Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы

Нани Кроноцкая

Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы

Глава 1. В которой дорога к просветлению оказывается заснеженной колеёй

«Теория гласит, что дураки учатся на своих ошибках. Практика же неумолимо доказывает, что они предпочитают не учиться вовсе». — Доктор Майлз Вандервотер, профессор магической социологии, «Этюды о студенчестве», 1978 г.

Если вам когда‑нибудь скажут: «Завтра едем на практику по криомагии¹», — бегите. Бегите, не оглядываясь. Я совершенно серьёзно. Особенно если добавят: «В Кузнечное». Комфортное для современного горожанина место Кузнечным не назовут.

Меня, Марию Александровну Романову, чистокровную ведьму, предупредить оказалось некому. А бежать, если честно, уже некуда. Альтернативой была «Серая справка». Это такая бумажка, после получения которой тебя перестают называть «перспективной адепткой» и начинают именовать «гражданочкой с неконтролируемыми магическими проявлениями».

Хуже только клеймо на затылке. Как у големов. С такой справкой меня взяли бы на работу разве что в архив Инквизиции — до пенсии перебирать пыльные свитки. И под присмотром гномов.

А пенсия у приличных магов случается лет в триста. Перспектива, я вам скажу, так себе. Самое дно, щедро усеянное острыми камнями. Камни эти — гнев моей матушки, Натальи Андреевны Романовой, которая обрушивала их на мою бедную голову с завидной регулярностью.

Да, матушка — самая настоящая ведьма. Я тоже обладаю магическими способностями и даже старательно их развиваю. По мере сил и вопреки обстоятельствам. Но на наши отношения это никак не влияет. Разве что наказания становятся всё изощрённее. У ведьм с фантазией вообще полный порядок. Даже у таких, как я.

Итак, вопреки всем моим опасениям мы всё-таки едем в Кузнечное!

Три часа мерной тряски в вагоне. Я устроилась у прохода, вжавшись в сиденье и надеясь казаться незаметной. Рыжие волосы, всегда бывшие источником моей девичьей гордости и самой черной зависти сокурсниц, я предусмотрительно заплела в две тугие косы и спрятала под вязаную шапку — подарок тётушки-провидицы, которая изрекла: «Пригодится».

Вот уж не думала, что так скоро.

За окном уныло тянулись бесконечные ряды рыжих сосен. Никакого разнообразия. Пейзаж был настолько тосклив, что хотелось завыть. Душа жаждала апокалипсиса.

Ведьма я или где?

Обвела взглядом вагон. Легче не стало. Наша группа напоминала передвижной зверинец.

Прямо напротив сияла наяда Эльвира. Её кожа лоснилась от средств для увлажнения. Казалось, затормози вдруг электричка — и Элька тут же начнет сочиться, как перезрелый персик. И станет нам липко, и мокро.

По бокам от неё восседали братья-маги Иван и Мирон. Судя по кислым минам, их дико мутило с похмелья.

После вчерашней отвальной и неудивительно.

У окна примостилась русалка Витория. Вязала она с фанатичным упорством маньяка. Спицы яростно щелкали, клубок нервно подпрыгивал, а из-под пальцев выползал длинный темно-синий шнур, подозрительно смахивающий на удавку. Для кого? Вопрос риторический. Взгляд Виктории, полный глубокой экзистенциальной тоски, был устремлен в никуда.

Обычная для русалок история.

Авемаг² Гоша с видом умудренного театрального критика, вынужденного смотреть дешевый провинциальный мюзикл, мрачно щелкал тыквенные семечки.

Терпел наше общество, молодец. Но мог бы и поделиться.

А у окна на соседнем ряду восседал ОН. Сеня Батькович Дивин. Тихий. Невзрачный. Упакованный в дорогую, но кричаще-уродливую куртку цвета асфальта. Самой яркой чертой Сенидивина была шапка ослепительно белых волос, нагло сияющая на упрямой макушке. Они были такой неестественной белизны, что хотелось надеть солнечные очки и повыдергивать каждую волосинку. Пинцетом.

Крашеный выпендрежник. И откуда такие берутся?

Его правая рука всегда была спрятана в толстую кожаную перчатку причудливого фасона. Пальцев на ней имелось всего четыре, каждый из которых венчал длинный, отполированный до блеска коготь. Вместе это напоминало лапу хищной птицы, крупного ястреба или совы.

