Кровный омут

– Мы все – его рабы, мы должны ему подчиняться… – Она закрыла глаза и втянула носом комнатный душноватый воздух. – Как же я его ненавижу… не-на-ви-жу. Убила бы, если бы могла.

– Ты что такое говоришь-то? – Я ее не узнавала. Никогда не думала, что в ней может быть столько злости.

– Он делает из Женька марионетку, куклу! Разве ты не видишь, что тот боится его?!

Я растерялась:

– Да брось! Он, конечно, уважает отца, но чтобы бояться… Это вряд ли…

– И ты боишься! Пятерки вон таскаешь! И тренируешься на износ!

– Тренируюсь я для себя, Тонь, сама в сборную хочу, – вот уж не думала, что придется перед сестрой оправдываться, – и папа тут ни при чем. Что с тобой вообще происходит? Какая муха тебя укусила?

– Цеце, – огрызнулась Тоня.

Послышался дверной звонок.

Я посмотрела на наручные часы:

– Интересно, кто это?

– Папин дружбан Петр, – передразнила Тоня, – пришел вбивать Жеке в башку гранит науки.

Размашистые шаги брата по коридору, щелчок замка в прихожей.

– Я ключи дома забыла, – сказала мама. – Как дела? – и позвала: – Тонь, ты дома?

Сестра вышла в прихожую.

– Я договорилась насчет тебя, – улыбалась мама, не замечая, какими удрученными были наши лица.

– Договорилась? – Сестра подняла бровь.

В небольшой прихожей, оклеенной салатовыми обоями в мелкую полоску, все не помещались, поэтому брат сделал пару шагов назад, отходя в комнату, а я осталась стоять в узком коридоре. Отец выглядывал из кухни.

Мама всех оглядела:

– Что-то случилось?

– Так о чем ты договорилась? – спросил папа.

– Антонину берут вожатой в лагерь. – Мама посмотрела на сестру и перевела взгляд на отца, как бы спрашивая: «Все в порядке?»

– А разве я просила? – удивилась Тоня.

– Поедешь, – холодно сказал отец, – не все же тебе бездельничать! Каждый будет заниматься делом!

– Да с какой такой радости?! – начала было сестра и взглянула на брата.

Он стоял немного в глубине комнаты и был виден только мне, Тоне и в профиль – маме. Понимая, что находится вне зоны досягаемости отцовского взгляда, Женька жалобно свел брови и, не отрывая глаз от сестры, прошептал одними губами:

– Пожалуйста, не спорь. Прошу тебя.

В его глазах читались мольба и отчаяние. И от этого напрягалась спина и лопатки каменели – что? Почему?

Тоня открыла было рот, чтобы возразить, но, увидев выражение Жекиного лица, сникла:

– Конечно, я поеду, мама. Спасибо, что договорилась. Когда смена начинается?

– Пятого августа, – похоже, мама не заметила этого немого разговора и просто была рада тому, что сестра не стала возражать, – как раз успеешь все закончить, досдать хвосты.

– Вот и отлично! – подытожил отец, выступая из кухни и с каменным лицом глядя на брата и сестру: – Никто не будет болтаться без дела. Софья на сборах, Евгений после поступления – со мной в лаборатории. И тебе, – он указал пальцем на сестру, – хоть какое-то дело нашлось.

Нелепо и странно, но я почему-то обиделась, глядя на Тоню с Жекой. Они… будто бы были заодно. Как два солдата против одного врага. Их что-то объединяло. Ненависть к отцу? Общая боль? Я вдруг почувствовала себя совсем чужой, не вписывающейся в крохотный кружок, состоящий из них двоих. И невольно хотелось «объединиться» с отцом и сказать, как и он: «Да-да. Нечего сидеть без дела!» Я посмотрела на маму и подумала: «Она что, ничего не видит и не понимает?»

– Ну, что все застыли? – Мама обвела нас веселым взглядом. – Все же так удачно решилось!

