Дело о Молчаливом Монахе

Он встал, поправил идеальный узел галстука и оставил на краю моего заваленного стола визитку из толстенного, глянцевого картона с выгравированным именем и единственным, платиновым номером телефона. Затем развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. В кабинете остался его шлейф — дорогой, тягучий парфюм с нотками кожи, пачули и чего-то горького, похожего на миндаль, смешанный с ощущением плотной, липкой нечистоты, как после прикосновения к купюре, побывавшей в тысячах рук.

— Ну что, — Марина с откровенным отвращением, кончиками ногтей, как будто поднимая что-то мертвое, взяла визитку. — У нас появился антагонист прямо из глянцевого журнала. Настоящий злодей из мыльной оперы с бюджетом в миллиард. Он даже пахнет злодеем — дорого и токсично.

— Не торопись вешать на него все лавры, — я подошел к окну, отдернул засаленную штору и смотрел, как его длинный, черный лимузин с тонированными стеклами бесшумно растворяется в потоке серых городских машин, будто его и не было. — Он не главный. Он — пешка, которая возомнила себя ферзем. Умная, богатая, опасная пешка, но пешка. Настоящая игра, та, что началась со смертью Воронцова и проходит через Витторио и Арсения, идет гораздо глубже. Он просто хочет урвать свой кусок с этого темного пирога. И, кажется, очень боится, что этот кусок достанется кому-то еще.

Наш следующий визит, продиктованный интуицией и необходимостью копнуть в сторону от навязчивого предложения Стоматова, был к Елизавете Прокофьевой. Ее галерея современного искусства «Белый Шум» располагалась в отреставрированном особняке эпохи модерна на одной из тихих, мощеных улочек Петроградской стороны. Сам особняк был шедевром: лепнина, витражи, изогнутые линии. Но внутри царила стерильная, почти патологическая чистота, нарочитая и пугающая. Все было выбелено: стены, пол, потолок. Даже воздух казался белым и безвкусным. Холодный, яркий, безупречный свет лился из встроенных в потолок светильников, не оставляя теней, выжигая любую тайну. На этом безупречном фоне, как кровавые подтеки или гнойные нарывы, кричали экспонаты: абстрактные металлические конструкции, напоминавшие орудия пыток; видеоинсталляции с искаженными, кричащими в беззвучии лицами; груды битого зеркального стекла, собранные в идеальные пирамиды; холсты, испещренные черными, хаотичными линиями. Здесь пахло краской, холодным металлом, озоном от электроники и подспудным страхом.

Сама Елизавета оказалась женщиной-призраком, живым воплощением своего «Белого Шума». Худая до болезненности, почти анорексичка, она была облачена в простое черное платье-футляр без единого украшения, которое висело на ней, как на вешалке. Ее короткие, темные, как вороново крыло, волосы были зачесаны назад гелем, открывая высокий, нервный лоб и огромные, почти полностью черные от расширенных зрачков глаза. В этих глазах стояла неизбывная, застывшая тоска, смешанная с отрешенностью. Ей можно было дать и тридцать, и сорок пять — возраст стерся, съеденный внутренним напряжением.

— Мой брат, — ее голос был тихим, ровным, монотонным, словно она давно забыла, как выражать эмоции, или выжгла их из себя каленым железом. — Глеб. Он был одержим. Этими книгами Воронцова. Этой… музыкой, которой не было. Он говорил, что нашел путь к вечности не в будущем, а в прошлом. В резонансе. Говорил, что тишина в монастыре — это не отсутствие звука, а иная его форма. Более чистая, более… мощная. Он искал способ ее услышать. А потом — воспроизвести.

— Он общался с братом Иларионом? В монастыре? — спросила Марина, стараясь говорить помягче, но ее голос все равно звучал резко на фоне этой гнетущей белизны.

Елизавета медленно, как в трансе, покачала головой. Ее шея казалась хрупкой, как стебель.

— Нет. Иларион пришел уже после… после того, как Глеб исчез. Но иногда… иногда я думаю, что он стал частью того, что искал мой брат. Частью той самой тишины. Он — ее живое воплощение. Ее страж. Или ее жертва. — Она вдруг плавно поднялась и подошла к одной из инсталляций в центре зала. Это была черная, кованая из матового металла решетка сложной формы, отдаленно напоминающая и нотный стан, и схему молекулы. Из ее глубин доносился едва слышный, но назойливый, низкочастотный гул, который вибрировал где-то в районе солнечного сплетения. — Это его последняя работа. «Гимн молчанию». Он оставил ее мне за неделю до того, как ушел в монастырь в последний раз. Сказал: «Когда захочешь услышать меня, включи это. Но только если готова». Я не была готова. Я так и не включила. Но иногда… иногда оно включается само.

Я прислушался. Гул нарастал, не становясь громче, но глубже, проникая в кости. В нем, в его обертонах, угадывался тот же дисгармоничный, тревожный частотный рисунок, что и в том ночном звонке. Это была не музыка. Это был звуковой вирус.

— Вы знакомы с Аркадием Стоматовым? — резко, почти грубо спросил я, нарушая гипнотическую атмосферу.

На ее лице, этом бледном, почти восковом маске, впервые мелькнула живая эмоция — быстрый, яростный спазм страха. Он исказил ее черты на мгновение, как рябь на воде от брошенного камня, и тут же погас, оставив после себя лишь чуть более глубокую пустоту в глазах. Она отвела взгляд, ее пальцы с тонкими, некрашеными ногтями вцепились в собственные локти.

— Он… покупал ранние работы Глеба. Еще до его увлечения этой… ересью. Потом, когда Глеб начал копаться в архивах Воронцова, Стоматов стал проявлять к нему интерес. Слишком активный, слишком навязчивый. Приглашал на ужины, предлагал финансирование, хотел быть… партнером. Глеб отказывался. Говорил, что у Стоматова «слух не тот, он слышит только звон монет». А потом… потом Глеб исчез. А Стоматов пришел ко мне и предложил купить все черновики, все записи. Я… я отказалась. Он тогда посмотрел на меня. Не зло. С холодным сожалением, как на испорченный товар. Сказал: «Жаль. Вы могли бы стать очень богатой женщиной. Теперь вы просто станете… ничем».

Мы вышли из галереи «Белый Шум» с тяжестью на душе, свинцовой усталостью за глазами и гудящими, будто после концерта тяжелого рока, барабанными перепонками. Хор призраков, звучащий в нашем расследовании, пополнился новыми, трагическими голосами: пропавший мистик-брат, искавший голос тишины; его сестра-затворница, живущая в белом кошмаре его памяти; и циничный бизнесмен-стервятник, кружащий над этой болью в поисках добычи. И над всей этой многослойной, звучащей немой симфонией горя и алчности, возвышалась безмолвная, непроницаемая фигура брата Илариона, связанная со всеми ними невидимыми, туго натянутыми нитями, каждая из которых могла оказаться петлей.

Вечер опустился на город, как пропитанная дымом и тоской бархатная мантия. Мы с Мариной нашли пристанище в баре «Якорь», расположенном в подвале старого доходного дома недалеко от моей квартиры. Это было не заведение, а скорее грязноватый, но честный притон, где свет, тусклый и медовый, исходил от нескольких ламп под абажурами из темного стекла, а на полках за стойкой стояли бутылки с выцветшими этикетками, в которых содержалась вся история алкогольного отчаяния последних двадцати лет. Запах — густая смесь старого дерева, перегара, дорогого табака и подпорченного лимона — обволакивал, как одеяло. Мы засели в угловой кабинке, обитой потертой кожей, где тени лежали особенно густо.

Мы молчали, поглощая первый, а затем и второй виски. Два больших бокала «Лафроага», торпедообразных, тяжелых в руке. Напряжение последних дней, как низкочастотный гул, висело, между нами, осязаемое и плотное. Его можно было пощупать. Оно было в резком движении, которым Марина закидывала ногу на ногу, в том, как мои пальцы барабанили по липкой поверхности стола, в быстрых, настороженных взглядах, которые мы бросали на дверь каждый раз, когда она открывалась, впуская очередную порцию холодного воздуха и чужих жизней.

— Знаешь, что меня бесит до тошноты, до зубовного скрежета? — наконец выдохнула Марина, осушая свой бокал до дна и с силой ставя его на стол. Звук был громким, почти вызывающим. — Вся эта мистическая, готическая мишура. «Поющие камни», «музыка сфер», «голос земли» … Чушь собачья. Пыль в глаза. За этим всегда, всегда стоит что-то простое, уродливое и приземленное. Деньги. Власть. Старая, как мир, месть. Всегда одно и то же. И все эти символы, ритуалы — просто театр для идиотов.

— А что, если в этот раз нет? — я поймал взгляд бармена, лысого великана с якорем на предплечье, делая едва заметный знак — повторить. — Что, если Стоматов, при всей своей омерзительности, прав? Что если эта проклятая партитура — реальное, физическое оружие? Не метафорическое, а такое, которое может что-то сломать. Не камни, а… психику. Город. Не знаю.

Она посмотрела на меня через край нового бокала, и в ее зеленых, теперь слегка затуманенных глазах заплясали знакомые чертики скепсиса и вызова.

— Ты начинаешь верить в сказки, Орлов. Устал? Голова пухнет от всей этой белизны и тишины? Может, тебе отпуск нужен, а не расследование?

— Я устал не от сказок, — мой голос прозвучал тише, но жестче. — Я устал от людей, которые используют эти сказки как оправдание, чтобы резать глотки, ломать жизни и хоронить правду. И этот звонок… это не сказка. Это вполне реальная угроза, доставшаяся нам по телефону.

Мы выпили. Второй виски разлился внутри теплой, смолистой волной, размягчая острые углы сознания, снимая часть брони. Третий, последовавший за ним, сделал воздух, между нами, менее колючим. Мы постепенно перестали говорить о деле, о мертвых, о символах. Мы говорили о ерунде. О бездарном фильме, который шли по телевизору в баре, о глупом анекдоте, который Лютиков рассказал утром, о том, как дорожает кофе. Мы смеялись — сначала сдержанно, потом все свободнее, и ее смех, хрипловатый, чуть сиплый, заполнял наше угловое пространство, оттесняя тень.

И в какой-то момент, посреди ее рассказа о пьяном художнике, который пытался подарить ей свой портрет, я поймал себя на том, что смотрю на нее не как на напарника, коллегу или союзника в этой грязной войне. Я смотрел на изгиб ее шеи, длинный, изящный, где под кожей билась живая, синяя вена. На капельку виски, золотую и липкую, застывшую на ее полной нижней губе. На то, как рыжие, огненные пряди выбились из небрежного пучка и мягко, как перья, касались ее щеки, чуть тронутой румянцем от алкоголя.

Она это почувствовала. Ее смех стих не сразу, а замер, перешел в тихую, задумчивую улыбку. Она повернулась ко мне, и ее взгляд из насмешливого, озорного стал томным, тяжелым, утяжеленным тем же виски и чем-то еще, что висело в воздухе уже давно. Ее зеленые глаза, обычно такие яркие и колкие, теперь казались глубокими, темными озерами в полумраке.

— Что? — тихо спросила она, и ее голос был низким, почти шепотом, который перекрыл шум бара.

— Ничего, — я произнес, и моя рука, будто сама по себе, потянулась через стол. Я смахнул ту самую прядь волос с ее щеки. Кончики моих пальцев едва коснулись кожи. Она была обжигающе горячей, бархатистой. — Просто… устал от всей этой тишины. От ожидания. От того, что все вокруг только молчат, шепчутся или поют какие-то проклятые колыбельные. Хочется… живого звука.

Она не отвела взгляд. Не отстранилась. Ее губы, алые, влажные, чуть приоткрылись на едва слышном вдохе.

— И что ты предлагаешь? Сорвать криком эту тишину?

Я не стал отвечать словами. Ответ был в электричестве, что пронзило воздух, между нами. Я наклонился через стол, преодолевая сопротивление липкой поверхности и пространства. И поцеловал ее.

Это был не нежный, не исследовательский поцелуй. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-выпускной клапан для всего, что копилось неделями: ярости, страха, бессилия, смертельной усталости и того чертовского, первобытного влечения, что тлело, между нами, с первой же нашей встречи, когда она вошла в мой кабинет с видом королевы, заблудившейся в трущобах. Ее губы ответили мне с той же яростной, отчаянной силой. Они были сладкими от виски и солеными от чего-то еще. Она вцепилась пальцами в мои волосы у висков, притягивая ближе, почти болезненно, и ее язык встретился с моим в жарком, хаотичном, диком танце, в котором было больше битвы, чем ласки. Вкус ее был огнем и медом, и я тонул в нем, забывая о барной стойке, о людях вокруг, о всем городе за стенами.

Мы вывалились из бара на холодную, промозглую улицу, не выпуская друг друга. Свежий воздух ударил в лицо, но не остудил пыл, а лишь подстегнул его. Я прижал ее к шершавой, холодной кирпичной стене дома, продолжая целовать, глубже, отчаяннее. Ее тело, гибкое и сильное, прижалось ко мне всей длиной, я чувствовал каждый изгиб через тонкие слои одежды — упругость груди, впадину талии, линию бедер. Она стонала прямо мне в рот, низкие, хриплые звуки, от которых кровь ударила в голову. Ее руки скользнули под мою кожаную куртку, под свитер, и ее ладони, горячие и цепкие, прижались к моей спине, впиваясь коротко остриженными ногтями в кожу. Боль была острой, сладкой, ясной.

