Разрешаю ненавидеть

Неприятное.

Просто отираюсь на пороге, засунув руки в карманы джинсов. Молчу. Боюсь начинать диалог. Что-то типа страха – странное чувство для меня, обычно я его глушу на корню. Но сейчас он так же осязаем, как холодный металл зажигалки в кармане.

Начинает говорить она. Голос тихий, но четкий, будто она собрала в кулак все свое самообладание.

– Почему Дема говорит, что тебе можно доверять? Почему он вообще говорит о тебе все эти… вещи?

Ярослава сидит за барной стойкой на кухне, совмещенной с гостиной, и просто плотно прижимает ладони к щекам, будто пытаясь очнуться. Напрягаюсь. Потому что не понимаю, что конкретно наплел ей Дёмыч. Ему вообще много чего известно (читай: всё!) – например, про мою роль в исчезновении Мона и Ромыча, и про еще достаточно большое количество вещей. Выбирай – не хочу. В общем, ему было что рассказать, и я молился, чтобы он не перегнул палку с моей героизацией. Мне не нужно было, чтобы она знала прям всё. Мне нужно было… черт, я сам не знал, что мне нужно. Чтобы она хотя бы не боялась меня? Я думал, мы это прошли еще в её десятом классе. Чтобы забыла, что я когда-то был говноедом?

Вообще утопия.

– Давай ты задашь вопросы, которые тебя волнуют после разговора с Дёмычем, я на все отвечу, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, спокойно и безопасно.

Ну и это была легкая хитрость, чтобы не вывалить всё, что ей не стоит знать, самому…

– Ты ведь уже знал, что я работаю в «Эвентуме»… Это был какой-то очередной план?

Она с этого начала? Я как-то другого ожидал. Ну, типа «ты что маньяк, следишь за мной, раз знаешь, где я живу?» или «какого хрена ты вообще тут делаешь?». А тут про работу. Но вообще я вот едва ли не приход ловлю от ощущения того, что мы в диалоге. С одной стороны, я охренеть как счастлив просто слышать ее голос, направленный ко мне. С другой – в её голосе страх, как бы Ярослава не храбрилась, а глаза смотрят на меня, как на что-то очень неприятное. Она меня если и не боится в абсолюте, то опасается точно. Опять. Как раньше. И эта мысль прожигает меня изнутри, как кислота.

– Брось, Ярослава. Какой план? – я сдержанно возразил, пытаясь придать своим словам оттенок легкой иронии. – Я хоть и владею частью акций, но в жизни просто неплохой разработчик. А Мирыч тоже не следит за каждым сотрудником, которого в Эвентум нанимают. Масштабы компании уже просто огромные, ты же сама знаешь.

Она молчит и смотрит на меня исподлобья, не веря ни единому слову. Я вздыхаю, сдаваясь под этим взглядом.

– Короче, он тебя просто узнал, понятно?. Ты ведь ему помогала с чем-то там по поводу итальянцев. Он быстро смекнул, кто ты. Ну и мне рассказал, что ты у нас работаешь теперь. Это было еще летом, получается. То, что ты меня в субботу увидела, – чистая случайность, Ярослава. Я из дома работаю 90% времени, в офис не ходил особо и не собираюсь. Если бы знал, что ты там окажешься… – я запнулся, – ну, я бы вообще не приехал.

Смотрел, как она делает еще один глоток вина, снова морщится. И слишком сильно сжимает телефон в руке. Интересно, у нее там на быстром наборе 112?

– И откуда твоему брату меня знать? Ты сам слышишь, что несешь бред?

Черт, да, звучало это не очень. Ладно, ближе к делу.

– Яра, – начал я мягче, – потому что это он помог сделать так, чтобы Мон и Ромыч исчезли из Бердска. Почти сразу…

Она вскинула на меня взгляд, становясь такой бледной, будто из нее выкачали всю кровь. Потом ее пальцы судорожно сжали ножку бокала. Раздался тихий хруст. Я сразу увидел, как ее ладонь, та самая, что при первой встрече уже пострадала от канцелярского ножа, покрывается алыми каплями, а девушка только шипит от боли и шока.

Всё, я не выдержал. Мозг отключился, сработали чисто животные инстинкты – защитить, обезопасить. За секунду скинул кеды, отшвырнул куртку на ближайшую вешалку. Подлетел к ней, но она отшатнулась так резко, что чуть не свалилась со стула. В ее глазах вспыхнул чистый ужас.

– Н-не не с-смей! От-отойди!