Вызов здравому смыслу, правилам перевозки домашних животных, а возможно, и Уголовному кодексу.

Этой лапищей Дивин держал свой планшет и с задумчивым видом там что-то читал. Корчил из себя самого умного, как обычно.

Терпеть это зрелище молча сил моих больше нет.

— Эй, когтистый! — сложив ладони рупором, гаркнула я в его сторону. — Ты обновил маникюр перед практикой? Дай контакты такого умелого мастера!

Все вокруг разом затихли. Арсений медленно поднял голову. Его глаза, темно-карие с прозеленью, как замшелые булыжники на дне лесного ручья, встретились с моим взглядом. На лице белобрысого не отразилось ни тени смущения или раздражения.

Вот ведь... Зараза!

— Романова, — начал он, и его голос, удивительно низкий и бархатный для такой, прямо скажем, субтильной комплекции, прозвучал с мягкой, отеческой укоризной. — Зачем ты так стараешься привлечь к себе внимание? Ведёшь себя как школьница на первой в жизни вечеринке.

Поймав мой удивленный взгляд, он добавил:

— Те, что кричат громче всех, чтобы мальчишки заметили. И дернули… кхм… за косичку.

Громкий общий смешок прокатился по вагону, заглушая шум колес.

Всё, Дивин. Ты у меня. Ты у меня попляшешь! Да я.. Да я тебе... каждую ночь буду сниться. В желтой пижаме в горошек!

Кажется, я покраснела. Рыжие быстро краснеют.

— Ты себе явно льстишь! — не смогла я сдержаться. Русские ведьмы сдаваться вообще не умеют. — Я… Мне твоё внимание даром не нужно!

— Разве я говорил о себе? — он отложил планшет в сторону и нагленько так ухмыльнулся. — Это сама ты придумала. Но если настолько тебе невмоготу… можешь даже потрогать мой коготь. Один. Правда, сначала подпишешь бумагу об отсутствии претензий в случае травм. А то знаю я вас… Упадешь, поцарапаешься случайно, а мстить мне потом будет весь ковен.

Громкий хохот волной прокатился по вагону. Я же скрипнула зубами так, что, кажется, стерла эмаль…

◆◇❖◇◆

Электричка наконец с облегчением отрыгнула нас на заснеженную и пустынную платформу под безрадостным знаком «Кузнечное». Ветер, беспощадный и цепкий, как финский таможенник на близкой границе, сразу принялся обыскивать наши вещи и искать щели в одежде.

Я стояла, втянув голову в плечи и ужасно жалела о том, что не надела под своё стильное, но тонкое пальто второй свитер. А еще лучше — третий. И стеганый ватник прабабушки образца 1943 года, мирно ждавший своего звездного часа в шкафу. Моя рыжая челка мгновенно покрылась пушистой изморозью, превратившись в колючий нимб.

— Ну что, братья и сестры-романтики суровых северных краёв, — просипел сзади хриплый голос аспиранта Дениса. — До базы «Приладожская» всего-то часочек пешком. По живописным лесным тропам! Живописность пейзажей я вам обещаю. Шевелим ножками шибче, до ночи желательно всё же до базы дойти. В нашем с вами раскладе движение — жизнь! И это совсем не метафора.

Этот «часочек» оказался самым наглым и циничным эвфемизмом в моей жизни. На практике он растянулся в бесконечный, убийственный марш-бросок по дороге, которую, судя по зигзагам и колдобинам, прокладывали пьяные тролли с хронической неприязнью к прямым линиям. И лютой ненавистью ко всему человечеству.

Городские детки, избалованные порталами и теплыми питерскими зимами, уже через двадцать минут брели, едва волоча ноги, с выражением глубокой тоски на лицах. А мы еще даже от станции толком не отошли! Одно хорошо: всем нам было плохо почти одинаково. Ничто так не радует чистокровную ведьму, как всеобщее равноправие.