– Мне пора на тренировку, – не хотелось оставаться дома.

– Я заниматься, – брат быстро стрельнул глазами на Тоню.

– Пойду пройдусь, – буркнула она, опустив голову, не глядя ни на кого.

– И прекрасно! – холодно улыбнулся отец.

Я развернулась и быстро пошла собираться – мне хотелось поскорее сбежать из этой чертовой квартиры, которая вдруг напомнила мне тесную птичью клетку с проклеванным дном, которую мы выбросили на помойку, когда наш старый попугай Кешка тихо умер в ней от старости два года назад.

На тренировку – там была свобода. И воздух, и будущее. Что-то взрослое и реальное. И собственный клинок – продолжение тебя, твоя тень и защита. Там все было таким простым и настоящим. Сейчасным. Время в решающую секунду растягивалось словно резина, и победа зависела только от того, как быстро ты сможешь уловить эти крохи секунд, растянуть и наполнить собой. Тело слушалось мгновенно – все зависело от тебя. Чистая магия. Не то что тут – труха и пыль.

Впереди плыл и плавился июль, солнце поджаривало до ржавых пропалин скелеты жестяных крыш, дни давали стрекача, мелькали мимо. Тренировки, тренировки, тренировки… Я видела, как Вадим Петрович стал смотреть на меня – более заинтересованно, внимательно, критично. И стал ставить в спарринги со старшими и самыми сильными.

«Давай-давай, Решетникова, глядишь, и выйдет из тебя толк!»

Он говорил, что активно ведутся разговоры о том, что на Олимпиаде в Атланте введут женскую рапиру. Поэтому нам нужно быть готовыми. Этим летом в Барселону поехали только наши девчонки-шпажистки. И парни разнооружейники – рапира, шпага и сабля, но на следующую Олимпиаду…

«Готовься к Атланте, Решетникова, тебе будет двадцать три – самый возраст!» – говорил Петрович, глядя мне в глаза, и от этих слов внутри словно вырастали крылья. От уколов горело тело и появлялись синяки, но мне было наплевать, и я выматывалась на тренировках едва ли не до потери сознания.

Белые ночи укатились, июль перелистнул календарь середины года и поехал дальше.

Я снова шла по Мойке из родного института – летом после сессий он становился почти пустым. Оставались только те, у кого, как у меня, был допуск в спецзалы, ну и набивалась зеленая абитура.

Домой идти не хотелось. Жека съездил один в Москву, прошел все медицинские тесты, вернулся и снова не отрывался от книг. Отец с ним занимался еще усиленнее. Дома становилось совсем невыносимо – казалось, в воздухе тяжело повисли странная безысходность и тоска.

– Ну нельзя же быть такой бестолочью, Евгений, – говорил он, глядя на брата с недовольно-презрительной гримасой. – Не тупи, это же простые вещи. Еще три задачи. Логика, сын, ло-ги-ка! Просто включи мозги!

Женек сидел в отцовском закутке в гостиной на неудобной табуретке с напряженной спиной и безотчетно мял переносицу указательным и большим пальцами, а отец стоял, нависая над ним.

– Пап… – брат поднял глаза, пытаясь оправдаться, – я решаю задачи седьмой час, наверное, просто слегка запутался.

– Запутался? – усмехнулся отец. – Седьмой?

Он скрестил руки и стал пристально смотреть на брата, пока тот не съежился, вдавив голову в плечи:

– Прости, я сам не понял, что сказал.

– Вот именно, – холодно отчеканил отец, – Иди на кухню, выпей чай с сахаром, подкинь мозгам немного дров и приходи, продолжай. У тебя десять минут. А потом немецкий, некогда отлынивать. Сколько слов ты сегодня выучил?

– Двадцать, – отчеканил Жека.

– Всего-то?