Это было больно! Бля, как же больно, когда девушка, с которой…то есть девушка, которую…фак! Короче, боится тебя до смерти и думает, что ты способен на… на что-то подобное, что с ней было больше двух лет назад. И ты еще хоть и косвенно, но ответственен за то, что такое вообще произошло. До меня не сразу это дошло в субботу. Мол, чего это она так резко реагирует, ведь в моем выпускном классе мы даже пару раз по-человечески разговаривали. В общем, после нашей встречи в Эвентуме у меня только подозрения закрались. Но сейчас, глядя на ее перекошенное от паники лицо, все встало на свои места окончательно. Даже остановившись, извинившись и больше ее никак не трогая, я оставался для нее основным звеном в той цепи издевательств.

– Яра, – голос мой сорвался, я пытался его усмирить, сделать более твердым и убедительным, – я клянусь Богом, собой, братом, чем угодно тебе, что я не имею отношения к тому, что… что они сделали. Я бы никогда, понимаешь? Дёмыч об этом тоже знает. Он тебе подтвердит.

Слышал, как она тихо, про себя, повторила за мной «Дёмыч». Для нее это тоже было непонятно – с чего это мы с Белым, ее лучшим другом и в школе еще и защитником вообще состоим на короткой ноге.

Нужно было продолжать наступление, пока она не закрылась полностью.

– Я тебе сейчас все, абсолютно все объясню и расскажу. А потом ты заберешь заявление на увольнение и продолжишь работать в компании, классно жить в Новосибе и быть свободной и счастливой, поняла? И если захочешь, ты меня вообще больше никогда не увидишь. Если захочешь, я уйду из Эвентума, перееду в другой город, страну, даю слово. Просто выслушай меня, а до этого давай промоем твою руку и посмотрим, нет ли там стекляшек. Хорошо?

Она смотрела на меня долго, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах доверия и страха. Потом медленно, заторможенно кивнула. И даже протянула мне окровавленную руку – жест капитуляции и отчаянного замешательства одновременно.

Конечно, я снова шагнул к ней. И меня адски торкнуло от того, насколько я сейчас к ней близко. Может, это от её запаха – то ли парфюма, то ли шампуня или геля для душа, не знаю. От того, что я касаюсь кожи – теплой, гладкой и…, к сожалению, перепачканной кровью.

В голове пронеслось: Да, она почти не изменилась. Разве что стала еще красивее, если такое вообще возможно. Черты лица будто отточились, стали взрослее. Ну и… формы, изгибы стали… более соблазнительными. Да, похоже, я конченый урод, если замечаю такое в подобных обстоятельствах. Но я же живой, черт побери. И передо мной – живая Ярослава, а не призрак из воспоминаний.

Мы смывали кровь с ее руки под струей прохладной воды. Я старался, чтобы прикосновения были аккуратными, без лишнего давления. Потом внимательно осмотрел рану – мелкие порезы, стекла, слава богу, не видно. Промыл еще раз. Она молча достала из шкафчика небольшую аптечку. По итогу я обработал ранки перекисью (она сморщилась от щиплющей боли) и аккуратно обмотал ладошку тонким бинтом. Исполнил, как говорится, по красоте – хотелось сделать все идеально, хоть в чем-то быть для нее полезным, а не разрушительным.

Мое сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Появилось дикое желание прильнуть щекой к ее перебинтованной руке. Но с такими желаниями по поводу Ярославы я привык бороться со своих пятнадцати. И делал это успешно, только через почти два года впервые дав слабину.

Я вообще не думал, что мы когда-нибудь еще с ней заговорим в принципе. А уж, что будем это обсуждать, тем более. Даже когда узнал от брата, что Яра настолько близко, не просто в огромном Новосибе, а в Эвентуме, ни на что не надеялся и не собирался ничего делать. Я себе путь к этой девушке отрезал навсегда еще в своем девятом классе своим же собственным идиотизмом. И отлично это знал. Но знать – одно, а стоять рядом и чувствовать исходящее от нее тепло – совсем другое.

Это была жестокая пытка надеждой, на которую я не имел права.

Название главы – строчка из песни Скриптонита «Капли вниз по бедрам»

Глава 18. И я хочу зажечь это снова

POV Саша

Ярослава, сама воспитанность и добропорядочность, попросила меня сесть на диван и облокотилась на барную стойку, сохраняя дистанцию в пару метров. Я подчинился и сел вполоборота, чтобы развернуться к ней корпусом полностью, показать, что я открыт, готов все объяснить. Она этого от меня и ждала. Пришлось медленно выдохнуть, собрать мысли в кучу и начинать.