Уже через полчаса почти все мы выглядели на удивление однообразно-убого. Обычно жизнерадостная наяда громко цокала каблуками по льду прямо передо мной с видом покойника в похоронной процессии. Оборотень-рысь Сергей примерно каждые сто шагов предлагал ей свою куртку. Все-таки оборотни туповаты. Особенно если смотрят на круглую женскую задницу, плотно обтянутую модными джинсами. Их тогда сразу же тянет на всякие жесты в условиях тотального бездорожья.. На рыцарские в том числе.

Единственный человек, который выглядел так, будто вышел пройтись по Летнему саду в погожий денёк, был, конечно же, Сеня Дивин. Зубрила. Ботаник. Индюк белобрысый. Шел он ровно, легко и смотрел на дорогу. Бесит! Как можно быть таким правильным?

— Романова, смотри под ноги, — раздался его ровный голос. — Снег тут твердый и везде лед. Сотрясение мозга тебе явно не светит, но шишку набить или носик сломать — это запросто. А виноват, как всегда, буду я.

Заглядевшись на него, я (конечно же!) тут же споткнулась. Прямо по центру дороги торчал крупный корень, скрытый под снегом. Чудом на ногах удержалась, взмахнув руками, как ветряная мельница. Рядом тут же раздался сдержанный, но отчетливый смешок.

Усталые и злые сокурсники снова захихикали. Ну конечно, кто бы сомневался! Они как утопающие за соломинку цеплялись за любую возможность посмеяться. А тут я, Маша Романова, вечный клоун всей группы.

— Дивин, при всей моей любви к твоим остротам, — процедила я сквозь стиснутые зубы, — настоятельно советую поберечь вдохновение до практики. Если вообще туда дойдем.

— Благодарю вас за трогательную заботу, — он поднял белую бровь, но его глаза снова смеялись. — Запас моего вдохновения строго просчитан и распределен. Чем тратить силы на словесную эквилибристику в тридцатиградусный мороз, вы лучше бы носом дышали. Так легче идти.

Я бросила на Арсения фирменный ведьминский взгляд, который должен был бы если не испепелить, то хотя бы вызвать недомогание. Не подействовало. Яго его подери, этого белобрысого.

Громко фыркнув, я выпрямилась и гордо потопала дальше. Дыша носом! Приходилось признать, что он прав: так идти было легче.

Когда впереди наконец показались темные, низкие силуэты бараков учебно-научной базы, мы очень напоминали армию Наполеона после отступления из Москвы.

Только без всякого Наполеона и какой-либо исторической значимости.

◈◆◇❖◇◆◈

¹ Криомагия — раздел магии, связанный с управлением холодом, льдом и низкими температурами.

² Авемаг — маг, специализирующийся на воздушной стихии или магии, связанной с птицами (от лат. avis — птица).

Глава 2. В которой учебно‑научная база «Приладожская» встретила неприветливо.

«Хвалился истопник, что печь горяча, а как двери отворили — все угли остыли». (сибирская народная мудрость)Глава 2. В которой учебно‑научная база «Приладожская» встретила неприветливо.

Здесь нас явно не ждали. Это если мягко говоря.

Деревянные корпуса стояли нетоплены, из труб не валил обнадеживающий дымок, а на стеклах окон изнутри красовались причудливые узоры из инея.

— Весёлого Рождества, детки! — пробормотал заплетающимся языком гном‑рабочий, выползший нам навстречу из домика для преподавателей. С бутылкой в руке! Обведя нас мутным взглядом, он отхлебнул из нее и добавил: — Мы тут… ик! Отметили Рождество! Католическое! Ик… потом протестантское! Наша традиция!

За спинами гномов невесть откуда возник наш преподаватель, пожилой маг‑криолог Франц Маркович, которого мы звали просто Профессор. Преподаватель оглядел продрогших студентов и тяжело вздохнул. Изо рта его вырвалось облако пара, застывшее на мгновение в воздухе, образовав весьма недвусмысленное слово из трёх букв.

Но вслух он его не произнёс. Красава. Вот что значит академическая выдержка.

