Тонкие материи и грубые обстоятельства. Часть 2

Я неспешно направилась к двери, чтобы впустить своего первого гостя.

На пороге стояла классическая иллюстрация к фразе «первый год в браке». Девушка — кажется, она представилась Алиной, когда записывалась на сеанс, — выглядела так, словно последние пару недель спала исключительно на иголках. Дорогая укладка слегка растрепалась, а в воздухе вокруг неё, перебивая тяжелый цветочный парфюм, висел кисловатый, царапающий нёбо привкус застарелой тревоги.

— Проходите, — я плавно отступила в сторону, пропуская её в прихожую.

Раньше эта плотная стена чужой паники ударила бы меня под дых, заставив морщиться от головной боли. Сейчас же истерика Алины просто разбивалась о гладкую, темную воду моего разума, не оставляя ни малейшего следа. Я закрыла дверь, отсекая шум подъезда, и жестом пригласила гостью в кабинет.

Здесь царил выверенный до миллиметра полумрак. Тяжелые портьеры крали солнечный свет, оставляя лишь мягкое свечение настольной лампы, выхватывающей из тени глубокий черный бархат скатерти.

Алина опустилась в кресло напротив, судорожно комкая в пальцах салфетку.

— Он мне изменяет, — выдохнула она, не тратя времени на предисловия. Голос дрогнул, едва не сорвавшись в плач. — Точно изменяет. Мы женаты всего год, а он...

Она резко расстегнула сумку и высыпала на бархат горстку смятых чеков.

— Возвращается поздно вечером. Глаза прячет. А главное — он перестал ужинать дома! Я вчера приготовила диетическую лазанью с цукини и ферментированным тофу, а он сказал, что сыт. Зато я нашла в кармане его пиджака чеки из ресторанов! Понимаете? — она подалась вперед, едва не смахнув со стола свечу. — Он водит какую-то стерву ужинать! Кормит ее там стейками и вином, пока я стою у плиты!

Лазанья из цукини с ферментированным тофу.

Мда. Звучит как повод для уголовного преследования по статье за применение химического оружия. На месте твоего мужа я бы тоже начала изменять. Причем открыто. С палаткой, где продают шаурму.

— Сделайте глубокий вдох, Алина, — произнесла я, добавив в голос бархатных, обволакивающих нот. Идеальный психоаналитик с налетом мистики. — Карты не терпят суеты.

Мои пальцы легли на колоду. Рубашки карт привычно холодили кожу. Я начала выкладывать расклад, плавно открывая один аркан за другим. Иллюстрации ложились на сукно безупречным кельтским крестом, но я почти не смотрела на них. Это был лишь спектакль для единственного зрителя.

Мой настоящий взгляд скользнул глубже, за пределы бумажных картинок, туда, где в тусклом свете кабинета тянулись невидимые нити причин и следствий.

Я нащупала нить Алины — тонкую, дрожащую от напряжения, — и проследила ту, что переплеталась с ней. Нить ее мужа. Я ожидала увидеть засаленный узел обмана или чужеродное плетение другой женской судьбы. Но ничего подобного не было.

Связь между ними сияла ровным, плотным золотом. Муж любил ее до одури. Никаких чужих духов, никаких тайных квартир. Только абсолютная, железобетонная верность.

Но почему тогда он прячет глаза?

Я потянула за нить вероятностей, ведущую к их вечерам, и едва заметно повела носом. В пространстве кабинета иллюзорно, но очень отчетливо запахло подгоревшей лебедой, недоваренной цветной капустой и отчаянием. Картинка сложилась с кристальной ясностью.

Бедный, бедный мужик, — мысленно усмехнулась я, рассматривая перевернутого «Императора». — Он не Казанова. Он просто заложник здорового питания. Настоящий мученик во имя любви.

Я живо представила, как этот святой человек сидит вечером в каком-нибудь грузинском бистро на Пятницкой. Он откусывает горячий хинкали, обжигаясь пряным бульоном, вытирает жир с подбородка и плачет от гастрономического счастья. А потом возвращается домой, сытый и несчастный, чтобы с виноватыми глазами соврать жене, что у него был плотный бизнес-ланч. Все ради того, чтобы не обидеть свою кулинарную фею.

Я задумчиво коснулась ногтем карты, сохраняя на лице выражение легкой, проницательной скорби.

— Интересная картина, — протянула я, неторопливо поднимая глаза на Алину. — Карты говорят с нами метафорами, но их суть однозначна.

— Там другая женщина? — Алина замерла, перестав дышать.

— Нет, — я покачала головой. — Двойка Кубков в корне расклада. Ваш муж предан вам настолько, что готов жертвовать собственным комфортом ради вашего спокойствия. На нем нет и тени другой женщины.

Алина моргнула. Из ее ауры моментально испарилась колючая агрессия, сменившись полнейшей растерянностью.

— А чеки?

Я изящно сдвинула бумажки в сторону.

— Здесь мы видим конфликт материального порядка. Дом — это очаг. А очаг, в первую очередь, это еда. Скажите, Алина, вы давно увлеклись кулинарными экспериментами?

Девушка залилась легким румянцем, нервно поправив ремешок сумки.

— Ну... пару месяцев назад. Я подписалась на блог о детоксе. Хотела, чтобы мы с Денисом питались осознанно...

Осознанно он сейчас заказывает вторую порцию свиных ребер.

— Ваш муж — человек консервативный. Дом для него — это плотная, земная база, — мягко пояснила я, выстраивая слова так, чтобы они звучали значительно, но логично. — Ему сложно адаптироваться к вашим новым форматам заботы. Его природа требует тяжелой пищи, мяса, классических рецептов. Но он слишком бережет ваши чувства, чтобы сказать прямо: «Мне это не вкусно». Он спасается в ресторанах не от вас, Алина. Он спасается от голода.

Алина уставилась на чеки, словно буквы на них внезапно сложились в слова на латыни. Рот ее слегка приоткрылся.

— То есть... он там просто... ест один?

— Именно. И прячет глаза, потому что ему стыдно вам лгать, — я откинулась на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. — Если вы хотите сохранить эту удивительную преданность, которую показывают карты, вам стоит немного изменить тактику. Отложите блоги. Запишитесь на хорошие кулинарные курсы. Изучите итальянскую классику или то, как правильно жарить стейки. В противном случае...

Я выдержала выверенную театральную паузу и скользнула взглядом по Башне, лежащей с краю.

— Развод?! — ахнула она.

— Гастрит, Алина. А в перспективе и язва, — совершенно ровным голосом ответила я. — Карты предупреждают об угрозе здоровью. А лечить желудок в наше время — удовольствие не из дешевых.

Когда она уходила — воодушевленная, с облегченной улыбкой и твердым намерением записаться на мастер-класс по приготовлению говядины по-бургундски, — я стояла у двери, прислушиваясь к стуку ее каблуков по лестнице.

День только начинался, а я уже спасла один брак. И один желудок.

Я медленно потянулась, чувствуя, как прохладный шелк скользит по коже, и пошла на кухню. В отличие от Дениса, я могла позволить себе сварить нормальный кофе без риска обидеть чьи-то чувства.

***

Тяжелый замок тринадцатой квартиры щелкнул с густым, сытым звуком, отсекая запах воска и свежезаваренного кофе от гулкой прохлады подъезда. Я вытащила ключ, привычно перебросила связку в левую руку и сделала ровно два шага через площадку, чтобы открыть дверь своей личной, двенадцатой квартиры.

Тихий вечер на Покровке обещал горячий душ и абсолютное отсутствие людей.

Идиллия разбилась вдребезги о раскатистое сопрано, рухнувшее на меня с третьего этажа.

— Вы издеваетесь?! Я плачу за эту аренду сумасшедшие деньги! Какого черта в этом доме постоянно что-то происходит?! То свет вырубает, то из крана течет какая-то рыжая жижа! Вы понимаете, что мне нужно мыть волосы, а не красить их ржавчиной?! У меня завтра съемки! Мое пространство должно быть чистым, а здесь энергетика, как на теплотрассе!

Голос гулял по лестничному пролету, многократно отражаясь от облупленных стен. Я остановилась, так и не вставив ключ в замочную скважину.

Аида. Моя персональная головная боль последних двух месяцев и по совместительству гордая финалистка какого-то телевизионного шоу для людей с богатой фантазией. Переехав в квартиру прямо надо мной, она привезла с собой тонну пафоса и поющих чаш, от которых в подъезде теперь стабильно пахло так, словно здесь регулярно отпевали индийских слонов.

Раньше чужая истерика такой плотности ударила бы меня по вискам, но сейчас вопли соседки просто тонули в темной, спокойной воде моего разума, не оставляя на поверхности ни единого следа.

В ответ на ее крик раздался глухой, бесконечно усталый мужской бас:

— Дамочка, я вам еще раз русским языком объясняю. Стояки тут старые. Дом дореволюционный, трубы меняли при Брежневе. Скажите спасибо, что вообще течет. Завтра придем с напарником, будем смотреть подвал.

Я прислонилась плечом к прохладной деревянной раме своей двери, и губы сами собой дрогнули в саркастичной усмешке.

Значит, все-таки взялся за дело.

Буквально пару недель наш местный бес Толик — мелкий пакостник, предпочитающий материализовываться в застиранной майке-алкоголичке и синих резиновых сланцах, — приходил ко мне с деловым предложением. Аида нанесла ему смертельное оскорбление: великая телевизионная жрица в упор не разглядела в нем потустороннюю сущность. Профессиональная гордость Толика была растоптана. Он рвался в бой, умоляя разрешить ему выжить самозванку, обещая погрызть ей проводку и устроить потоп.

Я тогда запретила ему устраивать протечки, резонно пригрозив, что если с потолка моей двенадцатой квартиры капнет хоть капля, я закатаю его в банку из-под огурцов.

И Толик нашел гениальный компромисс. Он не стал топить ни ее, ни меня. Он просто пустил ей по стояку концентрированную ржавчину. Ювелирная работа.

— Если до завтра вода не станет прозрачной, я напишу жалобу! В мэрию! И порчу на вашу контору нашлю, будете до конца жизни энурезом маяться! — продолжала бушевать соседка, судя по звукам, яростно хлопая дверью.

— Пишите хоть в ООН, — флегматично резюмировал сантехник, тяжело топая вниз по ступеням.

Через полминуты он показался на моем этаже. Мужчина в потертом синем комбинезоне, с тяжелым ящиком для инструментов, от которого густо несло машинным маслом и табаком. Он бросил на меня хмурый взгляд, ожидая, видимо, продолжения скандала.

Я лишь вежливо улыбнулась ему, отступая на шаг, чтобы дать пройти.

— Тяжелый вечер? — негромко спросила я.

Сантехник остановился, вытирая лоб тыльной стороной грязной ладони.

— Да не то слово, девушка. У вас там соседка сверху... совсем с катушек слетела. Орет, руками машет, про ауру мне втирает. У вас-то вода нормально идет?

Я вспомнила кристально чистую струю, под которой умывалась пару часов назад.

— Идеально прозрачная, — совершенно искренне ответила я. — Никаких проблем.

— Ну вот, — он развел руками. — Мистика какая-то. У всех по стояку нормальная, а у нее одной — грязь. Ладно, извините за беспокойство.

Он тяжело пошагал дальше вниз по лестнице. Я дождалась, пока скрипнет и захлопнется тяжелая подъездная дверь.

На лестничной клетке повисла тишина. И сквозь эту тишину сверху, с площадки третьего этажа, донеслось знакомое, едва уловимое шарканье резиновых сланцев по кафелю. В воздухе тонко, почти неуловимо потянуло застоявшимся сигаретным дымом.

Я подняла голову, глядя в полумрак пролета.

— Ржавая вода, значит? — негромко, в пустоту произнесла я. — Элегантно, Толя.

Сверху раздался сиплый, довольный смешок, и шарканье растворилось в стенах дома. Я повернула ключ в замке и шагнула в свою квартиру, навстречу молчаливой Каре, ужину и заслуженному бокалу вина.

***

Кара дремала у меня на коленях, обжигая бедро горячей замшевой кожей. Я как раз сделала глоток вина, прислушиваясь к тяжелому, предгрозовому гулу июльской Покровки за открытым окном, когда в коридоре коротко и нагло рявкнул звонок.

Сфинкс лишь лениво дернула острым ухом. Свои.

Я отставила бокал на столешницу и пошла открывать. Металлический язычок замка клацнул, впуская в квартиру запах озона, мокрой пыли и легкий аромат терпкого дыма. Мы не виделись почти три недели — вечность для нашего удобного симбиоза, где искренняя дружба всегда отлично уживалась с сексом.

Слава шагнул через порог, стряхивая капли дождя с льняной рубашки. Не тратя времени на расшаркивания, он захлопнул дверь, сделал шаг ко мне и привычно по-хозяйски положил руки мне на талию. Огненный Змей пришел голодным, его желание ощущалось в каждом жесте.

Раньше я бы ответила на этот порыв, но сейчас его голод просто скользнул по зеркальной глади моего разума, не оставив даже ряби. Зато моя новая суть, дремавшая где-то под ребрами, лениво приоткрыла глаз и потянулась навстречу чужой энергии густой, тяжелой волной.

Слава осекся. Его ладони на моей талии дрогнули. Как инкуб, он считывал энергетику пространства кожей, и пропустить такие изменения в моем фоне было физически невозможно. Он медленно отстранился, склонив голову набок и прищурившись.

— Так, — протянул он, внимательно изучая мое лицо. — Я, конечно, скучал, но... ты чего так фонишь? У меня аж зубы сводит.

— Инициация, — я пожала плечами, прислоняясь спиной к прохладной стене и скрещивая руки на груди. — Бабуля наконец-то официально ввела меня в права.

В глазах Славы мелькнуло понимание. Расспрашивать о деталях ритуала он бы никогда не стал — у каждой расы свои закрытые двери, куда не суют нос даже лучшие друзья. Но вот блеск инстинктивного, сугубо змеиного интереса в его взгляде вспыхнул ярко.

— Поздравляю, — он сделал полшага ко мне, явно прикидывая шансы. — И что, теперь к тебе подходить только в костюме химзащиты?

— Хуже. Теперь со мной временно нельзя спать, — я усмехнулась, заметив, как вытянулось его лицо. — Слава, без обид, но я пока эту штуку внутри себя контролирую через раз. Если мы сейчас переспим, контроль слетит. Твоя природа включится, ты начнешь жрать энергию и просто не сможешь вовремя ударить по тормозам. А я тебе случайно выжгу к чертям все каналы.

Слава недоверчиво хмыкнул.

— Я серьезно, — добавила я, убавив иронию. — Ты, конечно, не помрешь, но полгода на энергетическом больничном тебе обеспечены. Будешь чувствовать себя как перегоревший тостер. Скажи честно, двадцать минут отличного секса стоят полугода мигреней и депрессии?

Повисла пауза. За окном в отдалении глухо рокотнул гром.

Я кивнула на дверь:

— Сгоняй на Маросейку или в любой бар на Китай-городе. Там полно скучающих туристок. Сними кого-нибудь, покорми Змея, сбрось напряжение. Я же не ревнивая жена, Слава, я все понимаю. А ко мне вернешься, когда я научусь держать свою силу на поводке.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его зрачках мелькали хищные золотистые искры, но здравый смысл — качество, за которое я его безмерно ценила, — все-таки взял верх над физиологией.

Слава коротко мотнул головой, отгоняя наваждение, и криво усмехнулся.

— Искать кого-то на Китай-городе в четверг вечером — это сомнительная лотерея, — он наклонился, стянул с ног легкие туфли и аккуратно задвинул их под банкетку. — Да и коктейли там бодяжат.

Он прошел мимо меня прямиком в гостиную.

— Я закажу суши, — донеслось из комнаты вместе со звуком падающего на диван тела. — А с тебя фильм! И, кстати...

Я зашла в гостиную следом. Слава уже лежал на диване, закинув руки за голову, а Кара, признававшая из всех моих знакомых только его, усердно терлась лысой щекой о его предплечье, издавая звук, похожий на шелест сухой бумаги.

— С тебя рассказ про поездку, — он выразительно посмотрел на меня. — Ты же в Сибирь летала, да? В Новосибирск? Жду подробностей про местных. Ты же знаешь, как я обожаю провинциальные сплетни.

Я опустилась в кресло, пряча улыбку за краем бокала.

«О да, — подумала я, вспоминая прошедшую неделю. — История о том, как местная обская русалка пыталась расплатиться со мной за расклад слегка б/ушной покрышкой от Жигули, тебе определенно понравится».

— Договорились, — я отсалютовала ему бокалом. — Только учти, запеченные роллы заказываем с угрем. Я заслужила.

Утро началось с того, что наглый луч июльского солнца пробился сквозь стык плотных штор и ударил мне точно в правый глаз. Я поморщилась, попыталась зарыться лицом в подушку, и тут же осознала две вещи. Первая — в голове мерно, с грацией портового грузчика, перекатывалось эхо вчерашнего Пино Нуар. Вторая — я находилась в своей кровати, хотя последним четким воспоминанием был диван в гостиной и титры какого-то фильма.

Я приоткрыла один глаз и скосила его на себя. Домашние шорты, растянутая хлопковая майка. Все на месте.

Рядом раздался глубокий, ровный вдох. Я медленно повернула голову. Мирослав спал на животе, раскинув руки поверх смятой простыни. Одеяло сползло на пол, обнажая его широкую спину. На стуле в углу спальни аккуратной стопкой покоились его льняные брюки и рубашка.

Картина вчерашнего вечера восстанавливалась кусками: мы доели суши, я в красках расписала ему диалог с сибирской русалкой, мы выпили еще по бокалу, смеясь так, что Кара ушла спать в ванную, а потом... потом Слава включил кино. Кажется, я отключилась ровно на заставке студии. Джентльмен во плоти, он просто перенес меня в спальню, разделся сам и лег рядом, не нарушая границ.

Словно почувствовав мой взгляд, Слава пошевелился. Повернул голову, приоткрыл один глаз, в котором блеснула сонная золотистая искра, и хрипло усмехнулся:

— Доброе утро, гроза сибирских водоемов. Ты как, жива? Или мне звонить в службу воскрешения?

— Жива, — сухо отозвалась я, садясь на кровати и массируя виски. — Но мой организм настойчиво требует пересмотра наших отношений с алкоголем.

Слава перевернулся на спину, заложив руки за голову.

— Я бы сказал, что ты пропустила отличный фильм, но врать не в моих правилах, — он с явным удовольствием наблюдал за моей помятой физиономией. — Ты вырубилась еще до того, как главный герой сказал первую реплику. Просто моргнула и ушла в анабиоз. Я полночи слушал, как ты храпишь.

— Я не храплю, — с достоинством парировала я, спуская ноги на прохладный паркет. — Я глубоко и ритмично дышу. Это медитативная практика.

— Как скажешь, о великая, — Слава сел, потягиваясь, отчего мышцы на его спине перекатились под кожей. — Кофе в этой медитативной практике предусмотрен?

Через двадцать минут мы сидели на залитой солнцем кухне. Гудение кофемашины казалось лучшей музыкой на свете, а первый глоток обжигающего, горького эспрессо почти вернул меня в ряды полноценных членов общества. Слава, уже одетый в свои помятые, но оттого не менее стильные льняные вещи, допивал воду из высокого стакана.

Мы не стали затягивать утренние сборы — у обоих были свои дела, да и легкая похмельная лень не располагала к долгим беседам.

— Ладно, — Слава поставил стакан в раковину и направился в прихожую. Я пошла следом, прихватив кружку с кофе. — Спасибо за ужин, за ночлег и за то, что не сожгла мне каналы. Пожалуй, это лучший итог свидания, на который я мог рассчитывать.

Он влез в свои легкие туфли, выпрямился и коротко, целомудренно коснулся губами моих губ.

— Набери, когда твой внутренний реактор придет в норму, — добавил он с легкой усмешкой. — И выпей аспирин.

— Счастливо, Змей, — я улыбнулась в ответ и повернула замок.

Тяжелая дверь открылась, впуская в квартиру гулкую прохладу подъезда. Слава шагнул через порог, и в этот же момент сверху, с площадки третьего этажа, раздалось цоканье каблуков.

Аида.

Она спускалась по ступеням с видом королевы в изгнании. На ней было нечто среднее между шелковым кимоно и вечерним платьем, а в руках она сжимала ключи от машины. Увидев нас, она замерла на пролете. Ее взгляд метнулся от моей домашней майки к Славе — расслабленному, возмутительно красивому мужчине, выходящему из моей квартиры в одиннадцатом часу утра.

Лицо соседки неуловимо изменилось. Сквозь маску просветленной телезвезды на секунду проступила самая обычная, банальная зависть. Она надменно вздернула подбородок, словно пытаясь компенсировать эту слабость.

— Доброе утро, — прохладно бросила она, проходя мимо нас. В воздухе потянуло густым ароматом тяжелых, удушливых духов с нотами сандала. — Удивительно, как некоторые люди находят время на... личную жизнь при таком отвратительном качестве воды в доме. Видимо, у вас другие приоритеты.

Слава, остановившийся на полпути к лестнице, медленно обернулся. В его глазах мелькнула откровенная насмешка. Он окинул Аиду оценивающим взглядом, от которого любая женщина обычно теряла дар речи, и мягко, бархатно произнес:

— Вода — это преходящее, уважаемая. А вот личная жизнь... она либо есть, либо приходится жаловаться на трубы. Отличного вам дня.

Аида задохнулась от возмущения. Ее рот приоткрылся, чтобы выдать гневную тираду, но Слава уже отвернулся, подмигнул мне и неспешно начал спускаться вниз по лестнице.

Я сделала глоток кофе, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Мой ментальный щит оставался спокойной, темной гладью, об которую разбивалась чужая злость.

— И вам хорошего дня, Аида, — вежливо, с легкой полуулыбкой добавила я, глядя прямо в ее расширенные от возмущения глаза.

Я отступила назад и плавно закрыла дверь, оставляя соседку наедине с гулкой тишиной подъезда и ее собственными демонами.

Интерлюдия Мирослав

Мирослав вышел из гулкой прохлады дореволюционного подъезда на залитую солнцем Покровку. Июльское утро уже начало прогревать асфальт, обещая городу очередной душный, плавящийся день. Для Огненного Змея эта жара была родной стихией. Он неспешно зашагал в сторону бульваров, засунув руки в карманы льняных брюк.

Встречные женщины неизменно провожали его взглядами. Кто-то смотрел украдкой, кто-то откровенно сворачивал шею. Мирослав впитывал их реакцию как легкий утренний аперитив, даже не поворачивая головы.

Для окружающего мира, и особенно для одной упрямой ведьмы, допивающей сейчас кофе на втором этаже, он был просто Славой. Открытым, славным парнем. Страстным любовником, с которым всегда легко. Никаких драм, никаких претензий, ноль ревности. Идеальный вариант для независимой женщины.

Гениальная, выверенная до мелочей маска.

На его губах скользнула сытая улыбка при воспоминании об их знакомстве. Марго до сих пор считала их встречу случайностью. Она не знала, что этот «славный парень» выслеживал ее полгода, изучая маршруты и привычки. Подкинуть ее впечатлительной клиентке идею потащить свою гадалку на эзотерическую вечеринку было делом техники. Там Мирослав разыграл перед Марго классического самоуверенного пикапера, позволив ей изящно и жестко себя отшить. Он дал ей иллюзию победы с первой секунды. И крючок был проглочен.

Считая его молодым инкубом, Марго даже не догадывалась, кто именно делит с ней вечера. Внутри покладистого Славы скрывался древний Змей-собственник, для которого эта колючая ведьма давно стала центром мироздания.

Вчера вечером она, нахмурившись, предложила ему найти на ночь какую-нибудь туристку. Объяснила, что после инициации ее энергетика бьет через край, она не до конца контролирует фон и просто боится его обжечь. Мирославу тогда пришлось прикусить язык, чтобы не рассмеяться в голос. Обжечь? Его? Старого хищника, который за столетия видел столько ведьмовского огня, что ей и не снилось? Ее новая сила была для него абсолютно безопасна, он смял бы этот жар играючи.

Но он сыграл свою роль безупречно. Изобразил легкое разочарование, привычно отшутился в стиле своего беспечного альтер-эго и никуда не ушел. Вместо этого заказал огромный сет суши, развалился на диване и полночи слушал ее рассказ о недавней поездке в Новосибирск, даже не пытаясь перевести дело в горизонтальную плоскость.

Обычный инкуб бы расстроился от потери «корма». Мирослав же внутренне ликовал. Его холодная, независимая Марго заботилась о нем. Переживала за его шкуру. Эта неосознанная забота и искренний, расслабленный разговор за роллами грели древнего Змея сильнее любой страсти. Ему давно не нужна была чужая энергия — он хотел саму Марго, а ее человеческое, теплое доверие было для него абсолютной драгоценностью.

Мирослав остановился у пешеходного перехода, щурясь на светофор.

Ему не нужна была ревность. Пусть заводит временных человеческих любовников, пусть тешит свою независимость. Он умел ждать. Он медленно, кольцо за кольцом, обернется вокруг всей ее жизни, станет незаменимым фоном, воздухом, привычкой, от которой невозможно отказаться. А потом, когда придет время, этот «славный парень» мягко и как бы в шутку предложит зачать дочь. Ведьмам нужны наследницы.

Мирослав живо представил себе эту картину. Маленькая зеленоглазая ведьма с невыносимым сарказмом Марго и его собственной древней кровью.

От этой мысли на его лице расцвела широкая, совершенно искренняя улыбка. Спокойная улыбка существа, которое уже аккуратно сплело их судьбы воедино, просто его любимая ведьма этого еще не поняла.

Эффект оказался разрушительным для московской улицы. Молодая девушка в легком сарафане, шагнувшая было на зебру, застыла как вкопанная, напрочь забыв, куда шла. А солидная женщина с макияжем, выходившая из дверей гастронома, так и осталась стоять с приоткрытым ртом. Бумажный пакет в ее руках предательски хрустнул, дно порвалось, и по серому утреннему асфальту весело покатились глянцевые зеленые яблоки.