Понимал, что нужно будет говорить очень аккуратно, хорошо так фильтруя.

– В общем, когда я вернулся в школу в одиннадцатом…

– Почему ты вернулся?

Блин, я знал, что она будет перебивать и задавать вопросы, но не думал, что так сразу.

Пришлось даже откашливаться.

– Мирослав решил вернуться из Канады и хотел окончательно обосноваться в России, у деда была и остается куча активов – из них что-то продать, что-то развить, в том числе разобраться с недвижимостью в Бердске. Короче, решили, что будет проще, если я доучусь в своей школе. А потом уже переедем в Новосиб. Тем более мне на тот момент еще и восемнадцати не было, тащить меня через все бюрократические дебри было геморройно. И мне нужно было еще в часть наследства вступать.

Ярослава кивнула, а я сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. От этих воспоминаний, от умоминания… деда, от пристального взгляда девушки.

– Ну, и… еще тренер хоккейной команды связывался с Мирычем, настаивал, чтобы тот уговорил меня не бросать. В общем, там я тоже чувствовал какую-то… ответственность, наверное. Идиотская, конечно, мысль.

– Ты же сказал, что в «Эвентуме» работаешь как разработчик. С хоккеем всё? – спросила она, и в голосе прозвучал едва уловимый интерес, смешанный с недоверием.

– С ним я бы давно завязал, мне это никогда не было интересно, это дед хотел и давил. После последнего плей-оффа в выпускном классе сразу и бросил. На профессиональном уровне – нет, не мое это. Сейчас так, на суперлюбительском уровне с парнями играем. Вот коды писать – мое.

Яра хмыкнула и сложила руки на груди. Защитная поза?

– Тогда в девятом классе для тебя было трагедией, что тебя сняли с игры.

– В девятом классе я просто был уродом, Яра… – вырвалось у меня само собой, горько и искренне.

Она закатила глаза, но промолчала. Не стала ни соглашаться, ни дополнять. Просто приняла к сведению.

– Короче, я просто хотел сказать, что ни с Ромычем, ни с Моном в выпускном классе вообще не общался. У нас и в десятом уже не заладилось. Особенно во втором полугодии.

– Какая жалость и почему же? – ее вопросы прозвучал грубо. Но на лице появилось затравленное выражение.

Мне не хотелось в этом плане вдаваться в излишние подробности, это уже было слишком личным. Поэтому обрисовал общую канву.

– Я… вырос что-ли. А они не особо. Короче, так просто сложилось. Ромыч всегда был немногословной шестеркой и шел за Моном, а Мон… тот в какой-то момент посчитал меня предателем, человеком, который не ценит дружбу. Только вот дружбы у нас никакой особо никогда и не было, – я сдавленно усмехнулся. – Так, зависали в одной компании. Ну и в одной школе учились. – Помнишь, он как-то в актовом зале с тобой руки распустил?

Яра отвела взгляд, но кивнула и почти незаметно прошелестела:

– Помню.

– Ему ж Демыч тогда вмазал. Основательно. И я… я потом еще.. поговорил, – признался я, чувствуя, как немного напрягаюсь от преуменьшения того, что с ним сделал.

– Типа заступился за меня? Ты? – в ее голосе прозвучало такое ехидное недоверие, что по спине пробежал холодок.

– Знаю, как это звучит для тебя, Ярослава. Я уже говорил, что изменился, что всё то дерьмо…

– Не хочу это слушать, – резко перебила она, и в глазах мелькнула ярость. – Просто продолжай.

Это плохо. Совсем плохо. Она не воспринимала мои извинения. Ни тогда, ни сейчас. Как и тот факт, что я давно не тот обижающий её тупой пятнадцатилетка.

Тогда не принимала, и сейчас – тоже. Бесперспективняк полный. Но отступать было некуда.

– Ладно, проехали. Короче, с тех пор мы с этими.... ну вообще как будто в контрах были. Особо Мон ко мне не лез, но вел себя как последнее говно. Как видишь, тебя тоже задело.

Всё, больше тянуть не было смысла. Надо было подходить к главному. Самому страшному.

– Я ведь обещал отстать от тебя, не трогать. Всё понял и принял, так и сделал. Ты же сама знаешь, – сказал я, глядя ей прямо в глаза, пытаясь донести эту простую истину.

Ярослава даже не кивнула. Просто смотрела, ждала продолжения.