Когда Жека вышел, я спросила у отца:

– Чего ты с ним так строго-то, а? Может, хватит ему уже… Он же мучается…

– Ты ничего не знаешь и не понимаешь. – Отец посмотрел на меня угрюмо. – Ты женщина, существо эмоциональное и нестабильное. Не пытайся сделать из брата нечто подобное. Он – отличник, мужчина, а значит, должен обладать волей. И стремлением. И силой. Характер закаляется в боях, а у него, – он кивнул на дверь, – какие бои? Смех один!

– А у тебя, – мне хотелось продолжить разговор, – разве у тебя были бои?

Отец чуть вскинул бровь:

– Бои? Ты смотри, верно подмечено! Буквально я, конечно, не воевал, если ты об этом, но отец бил и меня и брата за малейшую провинность. Мы дома по струнке ходили. И таких вопросов задавать не то что не смели – даже и не думали. Бои… вот тебе и бои. Я в пятнадцать лет уже работать пошел. И учился на вечернем, чтобы школу окончить, и в институт поступал сам, без всяких репетиторов, тушенку на книги выменивал. А ты говоришь, не было боев. Были, еще какие, Софья, еще какие! Так что не потакай брату, как сестра твоя полоумная, которая все мечтает из него своего персонального сыночка сделать. Он мужчина. Ему решения в жизни принимать серьезные придется. И, надеюсь, за многих людей тоже, если сможет стать лидером, а не размазней. А для этого нужны знания. И характер. Поняла?

Я молчала.

Не то чтобы я была с ним совсем не согласна, просто… это же Женек, мой младший братишка.

– Софья?

– Да, пап, наверное, ты прав, все равно мне кажется, что ему… – я кивнула на дверь, – не очень хорошо.

Отец пожал плечами:

– Тяжело в учении – легко в бою. Ты ведь сама знаешь, ты же боец.

– Знаю.

Я действительно знала.

Ровно через десять минут в дверях появился брат с совершенно бесстрастным лицом, готовый к решению новой порции задач, и снова сел на неудобный табурет, ссутулившись.

– Мама, мама… – кричала Тонька, – ты что, НЕ видишь?! Ты сле-па-я?

Я только вошла в дом после вечерней тренировки, ощущая, как ноет правый бок от сильного укола Савиной, и стараясь не обращать на это внимания.

Ни Жеки, ни папы дома не было: они ушли на очередное заседание отцовской лаборатории. В последнее время отец часто таскал его с собой – дескать, там разрешали, а Женьке полезно. Мама с Тоней были на кухне.

– Он же издевается над ним! – продолжала Тоня, не замечая, что я стою в дверях. – Он же просто издевается над Жекой, мам! Ну хватит закрывать на это глаза, невозможно уже!

– Прекрати! – прикрикнула мама. – Перестань, слышишь! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь ничего! Отец пытается сделать из него мужчину. Настоящего мужчину.

– Эй, я дома! – Я попыталась обратить на себя внимание. – О чем речь?

– Отвали! – гаркнула сестра. – Иди вон палкой своей маши, курица слепая, ничего не видишь и ничего тебе не надо!

– Тонь, ты чего? – опешила я, совершенно не ожидая от нее такого едкого тона.

– Перестань, – снова сказала мама, – и не разговаривай так с сестрой! Да что с тобой вообще такое творится?! Тебя как подменили!

– Это с вами что творится? – Тоня обвела всех глазами. – Отец постоянно издевается над твоим, – она чуть не ткнула маму в грудь пальцем, – сыном и над твоим, – она указала на меня, – братом, а вы рты позакрывали и молчите в тряпочку. Как будто ничего не происходит! Он же нормальный парень, ему восемнадцать лет, а он даже на улицу не выходит – сидит, не отрывая башки от тетрадок. Это что, нормально?

– Он же к поступлению готовится, – резонно возразила мама, – в один из самых престижных вузов Европы!

– Так что ему теперь, не жить вообще? – Тоня уставила руки в бока. – Жизнь, между прочим, состоит не только из учебы…

– Все, хватит! – Мама выставила вперед руку. – Хватит! Тебе заняться нечем? Пока ты живешь в этом доме, ешь здесь и спишь, ты будешь подчиняться правилам. Уважать отца и меня!

– Бред! – сестра всплеснула руками. – Просто бред сивой кобылы! Ненавижу вас обоих, слышишь?! – в отчаянии говорила она. – Ненавижу!

– Тонь… – Я оторопела. Никогда я не слышала от нее таких слов и не думала, что она способна бросить их маме в лицо.

– Ты пожалеешь об этом, сильно пожалеешь, – спокойно и с грустью сказала мама. – Уходи. Иди, куда хочешь, видеть тебя не хочу.

Тоня посмотрела на меня, столбом стоящую в дверях:

– Кукла безвольная!

И, оттолкнув меня, прошла мимо.

Той же ночью я проснулась и, собравшись в туалет, услышала шепот Жеки. Бросила взгляд на Тонькину кровать – никого.

Я аккуратно встала и неслышно подошла к шкафу, служившему перегородкой между нашими полукомнатами. Затаила дыхание, прислушалась.

– Жека, поехали со мной, – прошептала сестра, – я переведусь в Новосибирск. Я узнавала, это возможно и несложно устроить. Поехали. Там будет хорошо, я обещаю.

– Нет, Тонь, нет, – в ответ прошептал брат. – Я не могу.

– С чего вдруг? Ну с чего? – Тонька повысила голос.

– Тише, тише ты! – прошипел на нее Жека. – Я не могу, просто не могу. Это убьет отца, он на меня рассчитывает.

– Чертов зомби. – Ее шепот был не громкий, но злобный и отчетливый. – Он из тебя сделал робота, Жека. Господи боже мой…

– Тонь, ну… – Его голос потеплел. – Да не зомби я. Да и что мне делать – где? В Новосибирске? Ты серьезно?

– Абсолютно, – послышались резковатые нотки. – А что? Нормальный город. Ничуть не хуже Ленинграда. И уж точно подальше… – пауза, – от этих двоих. Поехали! Жить там будешь, Жека, жи-и-и-ить! Нормальной человеческой жизнью, а не сидеть за уравнениями. Ты ведь этого на самом деле не хочешь.

– Хочу, – быстро ответил брат.

– Нет, не хочешь! – Тонькин голос снова стал громче. – Я же знаю. Я помню, как ты в детстве хотел рисовать машинки и играть в хоккей, помнишь?

– Всем мальчикам нравятся машинки и хоккей, – спокойно сказал Женек, – но я уже взрослый мужчина и должен…

– Не могу это слышать! Не могу больше эту хрень слушать! Сколько можно? Если ты «взрослый мужчина», то что, перестал быть живым? Тебе нельзя хотеть чего-то своего?

– Нет, – ответил Жека, – но важно исполнять свой долг, а не следовать низменным желаниям, которые делают тебя слабым и беспо…

– Господи, какой беспросветный бред! Да, здорово он тебе мозги прокачал. Неужели ты и правда поступишь в Мюнхен, в этот физтех и умотаешь? Ты же не хочешь туда, Жек…

– У меня нет выбора, – еще тише, почти неслышно, сказал он. – Просто нет, Тонь. Это единственный выход, пойми. Может быть, когда я пройду это испытание, если пройду…

– Ладно, все. Все. Не могу же я тебя упаковать в чемодан и увезти. Хотя я бы это сделала, поверь.

– Все будет хорошо, – он попытался ее утешить. – Не волнуйся, я выдержу.

– Зачем он таскает тебя в лабораторию? – жестко спросила Тоня. – Что вы там делаете? И что это за тетрадь, в которую ты пишешь невидимыми чернилами?

«Тетрадь пустоты», вспомнилось мне. Я все еще стояла возле шкафа, забыв о том, что встала для того, чтобы пойти в туалет.

– Ерунда, – быстрый шепот брата.

– Это он тебе приказал? Это он…

– Никто ничего не приказывал. Успокойся. Это я сам! Сам. Моя инициатива. И вообще, не нужно об этом говорить, я не собирался никому показывать.

– В такой маленькой и густонаселенной квартире сложно что-то утаить.

Они оба замолчали. Потом снова заговорила Тоня:

– Я боюсь за тебя. Реально боюсь за тебя, братик.

Жека чуть усмехнулся:

– Братик… в последний раз ты меня так называла, когда я был маленьким. Я уже…

– «Взрослый мужчина», да-да, я помню. Я просто очень тебя люблю. И хочу, чтобы тебе было хорошо. А папаша наш – псих с непонятными идеями в голове. Имей это в виду.

– Брось, все будет хорошо.

– Не поступай туда, не поступай, Жень!

– Я очень надеюсь поступить, потому что в противном случае будет хуже. Намного хуже. Даже представить страшно, насколько. Он мой отец, и я должен. Правда, я переживаю за Соньку – если я поступлю, то уеду в Мюнхен, а ты… и правда в Новосибирск?

– Правда, дело почти решенное. Только не смей говорить ни отцу, ни матери, слышишь? Пока нет подтверждения. А потом я даже спрашивать не буду, просто соберу шмотки и свалю. А что они мне сделают? Ну не прикуют же наручниками к батарее. Хотя… с них станется. Все равно уеду. Не могу я тут больше.

– Сонька одна останется, – тихо сказал Жека.

Стоя за шкафом, я сглотнула – во рту вдруг пересохло.

– Не пропадет, – Тонин голос был беззаботно-беспечным, – тем более, она у нас отцовская любимица – «у Софьи стальной характер, будущая чемпионка, Софья то, Софья сё», уже тошнит, честное слово.

– Да брось, ну что ж ты так, – укоризненно сказал брат. – Она хорошая. И любит нас.

– Я и не спорю, – сказала Тоня спокойнее, – просто констатирую факт: Сонька не пропадет. Да она и не живет дома почти – так, только ночует, в обнимку со своей рапирой. Же-е-ек, ну подумай еще, может, все-таки Новосибирск? Ведь это реальная свобода! Совсем другая жизнь начнется.

– Я не могу предать отца, – упрямо ответил он.

– Дурак!

– Тонь!

– Дурак и есть!

– Пошли спать, а? – В его голосе послышалась усталость. – Завтра рано вставать.

– Ты когда едешь? – Сестра перескочила на другую тему.

– Послезавтра.

– И сразу экзамен?

– На следующий день.

– Ладно, маленький Вжик, кажется, Дейл тебе больше не нужен, – с грустью сказала Тоня. – Не дай ему сломать тебя, Жек. Хотя, кажется, он уже…

– Ты мне всегда нужна, Тонь, – говорил он щемяще-тепло, – и всегда будешь нужна. Даже если будешь в далеком Новосибирске.

И мне стало так грустно. Мне он такого никогда не говорил, да и она тоже. Потому что слишком ревновала меня к отцу? Или к маме? Хотя всегда казалось, что со мной отец был таким же строгим, как и с ними, а мама – такой же отстраненной.

– Ладно, давай спать. Спокойной ночи, Жек.

– Ага. Спокойной ночи, – сказал он сонно.

Я услышала легкий шорох, мгновенно отлепилась от шкафа и, сделав пару шагов, легла в кровать. Сердце колотилось под ребрами, я замерла и услышала, как Тоня ворочается в своей постели, укладываясь. Через несколько минут ее дыхание стало ровным. Я подождала еще минут десять для верности и направилась в туалет. Проходя Жекину комнату, я приостановилась и посмотрела на брата – он дрых без задних ног.

Когда Женька улетал в далекий и таинственный Мюнхен, отец запретил нам его провожать и поехал с ним в аэропорт один.

Я думала, что у них с Тоней будет очередная серьезная ссора, но сестра только коротко кивнула и уселась за свой стол, уткнувшись в книгу. Мы все знали, что часть денег на билет до Германии отцу предоставила его лаборатория, и теперь все – и эта чертова лаборатория в том числе – ожидали от Женька поступления.

Мы с братом неловко обнялись, и я шепнула ему на ухо:

– Я тоже тебя очень люблю, маленький Вжик. Чип всегда с тобой.

Он посмотрел на меня немного удивленно. Затем радостно улыбнулся:

– И я тебя.

– Все, все, хватит этих телячьих нежностей.

Мама выдала брату «сухой паек», отец взял его рюкзак, а Жека подхватил большую сумку:

– Буду звонить по возможности.

– Обязательно звони, – мама чуть приобняла его за плечи, покосившись на отца, – сразу, как будет что-то известно.

– Хорошо, мама, – деревянненько откликнулся он.

– Пока, – кисло скривилась Тоня, стоя по-одаль.

– Пока. – Он старался на нее не смотреть.

Как только Жека ей ответил, она тут же ушла в свою комнату.

Папа открыл входную дверь:

– Ладно, все, ни к чему долгие проводы, вперед!

Брат поправил на плече тяжелую сумку, обернулся на нас с мамой:

– Я позвоню.

Дверь за ним закрылась. Я слышала, как загудел лифт, открылись двери на нашем этаже, закрылись и лифт поехал вниз.

Мы с мамой еще немного постояли в прихожей, а затем молча разошлись.

Дом погрузился в ожидание.

Женьку предстояло сдать несколько предметов на немецком, в том числе сам язык.

Он звонил редко и кратко. Я видела, как мается Тоня: она стала угловатой и молчаливой, слегка ссутулилась. Домой приходила как можно позже, а уходила довольно рано – впрочем, как и я. Поэтому виделись мы редко и перекидывались от силы парой слов.

Но вот наконец усталый жаркий июль закончился и брат вернулся – похудевший и замученный, но с победой! Он таки поступил в этот невозможный вуз, взяв какой-то грант. Теперь ему предстояло обучаться почти бесплатно. Остальное оплачивала отцовская лаборатория.

Все наконец-то выдохнули. И Тоня, и я повеселели. Повеселела даже мама и стала называть Женька молодцом-огурцом, готовить по возможности всякие вкусности.

Глава 3

Первого августа вечер стучал по клавишам крыш дробным дождиком, все провожающие ютились под зонтами, сбиваясь плотными стайками. Поезд уходил в восемь вечера.

Провожать меня пришли все, кроме мамы. Даже отец отпросился из своего видеопроката.

Я уезжала на месяц вместе с командой и тренером на нашу базу «Спорт-Юг» в Сочи, а Тонька с Женьком через пару дней отчаливали в лагерь на Ладожском озере под Петербургом.

Это была какая-то мистика, но и Тонька, и Жека ехали вместе.

Неожиданно отцовская лаборатория закрылась на весь месяц, и брату там было делать нечего. Работа вожатым – все-таки настоящая работа, а халявная кормежка плюс природа – почти отдых, за который еще и платят деньги. Небольшие, но все-таки.

Поэтому отец нехотя согласился – доводы были резонные.

К тому же сумасшедшее напряжение последнего года, полностью посвященное подготовке к физтеху, наконец закончилось. И закончилось именно так, как мечтал отец – его сын стал частью элиты элит. Хотя я время от времени вспоминала их с мамой ночной разговор: кто именно хотел Жекиного поступления – тот еще вопрос. И при чем тут его группа крови?

Тоня ничего не объявляла о Новосибирске – наверное, этот план провалился. Если честно, я не думала, что она была настроена всерьез. Так, досужие разговоры.

Мне было жалко, что брат уедет, но в то же время радостно. Может быть, дома атмосфера как-то потеплеет, а то ужасно надоело это постоянное напряжение. И так время, мягко говоря, неспокойное, неопределенное. И если в прошлом году мы еще ездили на сборы при полном финансировании Госкомспорта, то в этом часть оплачивали сами спортсмены, точнее, их родители. Те, кто мог, конечно. А могли не все. Мои выкрутились и оплатили, и я была им за это бесконечно благодарна.

Мы стояли на перроне. Дождь капал с округлых крыш на рельсы, которые влажно поблескивали в вечерней полутьме.

Спортсмены загружались в вагоны. С нами ехала мужская команда, все вперемешку – шпажисты, саблисты.

– Ты звони, не пропадай там совсем, – отец, смущаясь, смотрел исподлобья. – Ну и тренируйся хорошо.

– Обязательно, пап, – мне уже не терпелось оказаться в поезде и под стук колес болтать с подругами по оружию или валяться на верхней полке, уткнувшись носом в книгу.

– До отправления десять минут, – послышалось рядом, и я глянула на часы.

– Ладно, мелюзга, – Тонька легонько щелкнула меня по носу, – наш олимпийский резерв, надежда и опора. Смотри там, порви всех на лоскуты!

Я усмехнулась:

– Еще как порву, не сомневайся. Вы тоже с братцем, – я кивнула Жеке, – отдохните там нормально. Ну и детей ваших отрядных не угробьте.

– Не волнуйся, – улыбнулся он, – мы с Тонькой, – он глянул на сестру, – банда, ты же знаешь!

– Банда! – Я тоже улыбнулась. – Я бы с вами с удовольствием поехала!

– Ну так давай, – засмеявшись, сказал брат, – будешь у нас физруком.

– Это если со сборной не выгорит, – я снова посмотрела на часы. Мы так могли болтать бесконечно.

– Выгорит, выгорит, – Жека подошел ближе и положил мне руку на плечо. – У меня получилось, и у тебя получится. Решетниковы – сила!

Хоть мы и стояли в сторонке, вокруг нас все равно сновали люди. Какой-то парень, бежавший мимо, нес в руках головокружительно пахнущий кулек с жирными пирожками и кричал: «Володька, я тут, тут!» Тоня сделала шаг в сторону, пропуская его, и встала рядом с Женьком.

Оказывается, они были почти одного роста – Жека всего на пару сантиметров выше. Тонька – длиннорукая-длинноногая, с медной кудрявой копной, с которой она вечно мучилась. Брат – коренастый, широкоплечий. У сестры карие глаза, а у Жеки, как у меня и отца, – серо-голубые. Они вроде бы очень разные, но в то же время между ними чувствовалась неуловимая общность очень близких людей. И снова я ощутила себя такой одинокой – лишней среди них.

– Ладно, народ, мне пора, – я по очереди обнялась со всеми.

Жека подхватил мою объемную сумку, я взяла чехол с рапирой, и мы вошли в вагон.

Место оказалось аккурат в середине вагона, верхняя полка – вот и отлично. Брат закинул сумку наверх:

– Все, я пошел?

– Береги себя, пожалуйста, маленький Вжик, – я обняла его крепко. – Отдохните там как следует.

– Провожающие, просьба выйти из вагонов, – послышался гнусавый голос полноватой проводницы, которая поглядывала на нас с интересом. Вероятно, думала, что Жека мой парень. – Уважаемые отъезжающие, приготовьте для проверки свои проездные документы.

– Ладно, отъезжающая, пока.

– Пока, – я кивнула ему, а затем помахала рукой, глядя, как он отдаляется по узкому плацкартному проходу.

В вагоне было светло и тепло, я смотрела в окно: отец, Тоня и брат остались по ту сторону грязноватого стекла. Мама не пошла – она никогда не ходила никого провожать, говорила: «Долгие проводы – лишние слезы».

Состав передернулся всем туловом и снова замер.

Я махала им руками, а они махали мне в ответ.

А когда поезд неспешно тронулся, мягко отплывая от платформы, их фигурки постепенно стали меньше и наконец провалились в вечернюю затуманенную хмарь. Я уткнулась лбом в стекло, за которым мелькали сначала знакомые улицы, потом незнакомые – и вот наконец окраина Петербурга сменилась лесной полосой, прореженной небольшими дачными поселками.