью, не смогла отвернуться.

Ужин продолжался, но они почти не притрагивались к еде. Изысканные блюда сменяли друг друга, официанты порхали вокруг стола, но ни Омен, ни Нэтали не чувствовали вкуса. Они говорили о пустяках: о шуме мегаполиса, о ее работе, о его благотворительных фондах. Они обсуждали всё, что угодно, лишь бы не касаться того главного, что незримо присутствовало здесь, на этой террасе.

Город внизу продолжал свою бесконечную гонку – проносились машины, пульсировали светофоры, где-то вдали гудел поезд. Но здесь, на высоте птичьего полета, время словно завязалось в узел и остановилось.

Нэтали сделала глоток вина, пытаясь унять дрожь в руках, и наконец решилась. Голос ее прозвучал тише, чем она планировала – почти шепотом:

– Почему вы пригласили меня? На самом деле?

Омен долго молчал. Его взгляд был прикован к пламени свечи, к тому, как оно испуганно дрожит на ветру, бросая причудливые тени на белую скатерть. Но когда он заговорил, каждое слово было направлено точно в цель – в нее.

– Потому что вы задаете вопросы, на которые я сам очень давно не могу найти ответов.

Он выбирал слова осторожно, словно ступал по тонкому льду, боясь сказать слишком много… или слишком мало.

– Потому что рядом с вами я чувствую… – он осекся.

– Что? – выдохнула она.

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

– Что я всё еще жив.

Нэтали замерла. Эти слова – «всё еще жив» – прозвучали так, будто когда-то, очень давно, он перестал им быть. Она хотела расспросить его, сорвать эту завесу тайны, но вместо этого произнесла:

– Во время интервью… когда вы говорили о равновесии, о страшной цене спасения… У меня было стойкое ощущение, что это не просто метафоры.

Омен посмотрел на нее, и в его глазах проступила такая нечеловеческая тяжесть, такая бесконечная, вековая усталость, что у Нэтали перехватило дыхание.

– А что, если это не метафоры?

– Тогда… – она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. – Тогда кто вы на самом деле?

Вопрос повис в воздухе – острый, опасный, необратимый. Омен откинулся на спинку кресла, и между ними словно разверзлась невидимая пропасть.

– Опасный вопрос, Нэтали.

Это был первый раз, когда он назвал ее по имени. Не официально-холодное «мисс Гейл», а просто – Нэтали.

От звука его голоса внутри нее что-то окончательно надломилось.

– Я журналистка. Опасные вопросы – это моя работа.

– Сейчас – нет. Не здесь, – его голос стал еще тише, глубже.

– Помните? Это не деловая встреча.

Сердце Нэтали забилось так быстро, что стало больно дышать.

– Тогда что это?

Он не ответил. Просто смотрел на нее так, будто пытался выучить наизусть каждую черту ее лица, каждое мимолетное движение, словно видел ее в последний раз.

Ветер усилился, и свеча между ними затрепетала в судорожном порыве, но пламя упрямо держалось за фитиль. Нэтали зябко обхватила себя руками – ночной холод начал пробираться сквозь тонкую ткань платья. Омен, не раздумывая, снял пиджак и накинул ей на плечи. Движение было плавным и естественным, но, когда их пальцы на мгновение соприкоснулись… Электрический разряд. Резкая волна тепла, сменившаяся холодом. Это нельзя было объяснить логикой или физикой. Это было нечто первобытное, неизбежное. Нэтали подняла глаза. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание – оно пахло вином и чем-то еще, холодным и острым, от чего учащалось сердцебиение.

– Нэтали, – прошептал он, и ее имя прозвучало в его устах как потаенная молитва. – Если бы вы только знали, сколько миров я сжигал дотла, чтобы спасти один-единственный…

– Вы снова говорите метафорами, – ее голос дрожал.

– Нет.

Пауза затянулась, становясь невыносимой.

– А этот мир? – спросила она, не отводя взгляда, хотя всё внутри кричало о том, что нужно бежать. – Вы его тоже спасаете?

Омен задержал дыхание. Он смотрел на изгиб ее губ, на прядь волос, которую нещадно трепал ветер, на то, как она судорожно сжимает лацканы его пиджака.

– Этот мир, – произнес он так тихо, что она едва расслышала, – этот мир держится на вас.

Тишина стала абсолютной. Нэтали почувствовала, как внутри нее рушится последняя стена, последний барьер контроля. Это было безумие, чистое и незамутненное. Она почти не знала этого человека, но при этом чувствовала, что знает его вечность.

– Что вы имеете в виду? – ее голос надломился.

Он протянул руку – медленно, с опаской, будто боялся, что она развеется, как морок, стоит ему только прикоснуться. Его пальцы коснулись ее щеки. Они были теплыми и удивительно человеческими.