– Тогда, в июне…кхм… в тот день.. Мон со мной связался. Хотя мы и не общались давно. Только вот картину обрисовал слегка в других… ммм… красках.

Боялся, что Ярослава спросит, с какой стати Мон вообще стал бы чем-то таким передо мной кичиться. Типа какая мне разница. Боялся, потому что не смог бы внятно объяснить. Ну то есть себе то я мог признаться в причине, а вот ей… нет.

Видел, как девушка вся напряглась, будто готовясь к удару. Сам напрягся максимально, но продолжил:

– Он мне сказал, что все у вас было. И что… и что… ты сама захотела.

С ужасным чувством наблюдал, как ее глаза, и без того огромные от напряжения, наполнились слезами. Они еще не падали на щеки, а просто застлали взгляд влажной, болезненной пеленой. Это было невыносимо – видеть эту боль и понимать, что я, хоть и косвенно, ее причинил, и что сейчас должен говорить дальше, возможно вызывая ужасные воспоминания и причиняя больше боли, не имея права ее утешить.

Я не имел права ни на что по отношению к ней.

Ярослава прошептала, едва слышно, больше себе, чем мне:

– Это неправда.

– Конечно, неправда! Я же узнал! – вырвалось у меня резко, с какой-то дикой яростью, направленной на того, кого здесь не было. – Я в тот июнь уже жил в Новосибе, переехал. Слава богу, был настолько близко, потому что брат уехал отдыхать, а мне просто… не хотелось с ним. Короче, я примчал в Бердск сразу же, как понял, куда ветер дует. Мон, урод конченый, как сквозь землю провалился, почуял еще в звонке, что я его убью нахер, если найду.

Ну как почуял. Я же ему это и обещал. Дословно.

– Какое тебе было дело? – спросила она тихо, и в этом вопросе звучало полное, абсолютное недоумение. – Какая разница, что и кто со мной сделал?

Действительно, вот тут нужно было быть аккуратнее. Слишком многое могло выскочить наружу. Слишком много чувств, которые лучше держать при себе.

– Я… чувствовал ответственность, – начал я, подбирая слова. – Как будто я был виноват в том, что они… что они вообще могли на такое решиться. Не знаю, как объяснить… Я ведь когда-то создал для них прецедент, что тебя можно обидеть. – Голос сорвался. – В общем, мне удалось достать только Ромыча. Он хоть и был на тот момент угашенный в хлам, но все рассказал. Как в реальности было дело. Я его… я думал, его прибью нахрен прям там. Еле сдержался. Остановился.

Ярослава уже вовсю плакала. Очень тихо. Просто слезы текли по щекам ровными струйками, оставляя следы от туши. Замолчал, давая ей время. Мне хотелось разбить себе голову о стену. Здесь и сейчас. Но я сидел и смотрел, как плачет девушка, с которой я все испортил так давно и безнадежно, что это уже стало частью моей ДНК.

– Продолжай, пожалуйста, – сказала она, голос срывающийся, но просящий. – Я сейчас успокоюсь.

– Ярослава…

– Продолжай! – в ее тоне прозвучала жесткость.

– Ладно… короче, позвонил брату сразу. Он сказал, что если не будет заявления от тебя в полицию, то ничего сделать с этими уродами не получится. Я бесился, злился, рвал и метал, но он сказал, что нужно подождать. Что нельзя ничего ломать через колено. А я… я переживал, не знал, куда себя деть. Поэтому в тот вечер в машине торчал у твоего дома. Знал, что ты в квартире. Видел тебя в окно пару раз. Решил покараулить. Мало ли. Тем более, Мон пропал. – Я сделал паузу, вглядываясь в ее лицо, стараясь уловить реакцию. – Ты когда уже поздно вечером мусор пошла выносить… я даже хотел выйти, поговорить, убедить тебя, чтобы ты подала заявление. Мирыч ведь пробивал, что ты в полицию не пошла. Но ты и так выглядела как… как смерть тогда. Даже, кстати, машину мою не заметила. И я побоялся, что своим появлением только все усугублю.

– Ты на крыше меня видел… – констатировала она.

– Да… – выдохнул я, и сердце сжалось от той старой паники. – Я чуть с ума не сошел. Не знал, что делать. Тоже боялся кричать тебе, вдруг бы ты больше напугалась, сделала шаг… Позвонил Белому. Сразу же. Он тоже знатно обосрался тогда, просто за секунды на крышу выбежал.

– Я не собиралась ничего делать, – прошептала она.

– Тогда это так не выглядело, Ярослава. Ни для меня, ни для Белого. Но Дёмыч мне потом сказал, что намерений не было.

– Это ты ему рассказал ВСЁ.

– Конечно. Я потом к нему поднялся, и мы говорили, обсуждали. Долго. Очень долго.

– Я же… я же у Ольги Ивановны в комнате в тот вечер спала.

– Знаю… – я неловко потер шею. – Мы на лестничной клетке на этаж выше сидели, чтобы ты, если выйдешь из комнаты или даже из квартиры, не запалила нас. Короче, мы с ним тогда все обсудили. Уже тогда поняли, что никакое заявление ты писать не будешь. Но от Ромыча и… от Мона избавиться как-то надо было. Чтобы ты их не видела и смогла.... ну… продолжать жить, не бояться так…

– И с этим помог твой брат, – заключила она, и это тоже было не вопросом.

– Всё так. Чтобы ты смогла доучиться спокойно и потом уехать учиться в универ. Уже в другой город. А за этими уродами присматривали бы. Ну, собственно, и присматривают. Они на карандаше, в общем.

– Ты серьезно? – ее глаза округлились. – Ты знаешь, где они?

Это еще один пункт, о котором мне не хотелось говорить. Совсем. Но раз уж полез в эту тему, нужно было идти до конца.

– Мон вообще умотал в Питер. Там живет уже год как, получается. У него там девушка, все дела, работает в какой-то конторе менеджером по продажам. Живет тихо.

– А Ро… Ро…

– Ромыч вернулся месяца два назад.

– Откуда? – ее голос стал тоньше.

– Из тюрьмы…

– Что?!

– Там мелкий разбой, избил таксиста, чтобы денег отжать. Получил срок. Отмотал. Теперь вернулся.

Ярослава молчала, переваривая информацию. Потом снова взяла телефон со стойки и направилась ко мне.

А у меня, как у больного и давно озабоченного придурка, нарисовалась в голове другая картина: та же Ярослава в том же костюме, только не заплаканная, а счастливая, томно закусывающую губу, направляется ко мне, чтобы усесться сверху мне на колени. А потом…

Так, хватит. Вот еще стояка не хватало. Особенно при таких обстоятельствах.

Она села со мной рядом на диван. Близко. Так близко, что я снова почувствовал исходящее от нее тепло и аромат, и мое сердце просто, блин, остановилось. Нет, пока даже не отдышалось немного и снова пошло, как в песне. Нихрена! Внутри поднялась буря противоречивых чувств: дикое желание пообещать, что ее никто и никогда больше не тронет; инстинктивный порыв вытереть остатки слез и туши с ее щек; невыносимая тяга коснуться ее, обнять, утешить так, как мне никогда не будет позволено. И поверх всего – гложущее осознание собственного бессилия. Это была пытка – сидеть так близко и знать, что между нами – пропасть, вырытая мной же, и моста через нее нет.

– Вот, смотри… – ее голос вывел меня из оцепенения.

Она протянула телефон. На экране было открыто сообщение с неизвестного номера. Грубое. Угрожающее.

А вот я этот номер помнил. Мон.

Неизвестный номер: Только попробуй проболтаться, Барби, и тогда дело будет закончено. Не проболтаешься – никто тебя больше не тронет, будешь жить спокойно.

– Это номер Мона, но ты думала, что это я… – прошелестел я, проговаривая последние слова больше не как вопрос, а как приговор самому себе.

– Да.

– А сейчас? – спросил я, чуть наклоняясь и заглядывая ей в глаза, пытаясь найти там хоть кроху чего-то, кроме недоверия к моей персоне.

Она молчала, опустив взгляд на свои колени, обтянутые мягкой тканью штанов. Кусала нижнюю губу, отчего та стала еще ярче, объемнее, еще манче. И я тоже хочу так сделать. Прикусить твою губу своими зубами. Мысль пронеслась неконтролируемой обжигающей молнией, и я тут же подавил ее с такой силой, что аж зубы свело.

– Яра…

Она подняла на меня глаза. В них уже не было раздражения, злости, паники. Была усталость. Какое-то вселенское смирение. И что-то еще – как будто тяжелое осознание.

– Сейчас понимаю, что это не ты, – наконец сказала она тихо.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким мощным, что на мгновение потемнело в глазах. Но я не мог на этом остановиться.

– Почему тогда ты решила, что я замешан? Мы же… я же… – я не смог договорить.

