Давай подтолкнём колесо Сансары

Наталия Сергеева

Давай подтолкнём колесо Сансары

Глава первая

О том, что девяносто восемь – не повод сидеть на даче

Сегодня мы снова летели в Гоа.

– Вы с ума сошли, – сказал младший сын таким тоном, каким обычно разговаривают с людьми, у которых уже не все дома.

– Вам девяносто восемь лет. Девяносто восемь!

– Мам, пап, – подхватил старший. – Ну есть же дача. Воздух. Снег опять же надо чистить. Зачем куда-то лететь?

– Мы вам манго привезём и папайю, – пообещала я.

– Мам!

Внуки молчали, потому что давно поняли: спорить бесполезно.

А вот правнуки смотрели на нас с восторгом – для них мы были чем-то средним между прикольными стариками и стихийным бедствием.

– Вы треплете нервы всем, – сказала внучка, потирая виски.

– Мы улучшаем вам карму, – ответил муж и взял меня за руку.

Я сразу расслабилась. Его рука, такая тёплая и сильная всегда придавала мне уверенности. Мы были вместе всю жизнь – в очередях, в самолетах, на свадьбах детей, на похоронах близких. И вот теперь на семейных посиделках, где в очередной раз нам пытались объяснить, что в нашем возрасте нормальные люди уже не стремятся пересекать земной шар на самолете.

– Нормальные – возможно, – сказал муж. – А мы – счастливые.

Спустя сутки мы уже были в салоне воздушного лайнера. Самолёт плавно взлетал. Всего семь часов, и мы вдохнем жаркий воздух Гоа. Я закрыла глаза и практически уже почувствовала свежий и немного соленый запах океана, остро-сладкий аромат воздуха Арамболя. Представила, как сидим в нашем шеке, а вечером тащимся за фруктами и горячими булочками к школе. Еще раз порадовалась, что любовь, оказывается, не проходит с возрастом, а только укрепляется привычкой быть рядом.

Последнее, что я помню, – как самолёт странно дёрнулся. И мысль: главное, не отпускай мою руку.

Потом появилась боль.

Не в голове, не в груди – в животе. Сильная, режущая, такая, от которой хочется сжаться в комок и пожаловаться всему миру на несправедливость. Я по привычке решила покряхтеть. Чуть-чуть. Так, чтобы муж проснулся, понял намёк и принёс таблетку. Он прекрасно понимал мои хитрости, но не злился, а смеялся над ними.

Я покряхтела. Звук получился странный. Совсем не в моем стиле. Но главное – рядом никто не пошевелился. Я нахмурилась и открыла глаза.

Надо мной был балдахин. Настоящий. Лёгкая ткань, высоко, словно потолок отодвинули вверх. По бокам – перила. Кровать была слишком большой. Или я – слишком маленькой.

И в этот момент память догнала меня. Самолёт. Падение. Конец.

Я попыталась позвать кого-нибудь – и не смогла. Из горла вырвались звуки. Громкие. Чужие. Не мои. Я попробовала снова – только крик. Я подняла руку, с трудом повернула голову и увидела пухлую детскую ладошку.

Меня накрыло осознание: я не могу говорить, не могу встать, не могу даже нормально плакать.

Я – младенец.

Меня накрыло ужасом. Не из-за боли – из-за того, что рядом его не было.

Где он? Где мой муж? Мы же должны были быть вместе. Всегда.

Я закричала снова – не от боли, а от страха. Если это новый мир… если это новая жизнь… Смогу ли я найти его здесь?

Глава вторая

О том, что плач далеко не универсальный язык, а опыт и знания не помогут заговорить, если ты в теле младенца

Дверь распахнулась. В комнату влетела женщина – не молодая, но и не старая, лет сорока, в домашнем платье, с собранными в пучок волосами и тревогой на лице.

– Тш-ш-ш, моя хорошая, я здесь, – сказала она и ловко подхватила меня на руки.

Моя хорошая. Интересно. Не «эта», не «она», не «опять». Уже неплохо.

Незнакомка прижала меня к себе уверенно, без суеты, как человек, который не боится плача ребенка и знает, что мир не рухнет от громкого звука. Я попыталась сказать ей, что мне страшно и что у меня болит живот.

Вышло только:

– А-а-а!

– Понятно, – протянула женщина. – У тебя опять колики.

Она помассировала мой животик, и я вдруг поняла: она меня понимает – не ту, что внутри, а ту, которая сейчас младенец.

Оказавшись у неё на руках, я наконец смогла рассмотреть комнату. Белые стены, мягкий свет, окно во всю стену, за которым виднелся аккуратный город с высокими домами, ровными линиями и зелёными крышами. Не Гоа. Даже не близко. Но и не ад, что уже радует.

– Ну что у нас? Животик? – пробормотала женщина. – Или просто скучно одной?

Скучно? Ох, если бы ты знала, как именно мне сейчас скучно.

Она положила меня на пеленальный стол, и я машинально попыталась сжаться, прикрыться. Тело, разумеется, меня не послушалось.

– Ой, какие мы серьёзные, – рассмеялась она. – С таким лицом обычно на совещаниях сидят.

Я уставилась на неё максимально, как мне показалось, выразительно.

– Ладно-ладно, – примирительно сказала она. – Я вижу. Вы у нас дама с характером.

Наконец-то она меня поняла.

Позже я узнала, что её зовут Аннет. Няня. Не «временная помощница», не «специалист по раннему развитию», а просто няня – слово, которое пока для меня оказалось самым тёплым во всём доме.

Она разговаривала со мной нормально. Не сюсюкала и не смотрела так, будто до первого слова я вообще никто. И, кажется, довольно быстро ей стало ясно: меня здесь не очень-то ждали.

Родители. Да. У меня снова были родители.

Мать зашла вечером. Сразу стало ясно, что сделала она это, потому что так было принято. Потому что «надо». Потому что где-то в её плотном графике стояла галочка: проведать дочь.

Ей было лет двадцать семь – тридцать. Красивая. Зелёные глаза, пышные вьющиеся рыже-каштановые волосы, нюдовый макияж, идеальная фигура и шикарно сидящий костюм практически из моего мира. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала о красивой и успешной жизни.

Она посмотрела на меня внимательно, без умиления или нежности. Как смотрят на вещь, которую уже видели – и которая не оправдала ожиданий.

– Всё в порядке? – спросила она у Аннет.

– Да, – ответила та. – Немного капризничала, но уже успокоилась.

Мать кивнула, подошла ближе, наклонилась надо мной.

– Привет, – сказала она. Без улыбки. Но и без раздражения.

Я подумала, что она не злая. Просто очень далеко отсюда.

– Почему она смотрит на меня таким странным взглядом? Она… нормальная? – спросила мать после паузы.

Извините? Я хотела возмутиться. Сильно. Категорически. С привлечением профсоюза младенцев с богатым внутренним миром, накопленным почти за век предыдущей жизни.

– Абсолютно, – спокойно ответила Аннет. – Здоровая девочка.

Девочка. Вот в этом и была проблема.

Мать чуть заметно вздохнула, поправила прядь волос.

– Хорошо. Я зайду завтра… если успею.

Она не соврала. Она действительно могла не успеть. Судя по разговорам взрослых, работа у неё была важная и отнимала почти всё время.

Когда она ушла, я осталась с няней и своими мыслями о том, что этот мир поразительно похож на тот, что я потеряла.

Отец. Его я увидела в выходные. Отец. Его я увидела в выходные. Невысокий, спортивный, с добрыми глазами и лёгким чувством юмора. По тому, как с ним разговаривали, было понятно: он тоже человек не последний.

Для него я была связующим элементом между ним и его женой. И немного игрушкой. Парень отцу был бы интереснее – это тоже чувствовалось без слов.

Этот дом, манеры, разговоры вполголоса, постоянная занятость взрослых – всё это было до боли знакомо.

Я вдруг поймала себя на странной мысли: если здесь всё так похоже… если судьбы любят повторяться… если миры ленивы и используют одни и те же шаблоны… Значит, возможно, повторится и самое главное.

Я не знала, кто я теперь. Не знала, кем стану. Но я точно знала, кого буду искать. И впервые с момента падения самолёта мне стало чуть-чуть не так страшно.

Глава третья

О том, что пять лет – отличный возраст, чтобы начать завоевывать этот мир

К пяти годам я наконец-то обрела тело, которое можно было считать рабочим. Я могла говорить. Родители уже считали мой характер невыносимым.

Аннет утверждала, что я «слишком серьёзная для своего возраста». Я считала, что она просто не видела, какими бывают по-настоящему несерьёзные пятилетние дети.

– Ты иногда смотришь так, будто знаешь что-то, чего мы все не знаем, – говорила она, застилая постель.

– Я знаю, где лежат вкусняшки, – честно отвечала я.

– Это многое объясняет, – соглашалась Аннет.

Она была моей постоянной. Все вокруг то исчезали, то возвращались, то меняли графики и настроения. Аннет просто была рядом. Именно она знала, что я люблю на обед, о чём лучше не говорить при маме, и сколько книг я успеваю проглотить за неделю.

Папа появлялся в моей жизни не часто, но я очень любила эти встречи.

– Ну что, красавица, – говорил он, подхватывая меня на руки. – Проверим, кто сегодня умнее: ты или я?

– Ты проиграешь, – предупреждала я.

– Вот это настрой, – радовался он.

Он смеялся легко, искренне. С ним было просто. Я была для него чем-то вроде приятного бонуса к жизни – не обязательным, но радующим. Иногда он смотрел на меня с любопытством, словно пытался понять, как именно у них с мамой получилась такая странная комбинация.

Мама… Мама всегда оставалась красивой, безупречной и будто немного вне моей жизни. Всегда безупречно одетая, всегда немного не здесь. Она очень расстраивалась, что я не была похожа на детей из журналов и удивлялась, откуда у нее взялся такой некрасивый ребенок. Ей даже наряжать меня было неинтересно.

К пяти годам я знала о мире достаточно. Год был тот же, календарь тот же. История здесь шла почти по знакомым рельсам: те же войны, те же кризисы, те же надежды – только с небольшим сдвигом, будто кто-то переписал детали, не трогая общий сюжет. Президент, ближний круг, второй эшелон власти – всё на своих местах. И моя семья тоже.

Слишком на своих. А если так – где-то здесь должен быть и он.

Я все время осторожно его искала. Мужчины на улицах, в кафе, в новостях. Высокие, низкие, седые, молодые. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к голосам, к смеху, к интонациям. Это было глупо. Я понимала. Но остановиться не могла.

Аннет не единожды ловила меня за наблюдениями.

– Ты кого-то ждёшь? – спросила она.

Я пожала плечами.

– Может быть.

В какой-то момент она перестала меня спрашивать. За это я любила её ещё сильнее.

Иногда по вечерам, когда дом затихал, я думала: а вдруг он появится здесь не сразу? А может ему сейчас тоже пять? Или сорок? Или он ещё даже не родился?

От этих мыслей всё ещё было тяжело, но они уже не выбивали почву из-под ног.

Однажды мы шли с Аннет по парку. Она рассказывала что-то про новый детский центр, а я – как всегда – смотрела по сторонам. И вдруг поймала себя на странном ощущении. Будто кто-то смотрит на меня в ответ.

Я обернулась. Ничего. Люди, дети, коляски.

– Аннет, – спросила я как можно более небрежно. – А ты веришь, что люди могут встречаться в разных жизнях?

Она задумалась.

– Верю, – сказала наконец. – Некоторые просто слишком упрямые, чтобы не найти друг друга снова.

Я кивнула. Она подтвердила мои мысли. И пока этого было достаточно.

Глава четвёртая

О том, что наследники появляются не вовремя, надежды любят маскарады, а фингал – весомый аргумент

Леон родился, когда мне было шесть. И про меня родители практически забыли. Ну как забыли, просто перестали замечать.

Во-первых, теперь в доме появился настоящий ребёнок, которого ждали. Во-вторых, стало окончательно ясно, что моя миссия выполнена. Я своё дело сделала – связала родителей, обеспечила продолжение рода и могла отойти в сторону, не мешая. В утешение мне подарили собаку, которую я назвала Филом. Фил считал, что он главный в доме, и в целом был прав.

Аннет никуда отходить не собиралась.

– Здорово, что вас теперь двое, – сказала она, глядя на нас так, будто получила повышение, а не дополнительную нагрузку. – Справимся легко.

Леон оказался очень спокойным. Он ел, спал и смотрел на мир с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, уверенных, что всё идёт по плану. Я наблюдала за ним с уважением и лёгкой завистью. Леон с самого начала был ребёнком, которого здесь ждали и любили без оговорок.

Мама заметно оживилась. Она стала чаще бывать дома, брала Леона на руки, улыбалась – искренне, без усилий. Отец светился. Теперь всё встало на свои места: наследник, мальчик, желанный ребёнок.

Мне было обидно, но я уже привыкла. К тому же у меня была цель: как можно раньше стать самостоятельной и найти его.

Я считала месяцы. Если здесь сохранилась разница в возрасте – а я всё ещё на это надеялась, – значит, он должен быть чуть-чуть старше меня. Всего на четыре месяца. Как и раньше.

Я уже в пелёнки писался, а тебя ещё на свете не было, – говорил он тогда с таким видом, будто это было его главным жизненным достижением.

Я рассматривала мальчиков, которые были старше меня на несколько месяцев. Не на год. Не на два. Именно на несколько. В детских центрах, во время официальных выходов, в гостях. Присматривалась, прислушивалась. Без фанатизма – но внимательно.

Родители решили устроить прием по случаю рождения наследника.

Суета. Официанты. Люди в дорогих костюмах. Улыбки, от которых уставали щёки. Министр – начальник отца – приехал с женой и двумя детьми.

Старшая дочь была подростком – красивая, холодная, сразу потерявшая к нам интерес. А вот младший сын…

Он был моего возраста. Симпатичный. Ухоженный. С идеальной стрижкой и таким выражением лица, будто весь мир обязан ему по умолчанию.

Я посмотрела на него внимательно. Он – на меня свысока.

– Это твоя собака? – спросил он, протягивая руку к Филу.

– Моя, – ответила я и тут же встала перед псом. – Не трогай.

– Почему? – удивился он. Видно было, что слово «нет» использовалось в его жизни редко.

– Потому что Фил не любит, когда его трогают чужие люди, – сказала я. Пес, кстати, был совершенно не против. Но это была моя собака, и мне не хотелось, чтобы этот неприятный тип её трогал.

Он усмехнулся и всё равно потянулся. Я наступила ему на ногу. Он дёрнулся. Фил гавкнул. Он поднял руку. Я успела ударить первой.

Шишка стала наливаться прямо на глазах.

– Она сумасшедшая! – прошипел он, глядя на меня.

– Он сам начал, – спокойно сказала я.

Аннет прикрыла глаза. Отец побледнел. Министр нахмурился. Его жена схватила парня и с кудахтаньем куда-то потащила.

Для меня вердикт был быстрым и однозначным. Меня наказали.

Родители с Леоном уехали в давно запланированный отпуск на море, а меня оставили дома. С Аннет.

– Ты не жалеешь? – спросила она вечером, когда дом опустел.

Я подумала.

– Жалею, – ответила я. – Обидно, что не взяли на море, а этот парень – точно не он.

Аннет внимательно посмотрела на меня.

– Ты уверена?

– Думаю, да.

Но надежда никуда не делась. Потому что, если я ещё ищу, значит, он где-то есть. А это, как ни странно, тоже форма утешения.

Глава пятая

О том, что старые антипатии не исчезают, магия выбирает характер, а некоторые люди бесят ещё до того, как откроют рот

В школе меня звали по-разному.

Учителя – Бертина.

Парни – Берт.

Девочки – Бетти, но только если хотели подколоть.

Я предпочитала второй вариант.

Школа в столице была образцовой, престижной и насквозь пропитанной ожиданиями. Здесь учили магии в целом – без деления, без специализаций, будто стараясь сделать из всех одинаково удобных взрослых. Мне это не очень нравилось. Удобной я не была никогда.

Городские школьные соревнования начались рано утром. Холод бодрил, трава блестела инеем, а я чувствовала знакомое предвкушение – то самое, которое приходит, когда тело знает, что сейчас будет делать то, что оно любит и для чего было создано.

– Берт, ты первая, – сказал тренер.

– Как скажете, – ответила я и поправила шнурки.

Бежала как обычно. Не из желания победить, хотя оно присутствовало, и не ради школы – просто бег был честным. Ты либо можешь, либо нет. Финишировала, как всегда, первой.

Тренер и команда радовались. Кто-то хлопал по плечу, кто-то что-то кричал. Я восстановила дыхание и только потом заметила его.

Юрэн стоял в стороне, скрестив руки. В такой же школьной форме, как у всех, и с тем же выражением лица, которое было у него всегда – внимательным и чуть раздражающим. Он смотрел на меня не с восхищением и не с завистью. Скорее так, будто делал выводы.

Меня это мгновенно взбесило.

С того самого приёма у родителей, когда нам было по пять, и я поставила ему фингал, мы почти не общались. Но несмотря на прошедшие десять лет, я узнала его сразу. Некоторые лица просто не стираются из памяти, особенно если когда-то очень не понравились.

После обеда весь поток писал в общем зале проверочную по теории магии. Расчёты потоков, схемы, логика. Моё.

Я решала быстро, уверенно. Цифры и формулы складывались сами, красиво, как правильно подобранные слова. Я уже дописывала последнее решение, когда почувствовала движение за спиной.

– Покажи решение, – сказал Юрэн тихо.

Не попросил. Потребовал. Придвинувшись слишком близко.

Я закрыла тетрадь и даже не повернулась.

– Нет.

– Серьёзно? – в его голосе мелькнуло удивление. – Тебе жалко?

Я повернулась медленно.

– Да.

Он смотрел на меня внимательно, с лёгким прищуром. Давления не было, но ощущение чужой силы – неосознанной, сырой – я уловила. Он явно привык, что люди и обстоятельства под него подстраиваются.

Я позволила своей магии жизни слегка приподняться – совсем чуть-чуть. Не удар, не вызов. Напоминание: я тоже здесь.

Юрэн моргнул.

– Ты странная, – сказал он.

– А у тебя плохо с логикой и памятью, – ответила я.

Он усмехнулся.

– Проверим.

Проверили. Он получил на балл ниже. Но и мне снизили оценку за болтовню.

После занятий он догнал меня в коридоре.

– Ты могла помочь, – сказал он.

– Ты мог попросить, – ответила я.

– Я не привык.

– А я не обязана.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он кивнул – коротко, будто поставил галочку.

– Понял.

После этого случая мы начали избегать друг друга. Садились подальше. Не пересекались взглядами. Не разговаривали без необходимости.

Я его бесила. Он раздражал меня. И, пожалуй, в этом было странное облегчение: враг обозначен, граница проведена.

Когда вечером я рассказывала Аннет про соревнования, она вдруг спросила:

– Этот мальчик… он тебе нравится?

Я даже фыркнула.

– Нет. Он меня бесит.

Аннет улыбнулась так, будто услышала не совсем то, что я сказала.

Глава шестая

О том, что иногда судьба почти угадывает, но ошибается в деталях, а предательство может выглядеть как улыбка

Диманус появился в моей жизни не сразу. Такие, как он, не появляются внезапно. В какой-то момент просто ловишь себя на мысли, что он уже давно рядом.

Он учился в параллельном классе. Боевой маг – это было видно сразу: осанка, движения, привычка держать дистанцию так, будто пространство – его рабочий инструмент. Высокий, светловолосый, с улыбкой, от которой у девчонок начинались перебои с дыханием. Он смеялся легко, говорил мягко и смотрел внимательно, не прижимая, не давя.

Сын школьной технички. Это я узнала не сразу. И, если честно, мне было всё равно.

– Берт, – сказал он как-то после уроков, – ты же бегаешь за школу?

– Бегаю.

– Нам на полосе препятствий не хватает человека, нужен выносливый и быстрый. Поможешь?

Он не требовал – просил. Не так, как Юрэн. И это подкупало.

Мы начали общаться. Он был приятным, спокойным и очень лёгким в общении. С ним можно было смеяться, не объясняя почему. Он умел слушать – по-настоящему, не из вежливости. Иногда смотрел так, что у меня по спине пробегали мурашки, и от этого ощущения внутри что-то странно замирало.

Я ловила себя на том, что сравниваю. Манеру наклонять голову. Паузы перед ответом. Улыбку – спокойную, уверенную, будто он точно знает, кто он и чего стоит.

Меня это цепляло и притягивало.

– Ты слишком несерьёзная, – говорил он.

– А ты слишком нравишься всем подряд, – отвечала я.

– Это не преступление.

– Пока нет.

Он смеялся.

Рядом с Диманусом Юрэн будто выцвел и перестал меня занимать. Исчез. Не буквально – он всё ещё учился с нами, всё ещё смотрел так, будто считывает параметры мира, – но мы не пересекались. Будто молча договорились: держаться подальше и не лезть друг к другу.

Подготовка к школьным соревнованиям шла тяжело. Полоса препятствий была сложной, особенно для младших. Несколько ребят из нашей команды откровенно не тянули.

– Надо посмотреть трассу заранее, – сказал Диманус однажды вечером. – Понять, где сложнее, и расписать технологию преодоления сложных участков для самых слабых.

– Ночью?

– А когда ещё?

Я колебалась.

Это было неправильно. Во-первых, нечестно. Во-вторых – прямое нарушение школьных правил. Но мысль была хорошей. И – что уж там – мне хотелось, чтобы поддержать команду.

Мы пошли втроём – я, Диманус и Кайр.

Кайр был невысоким, жилистым и молчаливым. Он, как и мы, собирался поступать в столичную академию на боевого мага. Среди ребят он был не самым сильным, зато выносливым и цепким. Таких редко замечают, но именно они потом оказываются рядом в самые тяжёлые моменты. Он не любил болтать, только кивал и делал ровно то, что нужно.

Подготовка шла быстро. Я показывала слабые места трассы, Диманус предлагал, как обойти сложные участки, Кайр молча проверял – можно ли повторить это без магии. Мы работали слаженно. Почти как команда.

И вдруг поняли, что не одни.

– Что вы здесь делаете? – спросил дежурный преподаватель, светя фонарём прямо в лицо.

Я уже открыла рот, чтобы взять вину на себя, когда Диманус сказал:

– Это она.

– В смысле? – уточнил преподаватель.

– Идея была её. Мы просто согласились.

Кайр дернулся. Заметно. Он сделал шаг вперёд.

– Нет, – сказал он. Голос у него был негромкий, но ровный. – Это неправда.

Преподаватель посмотрел на него с удивлением.

– Объясни.

– Идея была Димануса, – сказал Кайр. – Он предложил посмотреть трассу ночью. Бертина сначала отказывалась. Я повернулась к Кайру, но он не смотрел на меня – только на преподавателей. Так, будто знал: если сейчас отвести взгляд, всё пойдёт не так.

Повисла пауза.

– Это правда? – спросили Димануса.

Он помедлил. Совсем немного.

И улыбнулся – своей мягкой, удобной улыбкой.

– Всё было не совсем так, – сказал он.

Этого оказалось достаточно.

Мир не рухнул. Он просто… отъехал в сторону.

Я посмотрела на него. Он не отвёл взгляд. Улыбка исчезла, но осталась мягкость. Даже сожаление – аккуратное, почти убедительное.

Меня наказали. Серьёзно. Показательно. Лишили участия в соревнованиях. Вызвали родителей.

Аннет молчала – и это было хуже всего.

Димануса не наказали.

Он был «вовлечён». «Поддался». «Не разобрался».

На следующий день он подошёл ко мне сам.

– Берт…

– Не называй меня так.

– Я не мог иначе, – сказал он тихо. – Понимаешь? Моя мать… Она всего лишь техничка. Наказание сильно испортило бы моё будущее. А тебя… тебя не отчислят, и ты – сильная. Ты справишься.

Я смотрела на него и вдруг поняла – очень ясно, без боли, без истерики.

Он – не он.

Мой муж никогда бы так не сделал. Он мог ошибиться. Мог промолчать. Мог уйти.

Но предательство… нет.

– Всё в порядке, – сказала я. – Я поняла.

И это было правдой.

С тех пор я с ним здоровалась. Иногда даже улыбалась. Но внутри он исчез – тихо, без скандалов, без выяснений. Будто его никогда и не было.

Когда вечером Аннет спросила:

– Ты расстроена?

Я покачала головой.

– Нет. Я просто больше не ищу его там, где его нет.

Она кивнула. Как человек, который понимает больше, чем говорит.

Глава седьмая

О том, что подача документов тоже может быть весёлой