— Топаете на… в первый корпус. Комната пятая. Там печка работает точно. Дрова откопаете у крыльца, если очень вам повезет, то найдете еще в коридорах. Топите и размещайтесь, как сможете. Удобства за корпусом, вода есть на кухне. Вон, видите, домик с зеленой крышей? Там же можно раздобыть чайник. Допуск к практике… утром всем выжившим.Развернувшись в сторону едва выступавших из вечернего сумрака корпусов, он кисло поморщился и изрек:

— До начала занятий меня просьба не беспокоить.Он покосился на гнома, потом перевел взгляд на бутыль и вздохнул:

От массового побега нас всех удержала лишь мысль об обратной дороге на станцию…

Наш корпус оказался не только самым большим, но и самым холодным. Осмотр явил удручающую картину: откопанные из сугроба дрова не наколоты, ни одна печь не топилась с осени (хорошо, если этого года). А ещё вскоре выяснилась интереснейшая особенность местного отопления: сама печь пятой комнаты стояла, как ей и полагалось, у стены, а вот её топка, маленькая железная дверца, находилась в промёрзшем насквозь коридоре, где стены покрылись толстым ледяным панцирем. Похоже, что осенью крыша в корпусе протекала.

Глядя на это, наш робкий народец замер в нерешительности.

— Ну что, герои, — дерзко задрав подбородок, я оглядела группу, — кто первый рискнет стать истопником и спасти нас? В коридоре топор.

Все промолчали. Все наши парни в едином порыве синхронно отвели глаза, делая вид, что разглядывают потолок. И что ж нам теперь, замерзать?!

— Дивин, ты же весь такой круглый отличник. Пришло время подвига!

Я очень надеялась, что он струсит. Крашеный мальчик с такими, как у него, закидонами просто не может уметь колоть дрова и топить печку! Этого даже я не умею!

Но он посмотрел на меня, перевел взгляд на кирпичного монстра в углу нашей комнаты, потом молча пожал плечами, снял с гвоздя старый ватник непонятного размера и вышел за дверь.

Удар топора по полену раздался под окнами почти сразу. Бесит. Объясните мне, как это мелкое, унылое, молчаливое существо умудряется раздражать меня совершенно во всём? Даже звук, с которым раскалывалось полено, звучал для меня оскорбительно!

Но дело пошло. Пока Сеня вершил свои подвиги, мы устроили хаос. Парни, кряхтя и ругаясь, разбирали и собирали железные койки, девчонки таскали матрасы, одеяла и подушки, воздвигая из них живописные завалы.

Я тоже старалась! Несла большую стопку одеял, и (конечно же) наткнулась на Сеню, который как раз тащил новую партию дров к жерлу печки. Лицо его побледнело от холода, белые волосы встали торчком, но сам он оставался невозмутимо-спокойным. Не человек, а какая-то снулая рыба. Треска свежемороженая!

— Подвинься, когтистый, — буркнула я, пробираясь мимо. — Ты не трамвай, не объехать.

Он молча посторонился. Истукан белобрысый!

Уже через час в нашей комнате аккуратно стояли ровно пятнадцать кроватей, сдвинутых вплотную друг к другу. Общими героическими усилиями мы превратили место ночлега в подобие коллективной спальни для сильно замёрзших пингвинов.

Или пингвины не мёрзнут? Вроде бы не должны… Просто это сравнение мне почему-то понравилось.

Стены и окна мы, по совету кураторов‑аспирантов, завесили шерстяными одеялами, которые собрали мы с девочками по комнатам. Изнутри получилось подобие большого клетчатого чума. Наверное. Никогда их не видела даже снаружи.

Когда последнее одеяло было водружено на своё место, а градусник на стене наконец‑то лениво пополз в красную зону, в комнате наконец-то запахло надеждой. И грязными мужскими носками. Такова селява.

Живописно разместив последнюю подушку, наши девочки взялись за ужин. Открыли свои бездонные сумочки и рюкзаки и извлекли из их бездонных недр большой чайник, газовый примус, пакетики со специями и бутылки (явно не с соком). Следом вдруг появились гранёные стаканы (откуда только?!), домашние пирожки, целые залежи бутербродов и даже торт. У меня были с собой только пряники. Но ведь были же!

Парни приволокли скрипучий стол, водрузив его между кроватями. Электрическая лампочка под потолком поначалу мигала и гасла каждые десять минут, а потом ярко вспыхнула и погасла. Для нас это не стало проблемой. Крутить самодельные магические светильники мы научились еще на первом курсе. Буквально через минуту вся комната осветилась гирляндами разноцветных сияющих шариков. Празднично, безопасно, и очень красиво.

Веселье стремительно набирало обороты.

В конце концов устыдившиеся одногруппники притащили из коридора и Сеню, сменив его наконец-то у печки. К моему явно выраженному неудовольствию, Дивин устроился на соседней кровати и теперь молча нюхал налитый ему глинтвейн. Кривился при этом он так, словно это был не горячий и ароматный напиток, а проба отходов ближайшего химического комбината.

Остальным было весело! Аспиранты‑оборотни оказались душой компании.

— Программа у вас будет насыщенная, — радостно вещал захмелевший Денис, обнимая за плечи русалку, которая от такого внимания вся зарделась. — Метель, снежный вихрь, снегопад пяти видов, ледяной дождь… Ерунда! Это каждый освоит, раз уж вы умудрились дожить до второго курса — справитесь обязательно!

Да уж. Очень верное замечание. Дожить до конца четвертого семестра в Магической Академии было не так-то и просто.

— Это точно все ерунда! — подхватил Стас, — но в конце той практики вам всем придётся делать живых ледяных оленей. Или коней. Или снежных. Тут уж, кому как карта ляжет.

В ответ на его слова в комнате воцарилось молчание. Потом все загудели разом, как встревоженный улей.

— И мы будем такое сдавать?!— Живых? Изо льда? Это как?!

— Это же высшая магия!

— Ледяных големов, да. Заказы на таких зверушек к Новому году огромны, — пояснил нам Денис. — Специалисты, умеющие «лепить» не просто скульптуры, а управляемых и функциональных существ, всегда при деньгах. Тому, у кого это выйдет, Франц сразу поставит отлично. И больше, увы, никому.

— Не обольщайтесь, ребята, — с лёгкой усмешкой добил всех нас Стас. — Обычно подобное удаётся лишь одному студенту из ста. Так что рассчитывайте сдать зачёт. Получите допуск к экзамену и хорошенько к нему подготовитесь. Ну… когда вернётесь в Питер. Время у вас еще будет. Поверьте нашему опыту: «Хорошо» у Франца — это просто прекрасно!

Пьяненькое воодушевление сменилось тихой паникой.

Для меня это «отлично» было жизненно-важно. Прогулянный, говоря откровенно, семестр и пугающе близкая сессия, злая мама‑ведьма, которая обещала превратить меня в лягушку… Ну и ладно, недельку поквакаю, не впервой. А вот карманные деньги урежет наверняка. Перспектива не радужная.

Украдкой я посмотрела на Сеню. Он сидел прямо, задрав подбородок и упрямо поджав свои пухлые губы. Но в его темных глазах горел настоящий азарт. Ягов отличник. Ему всегда была нужна только высшая оценка.

Собственно, как и мне…

Подумав примерно минуту, я отчего‑то решила разрядить обстановку. За счёт Сени Дивина.

— Ну что, Дивин, — громко сказала я, поднимая стакан, — ты готов поразить нас всех ледяным конём? Или твои таланты простираются лишь на малые цели?

Он медленно перевёл на меня взгляд. В глазах парня плескалась не привычная всем нам усмешка, а раздражение и усталость…

— Романова, — так громко, чтобы его услышали сквозь общий шум, сказал он, — если бы ваши магические способности были хотя бы наполовину столь же сильны, как стремление меня достать, вы бы наверняка получили по всем предметам высшие оценки автоматом. И не почтили бы нас всех своим присутствием здесь.

Группа гаденько захихикала. Надо мной! Я готова была провалиться сквозь землю. Желательно с выходом где‑нибудь в Патагонии…

Праздник постепенно угас, как и положено всему хорошему. Усталость брала своё. В комнате было тепло, печка гудела, иней на окнах растаял, ледяная корка на стенах и полу превратилась в грязные лужи, которые уже начали подсыхать. Мы повалились на кровати.

Я привычно устроилась на краю, укрывшись расстёгнутым маминым спальником, и долго ворочалась, пытаясь выгнать из головы навязчивый образ беловолосого зануды. Тишину нарушало лишь многоголосье сопящих носов и тихое потрескивание дров за стенкой печи.

Уже проваливаясь в сон, я вдруг услышала, как из‑под кровати раздался тихий шорох. Затем писк. Я застыла на месте. Шур-шур-шур… Неожиданно что‑то маленькое и проворное влажными лапками пробежало по моей голой щиколотке, проскользнув между джинсами и носком.

— Мышь!

Мой крик был подобен тревожной сирене гражданской обороны. Я подпрыгнула на кровати, заорав во всю мощь своих лёгких и судорожно замахала ногой. В комнате мгновенно воцарился хаос. В свете гирлянд ярко вспыхнувших магических светильников я увидела круглую серую тень, застывшую между кроватями.

И мгновение спустя произошло то, что (как мне показалось) сделало эту ночь самой постыдной в моей жизни.

Дивин, спавший на кровати рядом, неожиданно повернулся и выбросил руку, в той самой перчатке. Молниеносный удар — и мышь оказалась прибита когтями к дощатому полу.

— Романова, как вы рискуете называть себя ведьмой, если до крика пугаетесь обычной полевой мыши?Все разбуженные мной сокурсники замерли. Арсений поднял перчатку с ещё дёргавшимся несчастным животным в когтях, поднёс её к лицу и, глядя поверх этой трагедии на меня, произнёс самым убийственным тоном:

— Дивин, если это хоть раз ещё повторится, будешь топить печь в коридоре до конца практики. Всё понятно?Слёзы ярости подступили к горлу. Рывком стащив спальник с кровати, я нырнула ногами в ботинки и вылетела в ледяный коридор. Дверь с громким треском захлопнулась. Дрожа от холода и таращась в кромешную темноту, я ясно услышала голос Дениса, доносившийся из‑за двери:

Так ему и надо! Теперь можно считать до шестидесяти и возвращаться обратно.

Справедливость восторжествовала. Конфликт был официально открыт и перешёл в горячую фазу. А практика — только-только начиналась.

Это мы ещё посмотрим, кто кого. Если, конечно, все не замёрзнем к утру. Что, в общем-то, тоже вполне вариант.

©Нани Кроноцкая специально для ЛитРес, 2025-2026

Глава 3. В которой метель оказывается капризной дамой, а сосульки – летальным оружием

«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 г.

Утро началось с того, что я провалилась в ад. Назывался он «общая кухня, где пятнадцать замёрзших магов пытаются одновременно вскипятить один допотопный чайник». Воняло подгоревшей овсянкой и нарастающим раздражением, которое висело в воздухе осязаемой, липкой субстанцией.

Я, отсидевшая всю ночь на краю кровати в позе часового, охраняющего тапок от потенциального мышиного десанта, чувствовала себя так, будто меня не просто переехал каток, а потом ещё и раздробили на мелкую крошку.

А он, Арсений Дивин, как ни в чём не бывало сидел за столом и с видом буддийского монаха, достигшего нирваны прямо здесь, среди человеческой суеты, разбирал апельсин. Не просто разбирал – он совершал над ним какой‑то странный, выверенный ритуал. Дольки отходили друг от друга идеально, без единой рваной прожилки. Кожица ровными, круглыми лентами аккуратно лежала на столике рядом.

Он ещё и перфекционист. Самое страшное в моём лексиконе ругательство. Что ж. Вполне ожидаемо.

Его белые волосы лежали послушными прядями, куртка была застёгнута на все кнопки, а дурацкая перчатка – на месте. Мой раздражитель выглядел таким отдохнувшим, чистым и собранным, что кулаки невольно сжались.

– Как спалось, Романова? – бросил он через стол, даже не удостоив меня взглядом. – Мышей, надеюсь, больше не было? Зря вы их ждали.

Вокруг, разумеется, захихикали. Я стиснула зубы до такой степени, что услышала скрежет собственной эмали. И поймала на себе взгляд Эльвиры.

Наяда сияла. Как и положено девушкам этого племени. Свежа, добродушна, улыбчива и красива. Абсолютная, кричащая несправедливость бытия. Одни всегда остаются недостижимыми эталонами, другие – всю ночь ждут мышей.

– Прекрасно… – с трудом сдерживаясь, прошипела я, наливая себе из жестяного кофейника, похожего на артефакт, какое‑то странное пойло. Напиток был мутным, густым и пах гарью с очень лёгким намёком на цикорий. Надеждой не пахло вообще. – Апельсины на завтрак приводят к мигрени.