Табакерка. Повести галантных времен

Граф сызнова отправил Малашу наверх, а сам нервно заходил взад-вперед. Теперь он решительно был разочарован во всем. Первые два куплета вообще не были обставлены никаким действием и, как бы актеры не пытались изобразить величественные жесты, присущие богам, населяющим Олимп, общее действо это вовсе не украшало, а, как раз напротив, придавало ему вид глупейшего фарса.

Вот тут он и возблагодарил небо, что есть в его труппе Робер Паскаль, который, узрев муки мецената, тотчас предложил оживить встречу императрицы маленьким балетным представлением. Граф, сразу оценивший идею, чуть было не расцеловал Паскаля. Немедленно воспрял и потребовал прогнать все действо сначала, хоть пока и без балета. Теперь хор должен был вступить позже на несколько тактов, дав возможность балету оттанцевать сюжет, изложенный в стихах.

Решено было, что небожителям уместно выходить на верхние подмостки только к тому времени, когда хористы начинали петь третий куплет. И вроде бы все как раз сложилось, но Амур по-прежнему слетал с верхних подмостков не тогда, когда этого требовалось.

На этот раз графу на помощь пришел Штальбаум, который предложил сделать некую паузу как раз в том месте, когда Зевс журит Венеру. Граф и это воспринял с удовольствием и даже придумал, что Зевс блеснет в воздухе бутафорской молнией, а в соседней зале будет установлена машина грома, которая издаст небольшой раскат для придания достоверности действиям Громовержца.

Чтобы удостоверится, что идея его действительно удачна и раскат из соседней комнаты будет достаточно хорошо слышен, Погожев потребовал установить машину немедленно. А поскольку это требовало времени, в репетиции был объявлен перерыв, закончившийся куда быстрее, чем хотелось бы Малаше Неволиной, которая бледностью могла бы теперь сравниться уже только с белеными потолками.

Глядя на нее, Анфиса Терентьевна лила горькие слезы, а Федот Проскурин, которому до Погожева было дело, задержался в сенях, и на лице его, обычно бесстрастном, явилось такое решительное и недовольное выражение, что пристало бы самому Пугачеву.

Однако Алексей Васильевич совершенно ничего не хотел замечать. Он казался болен своей идеей и никакие преграды не смогли бы его остановить. Как только машину установили, был объявлен новый прогон.

Заиграла музыка, хор вступил как раз там, где нужно. К третьему куплету на верхних подмостках показались Зевс, его супруга Гера, Амур и другие жители Олимпа. Зевс в нужное время потряс золотыми молниями и управляющий машиной грома, установленной в соседней зале, не пропустил момент для извлечения громовых раскатов. Хор тактично приостановил свое повествование о муках молодца как раз в этом месте.

Именно в этот момент Амур, получив ларец, медленно начал спуск на лонжах. Хор озвучил полет соответствующей строфой оды. Можно было б посчитать, что все прошло не плохо, если бы с ноги Малаши не соскочила веревка, по каковой причине балерина довольно неловко приземлилась. Правда, на сие граф великодушно махнул рукой, решив, что в другой раз получится лучше. Несомненно, первая часть сладилась.

Теперь следовало словесами оды обратить внимание государыни на ларец. Да оных пока еще не было. К тому же Амур, с трудом удерживавший ларец в дрожащих руках, был так бледен, что походил скорее на привидение. Алексей Васильевич велел привести актрису в чувства, а сам удалился в кабинет для поэтических трудов.

Он ходил по кабинету, меряя его шагами то по периметру, то по диагонали, и без конца твердил то вслух, то про себя первые две строфы заключительного куплета. Дальше надо было бы что-нибудь про вечную любовь и неугасающую страсть, но, поскольку таковых в сердце не было, то и нечему было вылиться на бумагу.

Погожев хмурился и раздражался. Для чего, однако ж, все это затеяно? Ответ, пожалуй, один: чтобы императрица уверилась в его искренних чувствах… Да вот искренние ли они? Погожев сам себе теперь уж не мог дать ответа. Куда уж тут оды писать! Впрочем вот: «Узнает Венера вечерней порой… что молодец верен всегда ей одной». Хм, вечерней… Почему вечерней? «Узнает Венера весенней порой, что молодец…».

