Табакерка. Повести галантных времен

И все же она отличалась от сестер. Варвара и Татьяна, попав в большие старинные семейства, порвали порочную связь навсегда, Катерина отдавалась дяде по недалекости, да еще из боязни обидеть. И лишь Александра любила этого человека истинно и страстно, признавая все его достоинства и прощая все недостатки. Она сама обладала развитым умом и обостренной чувственностью, которую не скрывала, считая, что ей в ее положении уж нечего скрываться. Она не была лицемеркой, и может быть как раз это так нравилось в ней Екатерине.

Иные болтуны поговаривали, что Санечка ее, Екатерины Алексеевны дочь, подмененная некогда Павлом. Императрица на сию чушь рукой махнула, даже и пресекать подобные несостоятельные слухи не велела. Основаны-то лишь на том, что Александра и Павел одногодки, да на всегдашней радости, с которой Екатерина Алексеевна встречала Санечку.

Радость эта была не случайной, Александра всегда умудрялась разрядить напряжение, которое вдруг возникало в ее разговорах со Светлейшим, забиравшим себе все более воли. Оттого вовсе не плохо было бы, если б и сейчас он привез с собой племянницу. Екатерина вздохнула, еще раз просмотрела бумаги, о которых собиралась говорить, разложила их по порядку на своем рабочем столе и тут услышала стук каблуков за дверью. Прислушалась. Один пришел. Ну что ж, разговор будет не из легких.

***.

– Что опоздал, князь Григорий Александрович? – спросила она, повернувшись вполоборота, отчего ее профиль в свете ярко пылающих свечей отчетливо высветился на фоне темной бархатной портьеры.

Виновные, бывало, трепетали, коли она становилась таковою. Потемкин ничуть не смутился. Он был столь возбужден, что казалось не уловил настроения императрицы.

– Ты, чай, не слыхала еще, государыня, анекдотец-то наш последний? – бодро осведомился он.

Екатерина все знала, но сделала вид, что ничего не слышала.

– Так, стало быть, будет мне, чем тебя позабавить, – продолжил Потемкин тем же тоном, подходя к повелительнице и прикладываясь к ручке.

Она величаво кивнула, давая понять, что вполне готова слушать.

– Помнишь ли ту актрисулю французскую, что на днях была посажена под арест в Дирекции театров?

– Ту, что Степан Стрекалов в чем-то заподозрил?

– Ее. Так вот, ваше императорское величество, что хоть Стрекалов и бездельник каких поискать, да не без дела мадемуазельку эту стал подозревать. Исподволь выспрошенные моими людьми лица, что посещали сию злокозненную девку, а ты ведь знаешь, какой это все народ – иные из них сенаторы, иные вхожи в Кабинет и при дворе свои люди. Так вот, все опрошенные подтверждают, что мадемуазелька не раз выпытывала у них про твое, матушка, житье-бытье и про твои взгляды на обзаведение новым сердечным дружком. Также де интересовалась она, нет ли уже такового на примете и ежели есть, то кто он и из каковых будет. А, что скажешь?

– Шпионка, – кратко ответила государыня, которой выслушивать подобное было не впервой. – Господин де Верженн все никак не успокоится, видя нашу дружбу с императором и то, как ты, Светлейший, осуществляешь давно задуманное нами. Но потуги его подобны ударам утиных крыльев по воде – одни круги от них, а взлету не получается.

– Вот тут уж ты, Екатерина Алексеевна, весьма верно подметила, – захохотал Григорий Александрович, – круги так круги! Вот я сейчас поведаю. Стало быть, как Стрекалов и хотел, заперли мадемуазель Монтваль в дирекции. Да допросить ее не поспешили, оттого что время было позднее, а ради нее поднимать никого не стали. А все из-за того, что не очень-то верили, что сия незначительная певичка может причинить сколь-нибудь существенный вред. Да вот тут мы просчитались. Той же ночью чуть было не улетела пташка-то. Господа французы сумели снестись с ней и сообщили, что подготовили все для побегу. И так славно все спроворили, что часовой, что приставлен был к ее дверям, решительно ничего не заметил. Девица вылезла из окна и прыгнула в экипаж. Только уж тут, услыхав стук копыт о мостовую, часовой спохватился и засвистел. Да все было бы уже напрасно, если бы не было стянуто к месту наших сил.

– Стало быть, мы были готовы к демаршам французов?

– Предупреждены, ваше величество, предупреждены.

– Кем же?

– А вот кем, тут и есть главный анекдот. В дом князя Вяземского той ночью нанес визит странный незнакомец. Лица его и фигуры никто не видел, так как оные скрывал плащ, и лишь по одной вещи его смог бы приметить всякий. На руке у него был один известный тебе, государыня, перстень с большим брильянтом и монограммами. Человек так и не снял плаща и не прошел дальше сеней, хотя ему предложили, но дождавшись прихода князя Александра Алексеевича, отдал ему записку, в коей говорилось о предстоящем побеге, откланялся и ушел, не дожидаясь ответа.

– Возможно он не скрывался, а лишь торопился? – предположила императрица.

– Возможно, – согласился Светлейший. – Если бы скрывался, не надел бы такое приметное кольцо. Но это кольцо всякий мог узнать, а уж Вяземскому-то оно хорошо известно, и он не мог ошибиться…

– Ошибиться в чем?

– А вот в чем, государыня, кольцо это принадлежит мне, и я долго его нашивал, да надоело, вот и пустил его в тот Ящичек, что ходит по кругу, ну ты знаешь эту забаву…

– Посланец? Неужто в него еще играют? Вот глупая затея. Кому она только в голову пришла?

– А мне, признаться, она любопытна. Интересно посмотреть, сколь далеко зайдет алчность людская. Я, видишь ли, государыня, бывает положу туда брильянт поболе и все гляжу, где же он явится, а то и у ювелиров осведомлюсь, не приносили ль им в переделку эдакое кольцо или еще что иное. А коли вдруг ответят, приносил, мол, такой-то, так и знаю, с этим дела иметь не стоит, вор.

Екатерина Алексеевна грустно рассмеялась.

– Забавляешься ты с людьми, аки кот с мышами.

– А чего мне не позабавиться? Иного то я и так насквозь вижу, а вот иной загадка, а все ж интересна природа сей загадки.

– К чему ведешь? – воззрилась на светлейшего императрица.

Потемкин загадочно улыбнулся.

– Раздумываю о посланнике нынешнем французском.

– Да уж не тяни, Григорий Александрович. Хочешь сказать, что граф де Сегюр причастен к побегу, так и скажи.

– А вот и не могу сказать сего. – Светлейший развел руками. – Предполагал, а не могу. Все следы сего происшествия ведут к секретарю посольства Дюпре, назначенному задолго до графа Сегюра. Но… С трудом верится, чтоб означенный граф ничего о действиях сего секретаря не знал. Впрочем, ведь не каждый вхож в секрет короля Людовика и Сегюр, как доносит из Парижа Архип Иваныч Морков, куда дальше от сего славного тайного объединения, чем господин Дюпре, коего, матушка, я уж дал распоряжение выслать.

Императрица нахмурилась. Он снова все решал за нее. Впрочем, он знал, что она поступила бы точно также.

– Сегюра я бы не трогал, – рассуждал между тем Григорий Александрович, – личность занятная. За ним бы понаблюдать, да держать бы его поближе, на глазах. Да, за этим, я думаю, государыня, дело не станет. Он забавен и хорошо тебя развлекает.

Екатерина насупилась, краска прилила к щекам ее. С чего это он решил, что ее удел теперь одни только развлечения? Однако она отогнала гнев с и спросила весьма спокойным голосом:

– Что дал допрос Дюпре?

– То, что и ожидали. Французская корона заинтересована в дружбе с человеком, который будет у тебя в фаворе. Верженн велел такого человека обхаживать и побуждать останавливать греческий проект поелику возможно. Но и более того скажу, ваше императорское величество, Дюпре говорит, что у французов есть де свой человек, который славным амантом тебе может стать, и они де всячески постараются навязать его тебе в сердечные друзья.

– Что ж они себе возомнили! – воскликнула императрица, чувствуя, как горячая волна негодования подступает к самому сердцу. – Сделать меня своей игрушкой! Так ведь и до полного разрыва недалеко! Надобно немедля меры принять.

– Так выслать Сегюра?

Екатерина задумалась.

– Нет, не выслать…. Напротив, сделать своим человеком!

– Вот и верно, матушка, – обрадовался Потемкин, – я от тебя иного и не ожидал! Да и то сказать, другого пришлют, так каков он еще будет, а к этому у нас уже и тайный ключик имеется. Вот и поглядим чья возьмет.

Екатерина внимательно вгляделась в давно знакомое лицо. Знала она этого человека уж несчетное число лет, и уж вот годов десять, как знала ближе некуда. Видела всяким. И апатичным, погруженным в меланхолию, сутками лежащим на диване в старом изодранном халате. И взрывным, жаждущим деятельности, готовым свернуть горы. И оживленным, острым на язык. И даже раздумчивым, склоненным над картами и депешами, отдающим точные разумные приказы. И вот таким как теперь – азартным, могущим проникнуть во все тайны мира, завязать сотни интриг и втянуть в них десятки людей и целые государства.

Он один при ее дворе был так деятелен и умен. Он один был ей истинным помощником и настоящим другом. Ему одному доверяла по-настоящему.

Государыня улыбнулась и не стала дальше расспрашивать. Сказала только, что хитер, он, Григорий Александрович, и думала уж отпустить с миром, но тут вошел ее камердинер Захар Зотов, сменивший на этом посту Шкурина, совсем еще недавно огорчившего свою повелительницу переселением в лучший мир, и доложил о приходе графини Браницкой. Государыня, утвердительно кивнула и посмотрела на Потемкина, отмечая про себя, что весь он как-то подобрался, приосанился и глаза его засветились по-особенному.

Александра ворвалась вихрем. И вместо того, чтобы присесть в глубоком реверансе, подлетела к государыне и, опустившись на колени, поцеловала ей руку. Екатерина Алексеевна милостиво потрепала графиню по щеке.

– Все хорошеешь, Александра Васильевна. Что не была к праздникам?

– Ах, государыня, душа моя рвалась в Петербург, да приболел младший сын, и мне пришлось остаться при нем.

– Встань-ка! Я на тебя полюбуюсь.

Браницкая легко поднялась на резвые ножки и показалась во всей красе.

– Новый туалет у тебя, еще не привычный. Что в Париже нынче вовсе фижмы не носят?

– А это не парижская мода. Сей из Англии фасон. Там теперь все более склоняются к античным временам и в моде совсем простое и свободное платье. Это словно в пику французам.

– Да ведь и то верно, – оживился вдруг Потемкин, плюхаясь в кресло и оглядывая свой камзол, – уж чего только на персону не наверчено. Да и туфли с пряжками… Для статского все неплохо, а для военного человека далеко не так хорошо.

– Да мы, дядюшка, боле о женских модах печемся, – дернула плечиком Санечка.

– Да хоть бы и о женских, – не смутился князь, – на иной столько тряпок, что и до сути не доберешься. Впрочем, все это еще цветики по сравнению с тем, что королевка-то их французская удумала. Слыхали поди сколь времени куафер над ней колдует?

– О!– воскликнула императрица, – недавно граф де Сегюр рассказал мне, что каждую неделю делают ей прическу и иногда времени это занимает до шести часов кряду.

– Вот и верно! – Браницкая раскраснелась, так как тема эта была ей близка и понятна, не в пример разным политическим, которым отдавали предпочтение императрица и дядюшка, – Однажды в Варшаве видела я парижский журнал «Курьер де ла мод». Там были нарисованы прически их государыни и уж такие они были потешные – то корабль на голове, то башня, а то еще какая сценка из жизни. А еще говорят, королева переодевается трижды в день и никогда не повторяет платьев.

Екатерина звонко рассмеялась.

– С ней, пожалуй, вполне могла соперничать наша тетушка Елисавета Петровна.

– Но платья вашей тетушки, матушка государыня, не столь вычурны, как видела я в том журнале. Ах, я решительно отказываюсь такое носить! Мне куда ближе новая английская мода. В жару много легче, да и верхом ездить удобно.

– Вот и я по-стариковски простые фасоны одобряю, – вздохнула Екатерина, – Ежели бы жив был прадед наш великий царь Петр, то я бы уж рассказала ему, сколь удобна русская национальная одежда для дам моего возраста, и просила бы нижайше позволить оным ее оставить.

– Что вы, государыня! – Санечка кинулась вновь к ногам императрицы. – Вы, Екатерина Алексеевна, не стары вовсе! Нам бы всем ваш задор, да ваш огонь!

– Ох, Саня! Задору-то все менее остается. Слышала ведь, события-то наши каковы. Сначала князь Орлов, потом вот генерал Ланской. Беда все ближе. Оправиться все труднее. Одна отрада Александр да Константин.

– И все же, ваше императорское величество, горевать вам не пристало. Ваши глаза так чисты, ваши локоны так пышны. Я знаю, – тут она украдкой взглянула на дядю, что исподволь рассматривал их, сидя насупротив, – есть один кавалер, что ночей не спит, мечтая вернуть ваше расположение.

Глаза Екатерины не выразили ни недоумения, ни особого интереса. Зато Потемкин с удивлением посмотрел на племянницу.

– Когда это ты, стрекоза, успела что-то разузнать? Ты ведь и в Петербурге-то всего ничего. С кем сплетничала, признавайся?

– Я дяденька, привычки к сплетням не имею, а говорю лишь о том, что вот что видела и слышала сама.

Тут Александра Васильевна поведала о недавнем разговоре между братом и сестрой Полетаевыми, участницей которого она невольно стала. Покуда она говорила, Потемкин озадаченно смотрел то на нее, то не Екатерину Алексеевну. Что же до государыни, то оная, кажется, нисколько не разгневалась, несмотря на дерзость Погожева, о коем никак нельзя было не упомянуть. И более того, желание Алексея Васильевича вернуть расположение ее величества, императрица приняла благосклонно. Весьма благосклонно.

Потемкин хмурился, подозревая, что за снисходительной улыбкой государыни непременно кроется тайное желание. Какое? Возвратить графа и поселить его в апартаментах фаворитов, давно уже свободных? Нет, Ваше императорское, планы теперь другие.

– А причем здесь девица эта, княжна Полетаева? – нетерпеливо перебил он весело щебечущую Санечку. – Отчего она была с графом Погожевым?

Обе дамы замолчали и вопросительно посмотрели на него.

– Я хочу сказать, – уточнил Светлейший, – не была ли эта встреча тайным свиданием, представленным брату в ином свете.

Глаза Браницкой жадно заблестели. Глаза Екатерины потухли. От Потемкина не укрылось и это. Впрочем, Екатерина холодно заметила:

– Хочу напомнить тебе, Григорий Александрович, что не прошло и полугода, как граф женился по страстной любви.

– Да какая ж любовь? – всплеснула рукой графиня Браницкая. – Мне сестра Татьяна еще осенью писала про их странную свадьбу. Якобы весь Петербург гудел о том, что Погожев с графиней своей тотчас после свадьбы разъехался.

– Должно чего-нибудь не поделил с молодой женой, – холодно сказала Екатерина.

– Ох-ох-ох! – захохотал Светлейший, – Да ведь известно, на какие уловки идут иные барышни, чтобы составить хорошую партию! Поймали молодца в силки. Я ведь сам слышал, как Марья Саввишна твоя похвалялась, мол, если уж она задумала сладить свадьбу, то никто от нее не уйдет.

Государыня переменилась в лице. Но ненадолго, всего на какой-то краткий миг. Потом прошлась по своему кабинету, подошла к окну, раздвинула штору и, словно убедившись, что на дворе уж тьма непроглядная, снова отошла, села в свое кресло и поискала глазами книгу.

Светлейший следил за ней своим хищным глазом. Видел, что она раздражена. Однако, как понять, о чем Екатерина теперича сожалеет? Должно быть, Погожев ей нравился, и весьма. Этот вполне мог бы заменить Ланского. Но Ланской был тише и куда более покладист, а этот сам себе голова. И тем опасен.

И еще Светлейший припомнил, что это именно Сегюр убедил Екатерину вернуть Погожева ко двору. Не был ли граф Погожев тем самым кандидатом французов? Два и два слишком легко складывались в четыре, но как-то уж слишком легко.

Екатерина молча смотрела на книгу, которую нашла взором, но в присутствии посторонних не желала открывать. Светлейший пытался прочесть мысли императрицы. В кабинете повисла неприятная мрачноватая тишина. Напряжение разрядила Санечка.

– Если угодно вашему величеству, – начала она медленно, попутно обдумывая мысль, которая еще не совсем устоялась, – мы можем легко выяснить, сколь далеко зашла сия опасная связь между графом и Варварой Полетаевой. Ведь он, кажется, отважился сделать подношение вашему императорскому величеству, хотя и сам еще не ведает, чем сможет удивить вас. Так вот, я приглашу княжну к себе и как-нибудь заведу разговор о том, что государыне весьма по нраву что-нибудь из моих украшений. Вот мы и посмотрим, как быстро об этом узнает граф. Ведь коли узнает, то подарком тебе, государыня станет непременно такая же вещица.

– Ай да Саня! – потирал руки Потемкин, – Ну, что ж, порадей для своей благодетельницы. Вот и посмотрим. Что скажешь, государыня?

– Скажу, что для меня это особенно большого значения не имеет, – со всем возможным равнодушием отвечала Екатерина, – но ежели вам угодно опыты ставить¸ то ставьте себе на здоровье. Вольно вам развлекаться, да делайте так, чтобы не пострадал никто, и никто не был бы в обиде. Ни единая душа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Страдания Орфея

Глава первая. Капризы Полигимнии

Весьма ободренный известиями Сегюра, а также тем, что театр доехал почти в полной сохранности (пропал лишь один сундук с реквизитом, поломалась пара-тройка бутафорских мечей, да несколько актеров постарше слегли в лихорадке, подхватив по дороге простуду), граф совсем повеселел. Лихорадка сколько-нибудь серьезных опасений не внушала, но к больным был вызван доктор, а старая графская няня отпаивала их своими настоями, которые, как уверяла она, помогут несравненно лучше всех немецких лекарств.

Произведя ревизию костюмов, театральная швея Анфиса Неволина – мать балерины Малаши, пришла к выводу, что пропал совсем незначащий хлам, который она собиралась пустить в переделку и на штопку. До сих мелочей граф не опускался и даже не дослушал отчет Анфисы Терентьевны до конца. Ему уже не терпелось поскорее заняться делом – обдумывать мизансцены, придумывать декорации, расставлять реквизит и раздавать распоряжения актерам.

О сладостный запах театра! О сладчайшие звуки музыки! О, Мельпомена и Терпсихора! Неужели вы снова царите в сем скромном жилище!

Первый день граф ходил как шальной. Руководил, повелевал, размещал, увещевал. На утро следующего объявил репетицию «Несчастья от кареты». Это для разбегу, пояснил он капельмейстеру. И тот, послушно кивнув, чихнул в сторону, ибо был в числе простуженных.

Посоветовавшись с Сегюром, граф решил, что представление начнется уже от входа в дом. Въезд императрицы будет обставлен торжественно, и графский подарок она получит вовсе не как его подношение, а как дар Небес, преподнесенный самим Зевесом. Для сего он велел пристроить на галерее, что над сенями некое подобие полатей, или верхнюю сцену, как называл это сооружение граф, где и будет царствовать Зевес, ниспосылающий Амура к ногам императрицы.

Амуром, слетающим на лонжах с верхней сцены, предстояло стать Маланье Неволиной, которая еще совсем недавно дебютировала в роли Ангела, принесшего благую весть самой Богородице. Девушка была так легка, что удержать ее на лонжах не составляло труда. Трудность была лишь в том, чтобы придать Амуру, пикирующему вниз, некое подобие летящей птицы.

Для того лонжи было решено прикрепить к талии, а также к ножкам балерины. Этому воспротивился было месье Робер Паскаль, но постигнув, что спорить с графом, погруженным в свои идеи, бесполезно, отстранился и принялся шлифовать искусство балетной труппы, хотя временами еще сокрушался из-за отсутствия Малаши, которая делала все балетные па во сто крат лучше остальных. Она единственная, кому можно было без колебаний доверить первые партии в любом балете, но увы…

Пока строили верхние подмостки, сам устроитель празднества трудился над стихами, именуемыми им же, одой. Фридриху Штальбауму было велено положить сию оду на музыку и выучить с хором. Ода должна стать приветственной песней, встречающей государыню. И в то же время тому отрывку, что более всего брал за сердце, предстояло быть увековеченным на камне, что составит основание табакерки, которую граф был намерен преподнести своей повелительнице. Ювелир Функ уже подготовил подходящий кусок малахита и ежедневно торопил графа, опасаясь не успеть к назначенному часу.

Моля Небеса о том, чтобы музы вдохновения ниспослали ему свои дары, граф приступил к сочинительству. И первая часть действительно легко далась ему. Надобно сказать, что для стеночек табакерки Функом, при участии Федота Проскурина, были выбраны красивейшие кварцы-волосатики, которые почитались астрологами камнями тельцов, а императрица, согласно данным новомодной науки астрологии, родилась как раз под созвездием тельца, и использование волосатиков в предмете дарения можно было счесть символичным.

Граф не возражал. Названия кварцев – Волосы Венеры и Стрелы Амура – как нельзя больше соответствовали замыслу и навевали поэтические грезы. Он легко зарифмовал сии названия в строфы своего произведения и оказался вполне доволен. Первоначальные куплеты звучали так:

Стрелою Амура пронзен молодец.

Амур – он Венеры послушный гонец.

Лукав и прелестен, резвится Эрос –

Наследник богини златых он волос.

Амур и Венера венчают союз

Сердец вспламененных и жаждущих уст.

О, счастье велико изведать любовь

Прекрасной Венеры – царицы богов.

И именно этим строкам, по мнению графа, следовало остаться в вечности, будучи выгравированными на камне. Однако для оды произведение было слишком мало, и граф без особого напряжения сочинил дальше:

Пронзенный стрелою Амура младец

Тоскует и ищет счастливый венец.

О, силы небесны, зачем же мне жить?

Объятья Венеры нельзя возвратить.

Но молодца муки узрел сам Зевес –

Он сфер повелитель, богам всем отец.

Златую Венеру любя пожурил

И в память о страсти ларец подарил.

При этих словах как раз на полатях и должно произойти некое действо, сопровождаемое блеском молнии и раскатом грома, после которого на землю к ногам повелительницы-Венеры будет отравлен шаловливый Амур на лонжах. В руках Амура императрица обнаружит ларец, который и будет ей вручен, а хор последним куплетом подскажет ей, что оный полагается открыть, чтобы узреть Зевесов подарок.

Граф задумался. Строфа пришла сама собой: «А в ларчике этом хранится секрет, – мурлыкал граф, размахивая пером и не замечая, как капли чернил летят на дорогой ковер и бархатный камзол, – а в ларчике этом та-та та-та-та…». Дальше дело шло туго, хотя вот: «Напомнит он нежныя страсти обет…». Впрочем, граф сомневался – напоминать ее величеству какие-то там обеты недозволительно, тем паче, что их вовсе не существовало. Но уж больно хорошо получилось: «А в ларчике этом хранится секрет – напомнит он нежныя страсти обет». Пожалуй, можно оставить, ведь речь идет о языческой богине и каком-то постороннем молодце, никому и в голову не придет сопоставлять Венеру и саму государыню Екатерину. Нет, решительно хорошо. Над концовкой он еще поработает, а вот начало следовало, не мешкая, передать Штальбауму, дабы положил на музыку.

На копирование и заучивание слов оды хористами ушел почти день, а когда он миновал, то выяснилось, что верхние подмостки уже готовы, и вполне можно начинать первый прогон действа. Штальбаум, покопавшись в нотах, нашел нечто подходящее к графским строкам. Погожев сам напел ему: «Та-та та-та-та-а-та та-а-та-а-та-та-та» и капельмейстер, ерзая и краснея, подстроил под графское творение кое-что из творений Моцарта.

И вот хористы с бумажками в руках выстроены полукругом. Оркестранты сосредоточенно смотрят в ноты. Штальбаум взмахнул палочкой. Хор и оркестр вступили одновременно, отчего вся сцена сразу как-то скомкалась. Зевс и прочие небожители, стоя на верхних подмостках, не знали, чем себя занять и только когда пришла пора спустить вниз трепещущего от страха Амура, оживились и задвигались.

Амура они почти силой скинули вниз, и девушка, еле живая от страха, сразу же выронила из рук шляпную коробку, призванную изображать ларец Зевеса. Алексей Васильевич сделался мрачен.

Все было вяло, актеры напоминали марионеток, и текст не вязался с действом. Получалось, что Амур слетает с верхних подмостков под куплет, в котором поется о том, что Зевс Венеру пожурил и подарил ларец, а на самом деле Зевс журит Венеру именно в тот момент, когда хор поет о тоске юноши, утратившем любовь прекрасной богини. Сие никак не сочеталось. Нужно было что-то делать. Прежде отправили наверх Амура и велели всем небожителям как-то оживить действие, изобразив хоть какие-нибудь сцены из жизни.

Оду повторили, но теперь получалось так, что Амур слетал к ногам императрицы уже под тот несуществующий куплет, который еще предстояло дописать, но куплет этот предполагалось написать о том, что в ларчике что-то лежит, а не о том, что ларчик Зевсом Венере подарен. Под те строфы, где говорится, что Зевс Венере ларец подарил, Громовержец вручал ларец как раз Амуру. Нет. Это вовсе не годилось.