Читать книгу Коктебель, Волошин и еще кое-кто (Наталья Уварова) онлайн бесплатно на Bookz
Коктебель, Волошин и еще кое-кто
Коктебель, Волошин и еще кое-кто
Оценить:

5

Полная версия:

Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Наталья Уварова

Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 1 Пыль, соль, женщины.

Вдох, выдох, снова вдох, выдох, повернуться, вскинуть голову, открыть глаза и ……

- Здравствуйте (сегодня юбилейное стомиллионное произнесение этой волшебной фразы), меня зовут Тальма. Сегодня я буду вашим экскурсоводом……

Я не люблю людей. Особенно летом, особенно тех, которые любят задавать глупые вопросы с умным видом.

- А правда, что Волошин вызывал духов? Я имею в виду настоящих и по-настоящему, с воплями и со свечками? – и глаза при этом такие внимательные.

- Обязательно. Причём духи были с регистрацией в Севастополе, и опаздывали на каждый ритуал. Один раз вообще пришёл призрак Пушкина — перепутал адрес. Благо, у всех было чувство юмора и немного вина.

- А если я заору: «Макс!!! Я здесь!!!», он услышит?

- Конечно! Волошин работает по расписанию: вторник, четверг, суббота — приём ора. Остальные дни — отдых и постирушка туманных метафор. Но если крикнуть особенно душевно — эхо вернётся с ответом в рифму.

- А можно загадать желание и поцеловать перила, оно сбудется? – в голосе надежда, причем искренняя.

- Еще бы!! – мысленно жест рука – лицо, - Особенно если в момент поцелуя вы произнесёте имя Бальмонта трижды, стоя на одной ноге. Перила вообще очень чувствительные к знакам внимания — однажды исполнили желание экскурсанта стать ветеринаром, хотя он просто хотел кофе.

Я не люблю людей. Но обожаю свою работу. Я – экскурсовод… Да, да… та самая женщина, которая с натянутой улыбкой водит стайки разомлевших от солнца туристов по тропам, где сто лет назад бродил Макс Волошин, и пытается вдолбить им в головы разницу между мифом и реальностью. Задача неблагодарная, скажу я вам. Они хотят сказку, мимими про Ассоль и Грея, а получают меня – сорокалетнюю тетку с ироничным взглядом и запасом баек про то, как на самом деле все было.

И, меня действительно, зовут Тальма. Да, Тальма. Не Тамара, не Наталья, не какая-нибудь банальная Таня. Именно так – коротко, хлестко и как-то… нездешнее. Экзотический подарок от мамы, начитавшейся в юности чего-то про древние цивилизации, и папы, который так любил маму, что оспаривать ее желание не стал. Спасибо, мамочка, с этим именем я прошла огонь, воду и особенно медные трубы детских дразнилок («Тальма-пальма-обезьяна!») и бесконечных взрослых переспрашиваний. «Как-как вас зовут? Тамара?» Нет, блин, Тальма! Может поэтому я такая. Немного колючая, как местный шиповник, с языком, который острее гальки на пляже, и с душой, которая, как говорят ценители, созрела, как хороший коньяк – с терпкостью, горечью и неожиданной теплотой где-то на самом дне. Но это не точно...

Щелчок пальцев, нет, не реальный, сознание щелкнуло, заставило переключиться, вернуться к суровой реальности.

– Девушка, а можно вас обнять? – спрашивает мужичок в футболке "Коктебель 2014", вцепившись в мою руку, как в поручень троллейбуса.

– Можно, если у вас при себе справка от психиатра, – отвечаю, сохраняя служебную улыбку.

Смех. Кто-то снимает. Момент для сторис. А мне хочется домой, на веранду, к старой книге с закладками и штампом "библиотека школы №3". Там никто не обнимает без спроса.

— А что, правда, Кара-Даг когда-то был вулканом? И как это вообще можно привязать к Волошину? Я слышал, что у него тут были какие-то мистические переживания, связаны с этим местом… - скромно, я бы сказала, испуганно даже.

Захотелось запрыгать на одной ноге от радости, раскинуть руки и кричать, делясь счастьем с морем и небом….. Дорогой мой человек, человечеще, спасибо тебе!!!!! Спасибо!!!! Но…..

Я искренно улыбнулась, подошла чуть ближе, вдохнула

- Кара-Даг — это не просто гора, а настоящий портал в прошлое, застывший во времени вулкан, который до сих пор хранит тайны древних эпох. Представьте себе: семь миллионов лет назад здесь бушевал настоящий огненный ад! Лава стекала по склонам, пепел поднимался к небесам, а ветра сплетались с дымом извержения в причудливые узоры. Здесь творилась настоящая магия стихий.

А знаете, что самое интересное? Говорят, что дух Кара-Дага до сих пор бродит среди скал. Вот в это место и влюбился Макс. Усталый и опустошённый, вернувшись сюда, он словно обрёл новую жизнь — оставил позади столичную суету и нашёл здесь свой истинный дом. Представьте: сидит он на вершине, смотрит, как закатное солнце окрашивает скалы в багровые тона, и внутри него рождаются стихи. Каждое мгновение здесь — как маленькое извержение, как взрыв чувств и эмоций.

Говорят, что Кара-Даг обладает особой силой — он умеет зажигать огонь в душах людей. Волошин чувствовал это особенно остро: он словно растворялся среди этих древних камней, становился частью этого магического места. А когда приходил вечер, и ветер начинал играть в расщелинах скал свою таинственную мелодию, казалось, что сам вулкан поёт свои древние песни.

И знаете, что? Если прислушаться к шуму ветра между камней, можно уловить отголоски его души. Говорят, что Макс до сих пор здесь, особенно в те моменты, когда небо затягивается тучами, а молнии рассекают его над вершинами. В такие моменты Кара-Даг словно оживает, и его древняя магия становится особенно сильной.

Это место — настоящий вулкан человеческих страстей и вдохновения. Здесь горят не только древние лавы, но и души тех, кто сумел почувствовать его истинную силу. И, знаете, в чём главная магия? Она не в прошлом, не в древних извержениях — она в том, как это место до сих пор умеет зажигать огонь творчества в сердцах тех, кто готов его услышать.

Кара-Даг — это не просто гора. Это живое существо, древнее и мудрое, которое умеет говорить на языке ветров и камней. И те, кто научился понимать этот язык, становятся частью его вечного пламени.

Выдохнула. Мальчик задавший вопрос, студент – филолог – наверняка, смотрел не на меня, его взгляд блуждал между вершинами потухшего вулкана и морем. Он постигал открывшуюся тайну.

- Миша, - позвали его, заставляя очнуться….

- Спасибо, - тряхнул он головой – большое спасибо.

Собираю свой нехитрый реквизит – папку со старыми фотографиями Коктебеля, легкую бамбуковую указку, полупустую бутылку воды. Усталость накатывает тяжелой волной, ноет спина, гудят ноги в разношенных сандалиях. Но под усталостью тлеет уголек удовлетворения – работа сделана хорошо, люди ушли с горящими глазами, пусть и веря в чебуречных духов. Значит, не зря охрип голос. Значит, частичку этой магии, настоящей магии Коктебеля, я им все-таки передала. Пора домой. К чаю с чабрецом, маме и тете Поле. Туристический Коктебель с его суетой и мифами отступает, уступая место моему – тихому, вечернему, настоящему.

Коктебель – это…Коктебель. Это коктейль, да, именно коктейль. И понамешано тут знатно: полынная горечь степи, соленый привкус моря, который въедается в кожу и волосы, терпкость старого вина из подвалов винзавода, пыль дорог, визгливый смех чаек и, как послевкусие, тягучая, как смола, южная лень. Воздух здесь плотный, густой, его можно резать ножом и намазывать на утренний бутерброд вместо масла. По утрам он пахнет морем, водорослями и чем-то еще – неуловимым, диким, древним. Это запах Кара-Дага, спящего дракона, который хранит этот залив и всех нас, его странных обитателей. Художники с безумными глазами, поэты, ищущие рифму в шуме волн, туристы в панамах, похожие на испуганных пингвинов, и мы – местные. Которые все про всех знают, передают сплетни со скоростью света и считают своим долгом дать совет, даже если его не просят. О, сплетни у нас – это отдельная песня. Здесь все друг друга знают. Или, по крайней мере, думают, что знают. Новость о том, что Марьванна из третьего дома опять поругалась с зятем, у кого пригорел пирог на продажу, а кто из местной молодежи снова рванул «покорять столицу», что-то среднее между 11-м подвигом Геракла и поступком Раскольникова, разносится быстрее, чем запах шашлыка от мангала дяди Вазгена у пляжа. Я в этой густой паутине слухов, пересудов и взаимосвязей – персонаж известный. Одновременно и наблюдатель со стороны, и активный участник, и, черт возьми, иногда даже третейский судья. «Тальма, ну ты ж у нас умная, рассуди!» – кричит мне через забор тетя Галя, чьи куры опять забрели на огород соседа. И я рассуживаю. Киваю, даю какой-нибудь нейтральный совет, а сама иду дальше и думаю: господи, какие же вы все… предсказуемые. Милые, добрые, иногда невыносимые, но до ужаса предсказуемые в своих маленьких страстях и ежедневных драмах.

Дома меня ждет привычный вечерний хаос. Мама, вечно недовольная всем на свете – погодой, ценами, моей неустроенной личной жизнью. Тетушка Полина, ее сестра, старая дева с глазами испуганной лани и дрожащими руками, которая так и не решилась на собственную жизнь и прилепилась к нашей, как репей. Она хлопочет на кухне, гремит посудой, создавая звуковой фон для маминых очередных претензий.

– Тальма, ну ты посмотри на себя! Опять эта выгоревшая майка! И волосы как пакля. Ну кто на тебя такую посмотрит? Хоть бы раз оделась как приличная женщина.

«Приличная женщина». О, это мамин любимый образ. Существо мифическое, обитающее где-то между страницами журнала «Работница» и витриной нашего поселкового магазина, благоухающее нафталином и покорностью судьбе. Я мысленно показала этому образу язык. «Приличные женщины», мамочка, обычно заканчивают тем, что вытирают сопли чужим внукам и обсуждают сериалы. Спасибо, такой хоккей нам не нужен.

– Мам, туристы смотрят не на меня, а на горы. И им глубоко плевать, какая на мне майка. Главное, чтобы я интересно рассказывала.

– Интересно она рассказывает… А кому интересно, что у тебя ни мужа, ни котенка? Вон, у Светлиной уже второй внук родился, а ты все по горам скачешь, как коза.

Тетушка Полина, конечно, тут же вмешалась, уронив вилку с оглушительным звоном. Звяк! Металл об кафель. Вечный аккомпанемент наших семейных вечеров. Она всплеснула руками, ее глаза метнулись от меня к маме и обратно.

– Да, Талечка, мамочка права… Семья – это главное… Это такое счастье… деточки… – голос ее задрожал, словно она говорила о чем-то запредельно желанном и недостижимом, как полет на Марс.

Я вздыхаю. Этот вечерний ритуал так же неизбежен, как заход солнца. Я их опора, их центр вселенной, их громоотвод. Они обе – как два хрупких комнатных растения, нуждающихся в постоянном поливе и подпорках. Мама, ожесточившаяся от горя и страха перед будущим, и тетя Поля, так и не научившаяся жить самостоятельно, вечно ищущая защиты под чужим крылом. Иногда, вот как сейчас, так хочется сбросить все это. Закрыть дверь, с другой стороны. Вытащит из глубочайшего подвала своей души хрупкую девочку, присесть на краешек стула, мять платочек и хлопать ресничками. Как Ассоль… Ага. Та самая Ассоль, которая, пока другие ждали мифического Грея с его дурацкими алыми парусами, пошла работать на три работы, чтобы купить хлеба, дров на зиму и оплатить бесконечные счета. Моя личная Ассоль давно повесила свои алые тряпки сушиться на балконе и с сарказмом наблюдает за проплывающими мимо яхтами. Ждать Грея? Ради Бога. В нашем мире принцы если и появляются, то обычно в белом «Мерседесе» и с женой на пассажирском сиденье. Так что нет, спасибо. Я предпочитаю твердо стоять на своей земле, даже если она состоит из колючей гальки и сухой травы.

Любовь… Какое пыльное слово. Как старая бархатная портьера в заброшенном театре. Красиво, но совершенно непрактично и собирает кучу пыли. Здесь, в нашем маленьком мирке, где каждая история любви мгновенно обрастает такими подробностями, что Шекспир нервно курит в сторонке, верить в нее – признак либо инфантильности, либо непроходимой глупости. Я видела слишком много разбитых сердец, слышала слишком много пьяных исповедей под шум прибоя, чтобы сохранять иллюзии. Мужчины приходят и уходят, как волны, оставляя после себя лишь соленый привкус разочарования и пару ракушек на память. Нет уж, увольте. Моя внутренняя Ассоль давно научилась строить баррикады из цинизма и сарказма. За ними теплее и безопаснее. Конечно, иногда, глядя на закат над Кара-Дагом, когда небо становится невыносимо лиловы, что-то там, внутри, предательски екает. Какой-то дурацкий атавизм, рудимент веры в чудо. Но я тут же напоминаю себе, что это просто игра света и атмосферное явление. И что единственный надежный мужчина в моей жизни – это вид на море из моего окна. Он хотя бы не врет и не обещает того, чего не может выполнить.

И вот пока я, как обычно, мысленно фехтовала с мамиными шпильками и уклонялась от тетушкиных вздохов, по нашей тихой, сонной улочке, где каждый скрип калитки и лай собаки были знакомы до последней ноты, прокатился непривычный гул. Не дребезжание старенького «жигуленка» соседа дяди Вити, который он заводил с пятой попытки, молитвой и матом. Не натужный рев раздолбанного туристического автобуса, привезшего очередную порцию «дикарей». Нет, что-то совершенно иное. Бархатное, ровное, сытое урчание дорогого мотора. Столичное. Из окна кухни, выходящего как раз на улицу, я увидела, как к дому напротив – дому старой Серафимы Никаноровны, царствие ей небесное, который пустовал уже пару лет после ее смерти, – плавно подкатил внушительный черный джип. Стекла тонированные, диски блестят даже в сумерках – на таких здесь обычно не ездят. Из него легко, даже как-то артистично, выскользнул мужчина. Высокий, подтянутый, в светлых льняных брюках и простой, но явно дорогой рубашке с закатанными рукавами. Копна темных, слегка вьющихся волос, тронутых благородной сединой на висках. Не турист – слишком уверенно и по-хозяйски двигался, не местный – слишком хорошо и дорого одет, и аура вокруг него была… другая. Столичная суета, смешанная с усталостью и чем-то еще, неуловимым. Он огляделся вокруг – неторопливо, оценивающе, словно примеряя этот сонный коктебельский пейзаж на себя, на свою новую жизнь здесь. И его взгляд – внимательный, чуть насмешливый – на долю секунды задержался на моем окне. Я рефлекторно отпрянула, почувствовав себя пойманной подглядывающей девчонкой. Черт! Кто это еще такой? Какой ветер его сюда занес?

Тетушка Полина, конечно, уже прильнула к стеклу, забыв про упавшую вилку и недожаренную картошку. Ее глаза, обычно испуганные, сейчас горели нездоровым любопытством – главным топливом ее серой жизни.

– Ой, Талечка, смотри! Иза, иди сюда! Кажется, в доме Серафимы Никаноровны новые жильцы! Мужчина какой… интересный. Солидный. Наверное, важный какой-нибудь… писатель или… художник? – тетя буквально затрепетала от предвкушения новой темы для пересудов, новой бури в стакане воды нашей тихой заводи. Ее жизнь была похожа на тихий плес, который давно обошли стороной все шторма и бури, и любое событие, выходящее за рамки привычного расписания «магазин-кухня-телевизор», воспринималось ею как землетрясение.

Мама тоже подошла к окну, поправляя очки на носу. В ее взгляде читалось скорее подозрение, чем любопытство. Новый сосед – это всегда потенциальная угроза привычному укладу, источник шума и непредвиденных проблем. А этот еще и на такой машине… Наверняка какой-нибудь нувориш московский, будет музыку до утра гонять и шашлыки жарить под окнами. Но даже в ее глазах мелькнул проблеск интереса. Скучно живем, как ни крути. А я… Я стояла чуть поодаль, чувствуя странную смесь раздражения и… да, чего уж там, любопытства. Раздражения – потому что этот незнакомец своим появлением уже нарушил хрупкое равновесие нашего мирка, нашу предсказуемую рутину. Любопытства – потому что было в нем что-то такое… цепляющее. Не только дорогая машина и столичный лоск. Что-то во взгляде, в осанке, в том, как он оглядывал наши скромные холмы. Словно он искал здесь не просто место для отдыха, а что-то гораздо большее. Или пытался от чего-то спрятаться. И почему-то мне показалось, что его появление – это не просто смена декораций в доме, напротив. Это начало чего-то нового. И не факт, что хорошего.

Глава 2 Вдох, выдох, булочка.

Вдох, выдох, вдох, выдох, поворот корпуса вправо… Я не люблю утро. Особенно раннее, особенно летнее.

— Доброе утро, тётя Тальма!

Ох, Мариночка, когда мне было пятнадцать, я тоже считала каждое утро добрым и начинала его тёплой сдобной булочкой с изюмом и стаканом томатного сока. Улыбаюсь, киваю и с завистью смотрю вслед пятнадцатилетней соседке, которая мчится в неизвестность, как маленький пудель — вся в веселых салатовых кудряшках, с рюкзачком и висящими на шее наушниками, вместо ошейника.

И снова — вдох, выдох, вдох, выдох, поворот корпуса влево…

— Тальма, деточка! — голос низкий, грудной, к такому бы голосу ещё музыкальный слух — и мы бы с моими дамами в Большой по контрамаркам ходили. Но… коктебельские духи тётю Эмму слухом обделили. — Спроси у Полюшки, вы творог у Ирмы брать будете? Она расторговалась!

Я киваю, не прекращая дыхательных упражнений. Полюшка, конечно, будет. Полюшка любит Ирму, Ирма — Полюшку, а я — молча перевожу эти союзы в мирное русло потребительской логистики.

— Не дыши так громко, Тальма. У тебя черное пятно в диафрагме.

Прилетает мне в спину, заставляя дыхание сбиться. Меланья. Она не здоровается — она тебя узнаёт. Говорит так, как будто цитирует старинную книгу, которую никто, кроме неё, не читал. Цветы сажает по фазам луны, хлеб покупает только у глухой Фроси — мол, у той руки чистые, а сердце — как родник. Любит называть людей "огоньками", "ветерками", "туманами". Я у неё — "гранат в кожуре". До сих пор не решила, это обидно или почётно.

— У меня там бронхи и ненависть к понедельникам.

— Всё равно, возьми вот. Полынь, можжевельник, и пижма для ясновиденья. Скидка тем, кто носит иронию как оружие.

Она протягивает пучок, связанный чёрной нитью. Я беру. И ложусь…. На спину.

Руки раскинуты. Ноги расслаблены. Я — будто выброшенная на берег богиня лени. Или забытая русалка без хвоста и мотивации. Это и есть великая шавасана — поза, в которой ты изображаешь мёртвую рыбу и почему-то от этого должна просветлиться.

Закрываю глаза. Окей, тело. Представь, что ты — песчинка на пляже. Только без людей с колонками и кукурузой. Полностью растворись… в себе. Или в коврике. Или хотя бы в мыслях о том, что давно пора почистить холодильник.

Дышу. Медленно. Глубоко. Вдох — я вдыхаю всё то, что могла бы простить. Выдох — и отпускаю всё, что не могу. Кроме долгов по коммуналке. Они, как тень в полдень — всегда со мной.

Мозг, заткнись! Это не время вспоминать, кому я сказала "взаимно" вместо "спасибо", и не место анализировать, почему я до сих пор думаю о мужчине с кривой челкой из 20надцатого. Это отдых. Это покой. Это священная минута, в которой даже мои внутренние критики должны спать.

Тишина. Ну почти. Кто-то завёл дрель. Видимо, сосед, прозревший через йогу и решивший просветлиться капитальным ремонтом.

Я снова дышу. И всё же... в этой тишине, среди смятых мыслей и чуть дрожащих ресниц, я вдруг понимаю: я всё ещё здесь. Я всё ещё я. Тальма. Из коктебельской соли, сосновой горечи и упрямства.

Лежу. Дышу. Живу.

Звон разлетающегося в дребезги стекла, громкий крик, почти ужаса, и железный голос матушки

- Жива, прекрати истерику, убери осколки тарелки, моей любимой, между прочим, это Тальма ушла в нирвану.

Тихий всхлип тетушки окончательно возвращает меня в суровое раннее коктебельское утро.

— Тальмочка… деточка, — тётя Поля появляется в дверях, осторожно придерживая подол светлого халата. — Ты ведь… на полу. Это… часть какой-то восточной философии, да?

— Это шавасана, тётя Поля. Поза мёртвой рыбы. Самое честное, что может дать утро.

— Ах… какая прелесть, — вздыхает она, пытаясь примириться с увиденным. — А я вот подумала… может, мы бы всё-таки сходили на рынок? Ирмочка обещала сегодня сыр, знаешь с розмарином. Такой аромат… такой, знаешь, с характером.

— Я лежу не просто так, — отвечаю, не открывая глаз. — Я постигаю дзен, вдыхаю жизнь и выдыхаю раздражение. Кстати, розмарин — не повод вставать. Раздражение, увы, сильнее.

- Тальмочка, золотко мое, раздражение портит цвет лица…. И скидки, - она не смело улыбается – скидки до девяти. А потом только прошлогодние тыквы, которые никому не нужны.

— Я — тыква, которая никому не досталась, — мрачно философствую я. — В душе мягкая, но снаружи — броня.

— Ах, Тальмочка, не говори так, — тётя Поля присаживается на край дивана, аккуратно складывая руки на коленях, словно готовится читать молитву о браке моей души с гармонией. — Ты не тыква. Ты… ну как же… гранат! Да-да! Вроде бы с характером, но, если знать, как подойти — сплошные зёрнышки счастья.

— Спасибо, тётя Поля, — бурчу, не поднимая головы. — Чувствую себя фруктовым прилавком.

— А на рынке, кстати, персики… — осторожно вставляет она. — Такие нежные. Один в один, как те, что были прошлым летом, помнишь? Когда молодой казак подвёз нас на тракторе и сказал, что ты похожа на актрису из советского кино…

— …А потом пытался поцеловать обеих сразу и оказался без водительских прав. Очень романтично, тётя Поля.

— Но ведь сказал же красиво! — Поля чуть краснеет, прижимая руку к сердцу. — Сейчас никто так не говорит… Только Эмма вчера упомянула, что у продавца помидоров глаза как у Сиркана Болата, но это, согласись, не то же самое.

Я открываю один глаз. Потом второй. Потом приподнимаюсь на локте — поза великомученицы, принесённой в жертву фермерской торговле.

— Ладно. Пойдём за сыром. И за персиками. И, если вдруг попадётся Сиркан Болат — я сама ему скажу, что у него взгляд — как у огурца в засолке.

— Боже, Тальмочка, ну ты и выдумаешь… — смеётся тётя Поля, вставая с тем изяществом, какое бывает только у тех, кто до сих пор пишет открытки от руки. — Я только платочек возьму — тот, с голубыми васильками. Он чудесно гармонирует с летним утром.

Я встаю. Потому что с женщинами, умеющими гармонировать с утром, спорить невозможно. Да и потому, что розмариновый сыр, если честно, немножко стоит того.

Я не люблю утро. Особенно раннее, особенно летнее. Но я люблю Коктебель. Утренний он соткан из плесков едва проснувшегося моря, далеких криков чаек, делящих первую добычу и, конечно, терпкого аромата нагретых солнцем яшмы и сердолика. Он витает в воздухе, смешиваясь с соленым бризом и йодистым запахом выброшенных за ночь водорослей, просачивается сквозь щели в окнах, обещая начало нового дня, полного солнца, туристов и моей неизменной иронии.

С рынка я ожидаемо ушла одна. Тётя Поля осталась у Ирмы, обсуждать сыр, воспоминания и цену счастья за килограмм. А я свернула в переулок, где жарко дышали платаны, и в тенистом углу притаилась наша булочная — скромная, как преданная своему делу библиотекарша, но источающая, такие ароматы от которых организм начал переговоры о капитуляции. Ваниль, мак, свежее тесто и... судьба. В булочной было почти пусто. Кроме меня — только он.

Тот самый солидный жилец из дома Серафимы Никаноровны.

И тут меня словно током ударило. Я знала это лицо. Не лично, конечно. Но я видела его десятки раз – на обложках книг, в журнальных интервью, даже пару раз по телевизору. Андрей Соловьев. Тот самый. Писатель из топ двадцать современной литературы. Автор нашумевшего когда-то романа «Пепел на губах», который я, тогда еще сопливая девчонка, зачитала до дыр, пряча под подушкой от мамы. Роман о потерянном поколении, о любви и предательстве на фоне рушащейся страны… Острый, болезненный, невероятно честный. А потом были другие книги, интервью, где он говорил так умно, так… опасно, что хотелось спорить и соглашаться одновременно. Бархатный интеллигентный циник, как его кто-то назвал. И вот он здесь. В Коктебеле. В булочной. В моей булочной. В голове закружились обрывки фраз из его книг, его фотография в старом литературном журнале, где он смотрит так пронзительно, будто знает о тебе все твои тайны. Легкое волнение? Да нет, это было что-то другое. Смесь узнавания, удивления и… чего-то еще. Какого-то странного предвкушения. Той самой веры в чудо, которую я так старательно душила в себе годами. Черт возьми, Соловьев. Вот уж кого не ожидала увидеть в нашей тихой заводи.

Он стоял у прилавка, задумчиво разглядывая витрину, и в этот самый момент протянул руку к последней оставшейся булочке с маком — моей любимой. Той самой, за которой я, собственно, и пришла.

– Простите, – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать, – это была моя булочка.

bannerbanner