Посчитав сей вариант сносным, граф выбежал в сени и заставил хористов заучить текст с голоса. Две простеньких строфы улеглись в головах людей без особого труда. Погожев потребовал новый прогон, но теперь уже с положенной концовкой. Изображать императрицу, принимающую дар Зевеса, должен был сам граф. В этой роли он как никто другой сможет увидеть действо со стороны и оценить все его преимущества и огрехи.

Благодаря небольшому перерыву Малаша несколько собралась с духом и этот дубль отыграла с блеском. Спускаться она уже почти не боялась, а шляпную коробку научилась держать так, что та не вываливалась у нее из рук. Да вот только граф остался недоволен своим произведением. Все-таки концовка нехороша.

Варенька! Фрейлина Полетаева, несомненно, будет сопровождать Ее величество. И из того, что она услышит, наверняка сделает вывод, что граф добивается внимания императрицы. Это после того-то, как она положила медальон в Ящик Амура прямо у него на глазах! Нет, ни в коем разе не следует оставлять концовку такой, как теперь. Граф не велел актерам расходиться, а сам сызнова отправился в кабинет.

Вот уж который раз он перемеряет пространство шагами, а все каждый раз разное количество оных получается. Тьфу! Да о чем это он думает? Ода! Ода горит. Надо вернуться с небес на землю, хотя скорее, наоборот, с земли на небеса. Так что там с Венерой?

"Напомнит обет" – весьма недурно, да напоминать нечего. Но… Не может быть, чтоб совсем ничего не осталось у государыни в сердце. Не такова она, эта богиня. О! Что-то есть. Сердце! Он сердце богини вернет молодцу и… и… и дела прибавит Венеры гонцу». ОНО!

Граф попрыгал в такт своим строфам и, коли не боялся бы потерять лица перед крепостными, так и прыгал бы по лесенке, распевая.

Он сердце богини вернет молодцу

И дела прибавит Венеры гонцу.

Но так все-таки было нельзя, и он вышел к народу сосредоточенный и сдержанный. Хористы вновь с голоса заучили последний куплет графского творения, но при воспроизведении не сбились только благодаря тому, что единственный, кому достался лист бумаги с новым текстом куплета, вовремя и очень громко, хотя и несколько фальшиво заголосил «Он сердце богини…», перекрывая зазубренное хором «Узнает Венера весенней порой…».

Граф отметил старания хориста, но мысль, которая посетила его, когда он вдумался в сию строфу, поразила не хуже, чем стрела Амура сердца внезапно влюбленных. Потемкин! Даже если представить, что он не пожелает быть на празднестве вместе с Екатериной, все одно ему донесут про «дело, которое будет добавлено Венеры гонцу!» Так открыто и бесшабашно заявить о своих намерениях почти мужу, а может быть и мужу, вдруг разговоры не беспочвенны…. Ой-ой. Граф нахмурился и направился в кабинет для встреч с поэтической музой.

Вначале голову не посещали никакие совершенно мысли. Граф колотил костяшками пальцев по столу, сбил на пол пару каких-то вазочек – и не случайно, а намеренно, чтобы немного охладить раздражение его охватившее. Оно, как будто, и впрямь ушло, и некая мысль забрезжила в пелене густого тумана. Ведь чего все-таки графу надобно? Добрых отношений с императрицей. Ничего боле он уж не желает. Вот если б можно было добиться расторжения брака с Прасковьей, чтобы жениться на Вареньке… Но такого ему никто не позволит, пиши стихи или не пиши. Стоп! Кажется есть! « И дело направит к счастливу венцу…. концу…» Та-та та-та-та… И дело к счастливому склонит венцу». Венец – это преждевременно. Венцу-концу. Да, лучше «концу». Погожев, боясь бросить лишний взгляд в сторону, чтобы не сбиться, торопливо записал: