Читать книгу Коктебель, Волошин и еще кое-кто (Наталья Уварова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Коктебель, Волошин и еще кое-кто
Коктебель, Волошин и еще кое-кто
Оценить:

5

Полная версия:

Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Он обернулся. Глаза у него оказались серыми, внимательными, с едва заметными смешинками в уголках. И легким удивлением.

– Я взял её первым, – констатировал он спокойно, без вызова, но и без намерения уступать.

Ну уж нет. Моя внутренняя язва взбунтовалась.

– Я на неё смотрела с таким желанием, что булочка должна была сама выбрать меня. По законам жанра. И справедливости.

Легкая улыбка тронула его губы.

– Мы с ней давно знакомы. У нас духовная связь. Еще с прошлого завоза.

– Отлично. Надеюсь, она напишет о вас гневный пост в телеграм-канале «Глютен против людей». За предательство и пренебрежение чувствами смотрящих.

Он молча посмотрел на булочку, потом на меня. Секунду помедлил, а потом решительно разломил ее пополам. Идеально ровно. Протянул мне одну половину.

– Мир?

Я на мгновение замерла. Половинка булочки с маком, теплая, ароматная, в руке известного писателя… Ситуация была абсурдной и почему-то ужасно смешной. Я взяла свою долю.

– Перемирие. Пока.

Мы стояли у выхода из булочной, каждый со своей половиной трофейной булки. Идиотизм ситуации достиг той критической массы, когда он вот-вот должен был взорваться либо скандалом, либо смехом. Солнце уже начинало припекать, смешивая запах моря с приторной ванилью из открытых дверей лавки. Воздух дрожал, как перед грозой, или как минимум перед очередным туром сплетен по поселку. Соловьев откусил от своей половины. Жевал медленно, задумчиво, глядя куда-то поверх моей головы, на выцветшую вывеску соседнего магазинчика с сувенирами – ракушки, магнитики, всякая туристическая дребедень.

– Знаете, – сказал он вдруг, не переводя взгляда, – в Москве за такую булку пришлось бы стоять в очереди минут сорок. А потом еще доказывать, что ты ее достоин больше, чем вон тот хипстер с айфоном последней модели. Здесь… проще. Даже если приходится делить.

Ну вот, началось. Столичный снобизм под соусом философских наблюдений. Или это была попытка комплимента нашему незатейливому быту?

– У нас тут свои очереди, – парировала я, тоже откусывая. Булка, черт возьми, была восхитительна. Мягкая, свежая, с щедрой россыпью мака. – Очередь на лучшие места на пляже. Очередь к дяде Вазгену за шашлыком. Очередь на то, чтобы первыми узнать, кто сегодня новый герой поселковых пересудов. Кстати, поздравляю, вы, кажется, только что заняли в ней первое место.

Я кивнула подбородком в сторону улицы. Тетя Галя, собственной персоной, семенила мимо, делая вид, что страшно интересуется трещиной на асфальте, но глаза ее так и стреляли в нашу сторону. Радар локальной разведки работал безупречно. Ее шлепанцы издавали характерный звук – шлеп-шлеп-шлеп – похожий на аплодисменты началу нового сезона сериала «Страсти Коктебеля». Соловьев проследил за моим взглядом, и на его губах снова появилась легкая, едва заметная улыбка.

– Понимаю. Должность «главного подозреваемого» обязывает. Надеюсь, обо мне сложат легенду не хуже, чем о духах Кара - Дага? Что-нибудь про тайный правительственный эксперимент или поиски клада крымских ханов?

– О, не сомневайтесь! – фыркнула я. – Фантазия у местных не беднее, чем у вас. К вечеру вы уже будете как минимум беглым олигархом, скрывающимся агентом Моссада и автором любовных романов под женским псевдонимом одновременно. Выбирайте, что больше нравится.

Он усмехнулся, доел свою половину булки и вытер руки платком.

– Пожалуй, остановлюсь на агенте. Звучит… интригующе. Спасибо за… компанию. И за булку. То есть, за ее половину.

Я смотрела ему вслед. Высокий, прямой, идет неторопливо, но уверенно, словно давно знает эту пыльную улочку. Что-то в его фигуре было… несокрушимое. И одновременно какая-то усталость, запрятанная глубоко. Агент, значит. Ну-ну. Писатель. Вот уж точно агент – под прикрытием. Агент влияния на мой шаткий внутренний мир. Черт бы его побрал.

Вернувшись домой, я застала ожидаемую картину. Мама и тетя Полина уже были в курсе. Тетя Галя, очевидно, не теряла времени даром и успела донести «благую весть».

– Тальма! Ты что, разговаривала с ним?! Прямо на улице?! – Мамин голос звенел от смеси ужаса и любопытства. – Галина говорит, вы там… чуть ли не обнимались! И что-то ели! Вместе!

– Мы делили булку, мама, – устало ответила я, ставя сумку на пол. – Последнюю. С маком. Это было почти сражение. Международный инцидент на почве нехватки глютена. Никаких объятий.

– Делили булку… – тетя Полина всплеснула руками, ее глаза и стали еще больше. – Ой, Талечка, это же… так… интимно!

Что?!! Интимно.?!! Поделить булку. Я представила себе заголовок в местной газете (если бы она у нас была): «Скандальная близость у булочной» Звучит. В духе Соловьева, кстати. Может, подкинуть ему идею для следующего романа? «Булочка раздора». Провинциальная драма с элементами триллера и кулинарии. Я хмыкнула и пошла к себе, оставив их дальше обсуждать глубинные смыслы совместного поедания выпечки. Нужно было готовиться к экскурсии, перечитать заметки о Цветаевой, проверить прогноз погоды… А вместо этого в голове крутился образ сероглазого писателя и дурацкая половинка булки. Раздражало. Неимоверно.

Глава 3 Время, сердолик, полынь и море.

В начале было слово. Возможно от автора. А может слово поэта, или, хочется задохнуться от нахлынувшей надежды, от экскурсовода. Это я вдохновляюсь перед работой. Каждый день. Через каждые три часа. Чтобы потом начать все сначала.

Я стою в тени старой акации. Рядом, аккуратно воткнутый в плетении забора, букет. Не мой, не мне, хотя именно от такого я бы не отказалась. Свежий, полевые цветы - ромашки, васильки, что-то сиреневое, похожее на степной шалфей. Перевязан простой бечевкой. Меланья. У них с Максом доверительные отношения. В моей папке – знакомые до боли фотографии: Марина с Алей, Сережа Эфрон с трагическими глазами, Макс, похожий на доброго лешего… Реквизит для очередного представления. Очередной группы туристов, жаждущих прикоснуться к легенде. Ждут чуда, откровения, а получат меня – местную Кассандру с графиком работы и фиксированной ставкой.

Вот и они. Мои сегодняшние «паломники». Шумные, пестрые, как лоскутное одеяло. Панамы, шорты, обгоревшие носы, фотоаппараты наизготовку. Коллективное тело туриста, жующее жвачку и жаждущее зрелищ. Привычно надеваю служебную улыбку, делаю шаг им навстречу, готовясь выдать стандартное приветствие… И замираю. Ну спасибо, Вселенная! Он. Андрей Соловьев. Стоит чуть поодаль от основной группы, у высокого забора, который недавно покрасили. Не суетится, не щелкает камерой. Просто смотрит на дом. Льняные брюки, та же дорогая простота рубашки, что и у булочной. Только взгляд другой. Не насмешливый. Сосредоточенный, почти… печальный? Он что, издевается? Или решил продолжить свое этнографическое исследование под кодовым названием «Загадочная местная фауна и ее привычки»? Внутри все сжимается. Раздражение, вчерашнее, вспыхивает с новой силой, смешиваясь с каким-то дурацким, неуместным волнением. Почему он здесь? Зачем пришел? И почему я чувствую его взгляд на себе, хотя он даже не смотрит в мою сторону? Ощущение, будто я под микроскопом. Будто он не просто видит обгоревшую на солнце тетку-экскурсовода, а что-то еще. То, что я сама предпочитаю не замечать. Мерзкое чувство…. Но, вдох-выдох, и….

– Здравствуйте, – говорю, отчётливо, чётко, будто в голосе нет дрожи. Но она есть. Конечно, есть. – Меня зовут Тальма. Сегодня мы поговорим о времени, сердолике, полыни и море. А ещё – о женщине, которая писала стихи так, будто этим могла спасти Вселенную. Ну или хотя бы себя. Мы у Дома Поэта. Хотя, если быть честной, ни один дом не может вместить поэта, особенно Цветаеву.

Группа улыбается. Кто-то делает фото. Один мужчина в панаме уже начал гуглить, кто такая Марина Цветаева. Соловьёв не достаёт телефон. Он просто смотрит. Внимательно. И мне приходится продолжать, как будто ничего не происходит.

– Цветаева говорила: «Сердце — пламени капризней». Уж кто-кто, а она знала толк в драме. Нет, не в той, что на сцене. В той, что не помещается в тело. В дыхание. В быт. Здесь, в Коктебеле, она была с дочкой Алей. Писала. Мечтала. Терпела. Надеялась. Всё, чего не будет в жизни, – я делаю паузу, – она находила в стихах.

Я смотрю на Соловьёва. Он чуть наклоняет голову, будто уловил, откуда цитата. Проверка на профпригодность прошла успешно.

– Знаете, экскурсовод – это не человек, а уличный проповедник с обязательным чувством ритма. Мы приносим на жертвенник свою печень, связки и остатки веры в человечество, чтобы, возможно, один человек из двадцати семи почувствовал, что здесь что-то… живое. Настоящее. Ветер, песок, Цветаева. Или хотя бы нормальный хлеб в местной булочной.

В толпе кто-то хихикает. Соловьёв не смеётся. Он улыбается взглядом. Таким… нехорошо внимательным. Слишком живым для стандартного туриста.

– Она писала: «Путь — не всё ли мне равно? Пусть ответа не дано, — я сама себе отвечу!» Ну вот, мне бы её уверенность, – фыркаю. – А пока приходится отвечать за маршрут, за температуру воздуха и за то, почему дух поэтессы не выходит на веранду каждое третье полнолуние, как обещали в рекламной брошюре.

Пауза. Море шуршит где-то за спиной. Кто-то кашляет, кто-то фотографирует старую калитку. Он — просто стоит. И смотрит. То на дом, то на старые фотографии в моих руках, то… на меня? Да нет, показалось. Но раздражение никуда не девается. Оно сидит внутри, как плохо переваренный обед. Этот столичный интеллектуал, автор модных книжек… Что он может понять в Цветаевой? В ее надрыве, в ее отчаянии, в ее нечеловеческой силе? Для него это, наверное, просто еще один «культурный слой», материал для очередной статьи или главы. Экзотика. Как и все мы здесь. Как та булочка вчера. Экзотика, которую можно препарировать, описать и забыть.

А я читаю. Я всегда читаю стихи, они помогают вязать полотно экскурсии, делают ее живее и ярче

«Жизнь подобна кораблю: Чуть испанский замок — мимо! Всё, что неосуществимо, Я сама осуществлю».

Мысленно — парусник. На деле — разбившаяся лодка. Но парусник всё равно есть. Потому что слово сильнее.

– И она писала дальше. Вслепую. Вопреки. Наперекор всему, включая саму себя. Куда шла — не знала. Но шла. И это — поэтический акт.

«Всем случайностям навстречу! Путь — не всё ли мне равно? Пусть ответа не дано — Я сама себе отвечу!»

Голос дрожит? Ну да, конечно. Просто ветер. Акация вздохнула, и всё. Не драматизируйте, дамы и господа. Просто сквознячок в районе солнечного сплетения. Пауза. Туристы притихли – то ли от жары, то ли от жара смысла. И в эту трещину тишины втекает вопрос. Его. Тихий, уверенный, слишком личный, чтобы прозвучать вслух:

– А вы сами, Тальма… Что для вас значат эти строки? Не как для экскурсовода, а… лично?

Хлоп. Вопрос как дверца, захлопнувшаяся за спиной. Приехали.

Я поворачиваюсь к нему резко, без предупреждения. Смотрю в глаза – серые, цепкие, без тени иронии. И от этого только хуже. С иронией-то я бы справилась. А тут – будто приоткрыли ящик, в который я сто лет ничего не клала.

Вопрос зависает. Липкий, откровенный. И всё это – при публике. Перед отрядом «впервые в Крыму», «не забудьте кепку» и «а нам обещали». Что он себе позволяет, этот вежливый провокатор?

Меня обдаёт злостью. Молниеносной, защитной, как броня, надетая на бегу. Что он знает? Может, эти строки – всё, что у меня есть. Может, в этих четырёх строфах – вся я, без служебной улыбки, без папки с фотографиями. Может, они у меня под кожей, между рёбер, как запасной орган. Но не буду же я это выкладывать под аккомпанемент щёлканья затворов и чавканья мороженого?

– Лично для меня, господин Соловьёв, – произношу, отчеканивая каждое слово, будто выдаю сдачу мелочью, – эти строки значат, что пора двигаться дальше. Пока солнце окончательно не превратило нас всех в вяленые помидоры.

Микропаузу заполняю взглядом. Прямым. Чуть холодным.

– Мои личные переживания, увы, не входят в стандартный экскурсионный пакет. Но если вы готовы доплатить – возможно, устроим спецвыпуск. С душой, болью и раскрытием тайны тени над акацией.

Группа смеётся. Соловьёв – нет. Он продолжает смотреть. Словно читает между строк. Или пишет.

Я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю папку. Руки слегка дрожат. Как мило, прямо праздник какой-то! Он добился своего – вывел меня из равновесия. Слышу за спиной легкий смешок кого-то из туристов. Лицо горит. Быстро беру себя в руки. Профессионализм – моя последняя баррикада.

– Но если говорить о том, как Коктебель повлиял на поэзию Цветаевой, – продолжаю я уже более ровным тоном, обращаясь ко всей группе, но чувствуя его взгляд на своей спине, – то это влияние было огромным. Здесь она нашла не только любовь, но и тот особый язык, ту интонацию, которая…

«С детской песней на устах Я иду — к какой отчизне? — Всё, чего не будет в жизни Я найду в своих стихах!»

– Спасибо, что шли со мной. Остальное — тишина. Или… чайки. У кого как.

Неожиданно. Даже для меня самой. Резко. Но…. Мне понравилось.

Последней упорхнула восторженная дама, из тех, которые переписывали в юности Блока в толстые тетради в клетку, оставив после себя лишь облачко пыли и стойкий запах солнцезащитного крема с ароматом кокоса. Всё. Выдох. Спектакль окончен, занавес можно опускать. Медленно, как старая кляча после скачек, я прислонилась спиной к шершавой, теплой стене веранды. Тепло камня проникало сквозь тонкую ткань блузки, но не согревало. Наоборот, подчеркивало внутренний холод. Ноги гудели, словно я не по пыльным тропам ходила, а маршировала на плацу под палящим солнцем. Спина ныла тупой, привычной болью. Пустота. Не та блаженная, удовлетворенная пустота, что иногда приходит после удачной экскурсии, когда видишь в глазах людей не просто вежливый интерес, а настоящий огонек понимания. Нет, сегодня была другая – рваная, нервная. Как дыра от вырванного зуба. Как рана, которую неосторожно расковыряли.

Его вопрос – «А вы сами, Тальма… Что для вас значат эти строки?» – все еще висел в раскаленном воздухе, неприятно липкий, как паутина на чердаке заброшенного дома. Дерзость? Да какое там дерзость! Расчетливый, холодный, укол под самые ребра. Как скальпелем хирурга, точно знающего, куда резать. Зачем? Зачем он нашел слабое место? И теперь эта трещина саднила, как свежая царапина, залитая соленой морской водой. Захотелось закурить. До боли, до головокружения втянуть в себя горький дым, хотя я бросила сто лет назад, когда поняла, что зависимости – это не мой стиль. Или выпить. Не чаю с чабрецом, который заварит сердобольная тетя Поля, а чего-нибудь покрепче. Чего-нибудь, что выжгло бы изнутри эту непрошеную откровенность, эту внезапную уязвимость, глупую до слез.

«Можно же было просто… ответить,» — прошелестело где-то изнутри, беспомощно, почти беззвучно - «Он же не прощупывал, не допрос устраивал. Просто спросил. По-настоящему.»

«Конечно. И солнце у нас натуральное, и луна не декорация. Прямо праздник искренности за чужой счёт.»

«Ты выглядишь… раненой.»

«А ты — выжившей из памяти. Не лезь. Мне и без тебя тесно.»

«Он, может быть, не искал ничего. Просто слушал. Просто был.»

«Просто — не бывает. Просто — это когда чай в термосе. А когда человек смотрит, будто ищет второй смысл в твоём лице — это уже рекогносцировка на местности.»

«Ты ведь когда-то верила, что люди встречаются не случайно…»

«Я ещё и в Деда Мороза верила. Пока не поняла, что он просто дед в костюме с перегаром. Не лечи меня ностальгией — аллергия.»

«Но ты дрожишь…»

«Я злюсь. Это другое. Не путай адреналин с чувством. Там, где у тебя роман, у меня инстинкт самосохранения.»

«Он не хотел обидеть.»

«Он хотел узнать. А я — не антикварная шкатулка, чтобы меня открывали ради красивой подкладки.»

Я уже почти закончила свои сборы, мысленно прокручивая варианты ответа, который стоило бы ему выдать – остроумный, саркастичный, уничтожающий. Что-нибудь в стиле: «Лично для меня эти строки значат, что пора сменить пластинку, господин писатель, а то ваша уже заедает». Или: «Мои личные переживания стоят дороже, чем весь тираж вашей последней книги, так что извините, не по адресу». Ответ, который поставил бы его на место – место заезжего гастролера, не имеющего права совать свой столичный нос в чужую душу, даже если она немного потрепана жизнью и солнцем. Как вдруг краем глаза уловила движение. Он. Прислонился плечом к косяку, руки в карманах льняных брюк. Не ушел с остальными. Ждал. Спокойно, уверенно, словно имел на это полное право. Словно это его дом, а я – случайная гостья. Внутри все снова напряглось, как перетянутая струна. Ну что еще? Продолжение допроса с пристрастием? Или он решил высказать мне свое «фи» по поводу моего «стандартного экскурсионного пакета» и непрофессионального поведения? Плевать. Я выпрямилась, подхватила папку, как щит, приготовившись к обороне. Пусть только попробует.

Он оттолкнулся от косяка и пошёл в мою сторону. Неторопливо, но с той самоуверенной грацией, которую обычно демонстрируют коты, забравшиеся не в свою коробку, но уверенные, что это — их законное кресло. Походкой человека, которому вселенная, видимо, ещё с рождения подмигивает и расстилает ковровые дорожки.

Льняные брюки — слегка помятые, чтобы не пугать своей безупречностью, но и не дать усомниться в классе. Рубашка с закатанными рукавами — классика жанра: «я трудился всю ночь над рукописью, но для тебя нашёл силы выгулять вдохновение». Волосы — растрёпанные морем, конечно. Надеюсь, он хотя бы мысленно благодарит бриз за вклад в идеальность образа.

Но, и от это было страшнее всего— он больше не выглядел просто заезжим интеллектуалом с чемоданом цитат и тенью гордыни. Нет. В нём появилось нечто тревожно-чёткое. Тот редкий тип опасности, что не орёт, не машет руками, не требует внимания. Наоборот — смотрит, как будто уже знает. Препарирует взглядом, но с уважением к анатомии. Такой аккуратный наблюдатель с острым скальпелем ума — даже не заметишь, как оказался на столе, разложенный по слоям: вот сарказм, вот горечь, вот незащищённость под бронёй иронии.

А я — не бабочка. Я — кактус. Цвету редко и больно.

– Тальма, – он остановился в паре шагов, так чтобы не нарушить моего личного пространства, но и не позволить игнорировать его присутствие. Голос ровный, бархатный, без тени вчерашней иронии или сегодняшнего вызова. – Красиво. Странно, но красиво. Теперь я знаю Ваше имя, похитительница булочек. – Я хотел извиниться, – продолжил он, глядя мне прямо в глаза, – если мой вопрос показался вам бестактным. Не хотел вас задеть. Честно.

– Проехали, – буркнула я, отводя взгляд к пыльным камням под ногами. Не хватало еще показать ему, что его извинения что-то значат. – Работа есть работа. Туристы бывают разные. Некоторые задают глупые вопросы, другие – неуместные. Привыкла.

– Вы не похожи на обычного экскурсовода, Тальма, – сказал он тихо, но настойчиво, игнорируя мою попытку закрыть тему и снова заставляя меня поднять на него глаза. – То, как вы говорите об этом месте… о Цветаевой, о Волошине… Это не заученный текст, который вы отбарабанили тысячу раз. Чувствуется… личное. Настоящая глубина. Я бы хотел услышать больше. Увидеть больше. Не для туристов. Не для толпы. Для себя.

Он смотрел прямо, и его серые глаза казались сейчас удивительно серьезными, почти… просящими? Или это просто игра света и тени под старой акацией? Моя внутренняя дурочка встрепенулась: «Вот видишь! Я же говорила! Он не такой, как все!»

«Умолкни!» – шикнула я на нее.

— Что именно вы хотите услышать, господин Соловьёв? — Я вскинула голову, как стрелка компаса на север, где вместо полюса — ледяная вежливость. Голос — ровный, с привкусом хлорида недоверия. — Очередную партию баек о духах Кара-Дага, что шепчут стихи в дыму самшитов? Или, может, о кладах, зарытых татарскими ханами под каждым вторым виноградником? Не проблема, у нас тут каждый третий — шаман-любитель, а каждый второй — потомственный кладоискатель. Можно организовать сеанс спиритизма и поисковую экспедицию в одном флаконе.

Пауза. Словно я ожидала, что он достанет блокнот.

— Хотя, если вас, как представителя пишущего цеха, интересует социально-экономическая обстановка в нашем уютно процветающем регионе — боюсь, разочарую. Не та у меня специализация. Я не социолог и не статист, я экскурсовод. Рассказываю истории. Не классифицирую явления, не меряю температуру по больнице. Я не провожу вскрытие действительности — я даю ей голос. Иногда — хриплый, иногда — надтреснутый. Но живой.

В этот момент я чуть приподняла бровь. Чисто символически. В знак того, что лекция окончена, дискуссия не началась, а спектакль остался без зрителя.

– Меня интересует настоящий Коктебель, – сказал он так же тихо, но с какой-то несокрушимой твердостью. – Не тот, что на открытках с дельфинами и в глянцевых путеводителях. Тот, который знаете вы. Ваши тропы, ваши камни, ваши истории. Тот Коктебель, который не показывают туристам. Я хочу понять это место. Не как писатель, ищущий сюжет. Не как турист, ставящий галочку. Как… собеседник. Я прошу вас стать моим гидом. Личным гидом.

Личным гидом. Я? Его? Писателя Андрея Соловьёва? Предложение было настолько внезапным, настолько абсурдным в контексте моей аккуратно выстроенной, полусонной жизни, что я на секунду зависла, как GPS без сигнала. Просто смотрела на него, как если бы кто-то предложил мне стать лицом рекламной кампании «Горная свежесть».

В голове пронесся водоворот мыслей, одна безумнее другой: «Он шутит? Тонкая столичная насмешка? Или это тот самый момент, когда реальность начинает пародировать саму себя?» «Сто процентов — ищет материал. Типажи, диалекты, потёртые сандалии жизни. Всё, как они любят. Потом выведет меня на пятнадцати страницах — героиню с «непростой судьбой» и «взглядом женщины, пережившей многое».» «А может, ему просто скучно. Скучно до отчаяния, до желания говорить с любой, у кого есть голос и некрашеные ногти.» «И, главное… сколько он готов платить за такой эксклюзив?»

Последняя мысль была хоть и циничной, зато практичной — то есть почти честной. Но я её тут же отогнала, как муху от абрикосового варенья. Потому что знала: дело тут не в гонораре.

Дело было в… чем-то, чего я не умела назвать. В его взгляде, который не отводился, будто он действительно что-то видел. Не «уставшую экскурсоводку», не «фактурную бабу из Крыма», не «остроумную, но одинокую» — а кого-то, кого и я-то сама уже почти разучилась различать в зеркале.

И тут, конечно, подала голос Она. Не вслух — внутри. Мягкая, но упрямая, как морской прибой в штиль.

bannerbanner