– Я имею в виду, – сказал он, глядя ей прямо в душу, – что с тех пор, как я встретил вас, то равновесие, которое я удерживал тысячи лет, больше не имеет для меня смысла.

– Тысячи… – она осеклась, мозг отказывался принимать эту информацию.

– Вы снова…

– Я никогда не шучу такими вещами.

Ее дыхание сбилось окончательно.

– Омен…

Он закрыл глаза, словно это обращение по имени причинило ему физическую боль.

– Не надо, – выдохнул он. – Вы не понимаете, что вы со мной делаете.

– А что я делаю?

Он открыл глаза, и в них полыхнуло то самое пламя, что когда-то сжигало миры и останавливало легионы.

– Вы заставляете меня хотеть.

– Чего?

– Жить.

Где-то далеко, на самой границе реальности, древняя тьма пришла в движение. Она почуяла его слабость. Его внезапную, хрупкую человечность. Омен ощутил это – едва заметный импульс, предупреждение, приговор. Равновесие задрожало.

Но он не отстранился. Глядя на нее, он понял: если это и есть цена, он готов заплатить ее сполна. Даже если это будет стоить ему всего, что он накопил за тысячелетия.

– Я должна идти, – прошептала Нэтали, но не сделала ни шага.

– Да, – согласился Омен, но его большой палец продолжал медленно и нежно поглаживать ее скулу.

Ее рука поднялась сама собой и накрыла его ладонь. Тепло. Неизбежность.

– Это безумие, – повторила она.

– Я знаю.

– Вы должны быть тем, кто контролирует всё. Вы ведь… спасаете миры.

– Но я не в силах спасти себя от вас.

Расстояние между ними растаяло, как утренний туман. Нэтали чувствовала запах его кожи – сандал, гроза, звездная пыль. Его рука скользнула к ее затылку, пальцы запутались в волосах.

– Скажите мне остановиться, – прошептал он, и его голос впервые за всё время заметно дрогнул.

Это был последний шанс. Последняя граница.

– Нет, – выдохнула она.

И он поцеловал ее.

Мир вокруг перестал существовать. Огни города, звезды, шум ветра – всё стерлось. Остались только они. Его губы были теплыми и нежными, поцелуй был не требованием, а мольбой, признанием, вопросом. Ее руки прижались к его груди, и под ладонями она почувствовала сумасшедший ритм.

У него было сердце. Оно билось. Он был живым.

Омен притянул ее ближе, вжимая в себя, словно пытаясь впечатать этот миг в вечность, зная, что такое не повторится. В глубине его памяти что-то с треском рухнуло. Стена из льда и пустоты, которую он строил тысячелетиями, рассыпалась в прах. И впервые за свое бесконечное существование он почувствовал нечто, о чем давно забыл.

Надежду.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Нэтали прижалась лбом к его груди, пытаясь успокоить сердце. Он коснулся губами ее виска – осторожно, нежно.

– Ты не боишься меня? – выдохнул он в ее волосы. Она подняла голову, встречаясь с его взглядом, полным боли и нежности.

– Нет. Не боюсь.

Он закрыл глаза, и по лицу скользнула тень отчаяния.

– Ты должна, – прошептал он. – Ты должна бояться. Потому что я… – он осёкся.

– Потому что ты что?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё – долго, пристально, будто пытался решить, говорить ли правду.

– Потому что всё, к чему я прикасаюсь, рано или поздно умирает.

Тишина. Ветер стих – будто сама природа замерла, прислушиваясь. Свечи догорали – маленькие огоньки один за другим гасли, оставляя только вечернюю синеву.

– Тогда, – сказала Нэтали, поднимая руку и касаясь его щеки, – пусть я буду первой, кто не умрёт.

Он вздрогнул, как от удара.

– Ты не понимаешь…

– Тогда объясни мне! – потребовала она. – Объясни, кто ты. Что за тысячи лет? Что за цена?

Он долго молчал, прежде чем выдохнуть:

– Не сейчас. И не здесь. Но скоро… я обещаю, ты всё узнаешь.

– Когда?

– Я готова сейчас.

Он улыбнулся – грустно, устало, но искренне.

– Нет. Ты думаешь, что готова. Но когда узнаешь… – он замолчал. – Ты можешь уйти. И будешь права.

– Я не уйду.

Он прижал ее руку к своему лицу, закрывая глаза.

– Я не заслуживаю тебя.

– Не тебе это решать.

Он коротко, почти беззвучно рассмеялся – в этом смехе было столько боли, что у нее сжалось сердце. Они стояли так, обнявшись, словно завтра мир действительно должен был рухнуть.

Нэтали уезжала уже глубокой ночью. В такси, укутанная в его пиджак, она всё еще чувствовала вкус его поцелуя на губах. В сумке настойчиво зажужжал телефон.