– Потому что М-мон тогда… в подвале… – она с трудом выговорила его имя, – сказал, что ты потребуешь видеоотчет. Что это по твоей указке происходит. И… и… только ты меня называл… «Барби»… – Она сделала глоток воздуха. – Ромыч не говорил тебе про то, что ты упоминался?

Я почувствовал, как по всему телу разливается холодная ярость. Такая, что руки сами собой сжались в кулаки. Нет, не говорил, сволочь. Видимо, думал, что я его на месте всё-таки прикончу, если узнаю.

Она, видя мою реакцию, просто кивнула, подтверждая. Потом сменила тему, будто стараясь уйти от самых кошмарных воспоминаний.

– То есть вы с Демой общаетесь? Ты называешь его Дёмычем…

– Нечасто. Он нормальный чувак. Мы с ним пару раз пересекались в Москве. Потом… ну иногда просто поддерживаем связь.

Ярослава по смотрела на меня с легким подозрением и недовольством.

– Не по твою душу общаемся, успокойся, – поспешил я добавить, и в голосе невольно прозвучала моя привычная, полуироничная интонация. – Он за тебя горой стоит.

Девушка улыбнулась. Чуть-чуть. Одним уголком губ. Но это была улыбка. Не насмешка, не гримаса, а самая настоящая, усталая, но искренняя полуулыбка. И от нее у меня внутри все перевернулось. И нахлынуло такое глобальное, всепоглощающее облегчение, что я едва не прислонился расслабленно к спинке дивана.

А следом пришло полное непонимание – а что дальше? Теперь что? Смысл моего сегодняшнего визита ведь был почти исчерпан.

Было видно, Яра чуть расслабилась, даже откинулась на спинку дивана, правда отодвинувшись от меня на другой край. Молчала. Наверное, все. Нам особо больше не о чем было особо говорить. Хотел ли я уходить? Нет. Никогда бы не хотел уходить от нее. Но оставаться не имел никакого права.

– Забери заявление на увольнение, Ярослава, – сказал я, и голос прозвучал почти умоляюще. – Тебе же нравится работа, это твое. Не глупи.

– Не знаю… – она снова отвела взгляд, разглядывая свою перебинтованную ладонь.

– Теперь ты все знаешь. Если бы я или Дёма были в курсе, что ты думаешь, будто я это все организовал, ты бы давно знала все факты. Но мы ведь оба понятия не имели.

– Дема, кстати, сказал мне тогда, что ты умотал в Екатеринбург…

– Он специально это сделал, чтобы ты не дрейфила потом поступать в Новосибирск. Мало ли что, – я пожал плечами. – Думал, если я буду для тебя далеко, хоть и на словах, ты не будешь чувствовать груза всякого дерьма из школы.

– Понятно…

– Так что, Яра? – я нехотя поднялся с дивана. – Все, что я сказал в самом начале, в силе. Я готов уйти из компании, переехать. Слово сдержу.

Она тоже встала за мной, но снова отошла к барной стойке, будто ей нужна была эта физическая дистанция.

– Ты же говорил, что работаешь из дома. Думаю, достаточно будет просто… особо не пересекаться, – сказала она, не глядя на меня.

Ауч. Эти слова ударили туда, где уже и так все болело. «Особо не пересекаться». Звучало как пожизненная ссылка подальше от ее жизни. Но этот приговор и так был подписан мной давным-давно. Я потер ладонью грудь, будто мог стереть легкие уколы разочарования и той глупой, детской надежды, что, может быть, просто, может быть…

– Договор, Ярослава, – кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал деловито и нейтрально. – В офисе я только по крайней необходимости. Ты меня не увидишь.

Оделся, нашел взглядом замок на двери. Рука сама потянулась к нему.

– Акимов, подожди.

Я замер. Сердце сделало кульбит – замерло, а потом заколотилось с удвоенной силой. А следом пришло малоприятное осознание: она все еще называла меня по фамилии. Не «Саша». Даже не «Аким». Тупо Акимов. Как в школе. И просто «Сашей» я для нее никогда не буду.

– Ты оставил телефон на диване, возьми, – сказала она, протягивая мой забытый айфон.

Развернулся, взял телефон из ее протянутой ладошки. Кончики наших пальцев слегка соприкоснулись. Я почувствовал знакомый, почти забытый за два с половиной года, электрический разряд. Такой же, как тогда, в школе, когда мог случайно задеть ее или же просто видел… Она чуть смутилась и отдернула руку, словно обожглась.

Потом сделала шаг ближе. Совсем близко. И сказала так тихо, что я едва расслышал: