Он

Я посмотрела на Андрея, ожидавшего на обочине дороги, быстро кивнула Артёму в знак приветствия – коротко, отстранённо, будто между нами никогда ничего не было. Подбежала к мотоциклу, села позади Андрея. Он нажал на газ. Мы рванули с места, и уже уезжая, я спиной почувствовала – Артём опешил. От того, что я – не жду. От того, что я – не одна. От того, что рядом со мной какой-то чужой, незнакомый ему парень, и я уезжаю с ним, не оглядываясь. А внутри у меня всё кричало. Но наружу не вырвалось ни звука.

Кроме нас с Андреем и его двух друзей пришли и они – та самая девушка, что звонила мне, и её подруга. Она явно не ожидала увидеть меня. Это было видно сразу – по застывшему взгляду, по резкой паузе, по натянутой улыбке.

Я спросила прямо:

– Андрей, что она здесь делает?

Он ответил спокойно, будто заранее всё для себя решил. Сказал, что раньше у них были отношения, потом они расстались, но она до сих пор пытается его вернуть. Идея пикника была её. Но, по его словам, на пикники в компании, где есть девушки, он считает правильным приходить со мной. На секунду внутри меня что-то дрогнуло. Появилось странное чувство – почти гордость.И даже мелькнула предательская мысль: может, и к лучшему, что с Артёмом всё сложилось именно так. Он никогда не говорил таких слов. Не делал комплиментов. Не говорил, что любит. Ничего из этого.

Та девушка вела себя вызывающе. Громко смеялась, почти выкрикивала, явно стараясь перетянуть внимание на себя. Она чувствовала, что проигрывает мне внешне, и пыталась компенсировать это шумом, бравадой, алкоголем. Алкоголь пили только она с подругой и один из приятелей Андрея. Когда кто-то предложил тост, я услышала то, чего совсем не ожидала. Из обрывков слов стало ясно: Андрей с семьёй уезжает за границу. Уже скоро. Они получили вызов. Я посмотрела на него – немым, застывшим вопросом. Он опустил глаза и молча кивнул. В тот момент всё внутри будто осело. Без боли. Без истерики. Просто – тяжёлой тишиной.

Я устала от этого спектакля – от громкого смеха, от пьяных жестов, от чужого напряжения. Встала и пошла в сторону леса, просто чтобы побыть в тишине. Андрей догнал меня. Мы шли медленно, говорили о чём-то незначительном. Когда компания скрылась из виду, он снова попытался сблизиться со мной. Но моё тело снова не ответило. Так же, как и раньше. Я остановила его и повернула обратно к компании.

Вскоре я попросила отвезти меня домой. При расставании я сделала вид, что всё как прежде – спокойствие, лёгкость, никаких вопросов. Но внутри себя я произнесла ясно и окончательно: Точка!!!

Глава 5

Закончился учебный год. Моя мечта стать врачом – мысль, которая жила во мне давно – оставалась живой, спокойно, упрямо, как внутреннее знание: я хочу лечить. В моём осознании это уже было чем-то недосягаемым.

Финансовое положение нашей семьи не оставляло пространства для мечтаний. Высшее образование казалось далёким и почти недостижимым. Нужно было ехать в большой город, снимать жильё, выживать – всё это не укладывалось в нашу реальность.

Но для начала, на базе девяти классов я должна была учиться на медсестру . Это уже было рядом с этой профессией. Возможность вырваться из родительского дома и где-то в глубине души быть ближе к Артему без всей компании .

В том самом городке, где учился Артём, было нужное училище. Весной уже мысленно проживала новую жизнь, держалась за эту цель, как за спасательный круг. Но училище закрыли – ведь это были девяностые.

Ближайшее оказалось снова в большом городе. И снова – жильё, деньги, расходы, которых у нас просто не было. Даже само моё проживание там было непосильным для семьи. И тогда мне пришлось сделать шаг назад. Пойти в десятый класс.

Я сказала себе, что это временно. Что за два года что-нибудь обязательно изменится. Что появится возможность. Что мир всё-таки сдвинется навстречу. Но внутри я знала: это не просто пауза. Это первое серьёзное расставание с мечтой.

Спустя несколько дней мы с девчонками встретились днём у дома Оксаны и Татьяны, а потом решили пойти к Олесе. У неё дома всегда витала тревога. Она постоянно жила под гнётом матери, которая бесконечно её критиковала. Наверное, именно поэтому Олеся была такой худенькой – будто старалась стать незаметной. Парни не обращали на неё внимания совсем, и от этого она будто ещё сильнее сжималась внутри себя. Мы вышли за двор , сели на лавочку и болтали, смеялись, и вдруг я увидела, как к нам подъезжает мотоцикл. За рулём – Артём. С той самой расплывшейся, показной улыбкой. От неожиданности я смогла выдавить лишь:

– Да ладно…

А внутри сразу поняла: я была права. Его задело то, что я уехала тогда с другим парнем на мотоцикле. Он купил себе мотоцикл. Позади него сидел Денис – вернувшийся из армии. Слова лились из него без остановки, он был громкий, уверенный, полный самодовольной энергии. Слезая с мотоцикла, он подошёл к нам своей почти демонстративно уверенной походкой и, не раздумывая, приобнял меня. Я перевела это в шутку. Но, оглянувшись на Артёма, увидела: улыбка всё ещё держалась на его лице, а в глазах уже бушевала злость. Обида. Та самая, жгучая. И тогда я сделала глупость – начала поддаваться Денису. Не потому что хотела. А потому что надеялась: может, это наконец спровоцирует Артёма. Заставит его что-то сделать. Сказать. Остановить.

В тот вечер ребята предложили встретиться на посиделках.Но я не смогла прийти.

Это стало происходить всё чаще – отец возвращался пьяным. Он начинал провоцировать меня и мать на скандал. Любое слово против него оборачивалось против нас. Всё снова пошло по знакомому кругу: крики, грохот, бьющаяся посуда, хлопающие двери, разбитые окна. Потом он выдохся. И уснул.

Мама сидела, плакала, дрожащими руками снимала с себя украшения и отдавала их мне. Говорила, что больше так не может, что не видит выхода. Эти слова были страшнее любого крика. Я спросила, что тогда будет с нами – со мной и братом. Она сказала, что тётя нас заберёт.

Я вдруг начала говорить о гусях. Мы каждый год покупали их по двадцать штук и растили их до осени. Я озвучила мысль , что если продать их осенью, можно купить небольшой дом. Переехать. Начать жить спокойно. Подальше от всего этого. Маме эта мысль понравилась. Она будто немного успокоилась. И у меня в душе тоже впервые за долгое время появилась надежда – тонкая, хрупкая, но живая.

Я мечтала о доме, где будет тихо. И, может, Артём будет жить далеко – это поможет мне справиться со своими чувствами к нему. Потому что жить в этой атмосфере – между ожиданием, страхом и постоянным напряжением – стало просто невыносимо.

Всё лето Артём держался от меня на расстоянии. Спокойно. Холодно. Как будто между нами ничего и не было. Зато Денис будто стелился под ноги – внимание, забота, взгляды, всегда рядом. Но я всё равно ждала. Ждала Артёма. Ждала хоть какого-то знака, хоть движения в мою сторону. Даже когда я нарочно подыгрывала Денису, Артёма это больше не задевало. Мы были в одной компании, смеялись, разговаривали – и делали вид, что просто друзья. Этот вид был самым болезненным.

Когда родители Раисы уехали с ночёвкой, она позвала меня и Олесю остаться у неё. Мы готовили ужин, жарили картошку, резали салат, смеялись. Завесили окна одеялами – будто прятались не от ночи, а от последствий.

Когда стемнело, пришли Артём, Денис и Саша. Дом наполнился шумом, смехом, музыкой. Кто-то включил кассету – медленный танец. Артём приглашал Раису. Потом Олесю. Снова Раису. Но не меня. Каждый медленный танец – не со мной. Каждый взгляд – мимо.

Я танцевала с Денисом. И чувствовала себя не выбранной, а назначенной. В какой-то момент я увидела, как Артём целуется с Олесей. Внутри всё вспыхнуло – не болью, а злостью. Горячей, унизительной, отчаянной. И я сама потянулась к Денису. Не потому что хотела. А потому что больше не могла стоять и ждать.

Ночь распалась на пары. Темнота, шорохи, аудиокассета, которую кто-то снова и снова переворачивал. Поцелуи – много, долго, будто мы пытались что-то доказать: себе, друг другу, кому-то отсутствующему.

Ребята ушли под утро, когда свет только начал пробиваться сквозь окна. Мы спали всего несколько часов. Потом – стук. Мамин.

Мы вскочили, быстро убрали следы ночи, открыли дверь. Она, кажется, ничего не заметила. Только наши губы – слишком красные, слишком выданные этой ночью. Для себя я решила реже бывать в компании. Не из гордости и не из обиды – просто больше не было сил.

Глава 6

Я начала сознательно направлять всю свою энергию в одну точку: в надежду, что к осени у нас появится возможность уехать от отца. Съехать. Выдохнуть. Начать жить тише.

Дома ничего не менялось. Отец продолжал приходить вечером и громить дом. Мы потом убирали всё – осколки, следы, последствия. А на следующий день всё повторялось снова. Бывали дни когда мы ночевали у соседей. Этот замкнутый круг медленно, но верно стирал ощущение нормальности. И тогда первым не выдержало тело. По коже начали появляться странные красные пятна. Я не придала им значения – думала, пройдёт. Но они не проходили. Я пошла к врачу. Он поставил диагноз – что-то вроде лишая – и назначил лечение: двухпроцентный йод, который приготовили в местной аптеке. Сначала казалось, что помогает. Но потом всё резко стало хуже. К этому добавились и другие сбои – начались критические дни, но не по привычному циклу. Не двадцать восемь дней, а сорок… сорок пять. Тело будто жило своей отдельной жизнью, не подчиняясь календарю, не слушая логики. Я тогда ещё не понимала, что это не просто болезнь. Это была реакция. Реакция на постоянный страх. На ожидание вечера. На жизнь, в которой нельзя было расслабиться ни на минуту. Я всё ещё надеялась на осень. На дом без криков. На тишину… И уже осознавала, что тело иногда понимает раньше, чем разум. Так жить – нельзя!

Ночами я почти не спала. Мысли ходили по кругу – тяжёлые, пугающие, такие, от которых хотелось зажать уши. Я пугалась самой себя и этих мыслей, потому что понимала: это не я такая – это жизнь, в которой невозможно чувствовать себя в безопасности. Я представляла, как убиваю отца. Я представляла, как после его смерти мне становится легче. Я не думала о том, что могут быть последствия таких действий.

Ближе к осени родители стали разговаривать спокойнее – о быте, о мелочах, будто старались держаться на поверхности. Мне казалось, мама специально поддерживает разговор, чтобы дома было тише. И действительно, отец будто немного утих.

Я ждала. Я верила, что мы просто выжидаем время. Когда срок подошёл, я спросила маму, когда будем продавать гусей. Она удивилась искренне, будто слышала об этом впервые:

– Зачем?

Я напомнила о нашем плане – продать гусей и купить дом. И тогда она сказала фразу, которую я не была готова услышать:

– А что мы есть будем зимой?

Эти слова отозвались внутри эхом. Как же так? Я была готова есть одну кашу всю зиму, но жить спокойно…

Мама развернулась и ушла, а я осталась стоять, не понимая, как так вышло. Мы же договорились. Я держалась за эту надежду, как за спасение. И вдруг оказалось, что спокойствие детей – не приоритет. Что привычное важнее безопасности. В тот момент я поняла: разрушение – не только от отца. Это и от молчаливого согласия матери. Я сказала себе тогда – твёрдо, навсегда: “Мои дети такого не увидят.” Если в моей жизни будет что-то не так – я уйду. Ради них.