— Твоя квартира. Ближе, — прошептала она, разрывая поцелуй. Ее дыхание было горячим, прерывистым, облачко пара вырывалось из ее уст в морозный воздух. Глаза горели во тьме, как у волчицы.

Мы едва дошли, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, наши рты снова и снова находились друг друга в коротких, жадных поцелуях. В лифте, маленьком, позвякивающем ящике, я прижал ее к зеркальной стене, целуя ее шею, основание горла, чувствуя под губами бешеную, частую пульсацию крови в ее сонной артерии. Она запрокинула голову, оперев ее о зеркало, ее глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. На ее лице застыла маска томления, полного, животного желания и той же усталости, что гнала нас навстречу друг другу. Ее руки скользнули у меня под рубашкой, проводя ладонями по мышцам живота, груди.

В моей квартире, в полумраке прихожей, пахнущей старыми книгами, пылью и одиночеством, мы не стали искать выключатель. Темнота была нашим союзником, нашим укрытием. Одежда — помеха, от которой нужно было избавиться срочно, почти яростно. Куртка, свитер, ее тонкая водолазка, ремень, джинсы — все летело на пол, на старый паркет, с шелестом и глухими стуками. И вот, наконец, кожа к коже. Горячая, живая, слегка влажная. Ее тело было именно таким, каким я, случалось, представлял его в самые неподходящие моменты: длинным, гибким, с изящными, но сильными мышцами, с упругой, невысокой грудью, тонкой, почти юношеской талией и крутыми, гладкими бедрами. Я прижимал ее к себе, чувствуя, как ее соски твердеют от прикосновения к моей груди, как все ее тело слегка вздрагивает в предвкушении.

Не было нежностей, долгих ласк. Была только жадная, стремительная необходимость, страх, что этот хрупкий миг сломается, исчезнет под напором внешнего мира. Я поднял ее, и она мгновенно обвила меня ногами вокруг бедер, мы, сплетенные, рухнули на широкий, потертый диван в гостиной, сбив с него стопку книг и пустую пепельницу. В темноте слышался только наш прерывистый лов воздуха, скрип старой пружины и стук собственного сердца в ушах.

Я покрывал поцелуями ее тело, как карту, которую нужно изучить наизусть и немедленно: ключицы, грудь — я взял ее сосок в рот, чувствуя, как она выгибается подо мной со стоном, живот, дрожащий от напряжения, внутреннюю сторону бедер, такую нежную, почти сияющую в темноте. Она извивалась, ее пальцы спутывались в моих волосах, то притягивая, то слегка отталкивая, ее дыхание становилось все чаще, громче. Когда я, наконец, коснулся ее самой сокровенной, горячей и уже влажной точки, она резко вскрикнула и вцепилась мне в плечи, ее ногти впились в кожу.

— Хватит… сейчас… нужно тебя, — выдохнула она почти яростно, срывая с меня остатки рубашки.

Когда я вошел в нее, она вскрикнула снова — коротко, резко, как от удара, и ее ноги сомкнулись у меня на спине, притягивая глубже. Дальше не было ни мыслей, ни расследований, ни монахов, ни звонков. Был только ритм — дикий, первобытный, сбивающий дыхание и рассудок. Были ее стоны, которые она глушила, прикусывая мое плечо, были ее ногти, впивающиеся мне в спину и ягодицы, оставляя горячие, болезненные полосы. Было ее тело, двигавшееся в унисон со мной, отчаянное и совершенное в своей отдаче. Волна накатила на нее внезапно: ее тело затряслось в мощной судороге, она закричала, запрокинув голову, и ее внутренние мышцы сжали меня так сильно, что белый свет взорвался у меня перед глазами. Еще несколько толчков, глухих, неконтролируемых, и я рухнул за ней в эту пучину, изливаясь в нее с долгим, хриплым стоном, похороненным в ее шее.

Мы лежали, тяжело дыша, облитые горячим потом, смешавшимся в одно целое, в полной, благословенной темноте. Воздух был густым от запахов секса, кожи, алкоголя и наших духов. Ее голова лежала на моей груди, ее рука все так же цепко сжимала мое предплечье, как будто боялась, что я исчезну. Ее рыжие волосы были растрепаны и пахли дымом, виски и ею.

— Вот черт, — тихо, с нескрываемым удивлением выдохнула она через несколько минут. Ее голос был хриплым от напряжения. — А я-то думала, твои основные пороки — это горький кофе, дешевые сигареты и сарказм. Оказывается, список гораздо интереснее.

Я рассмеялся, ощущая непривычную, почти болезненную легкость во всем теле и странную пустоту в голове, где еще недавно кипели загадки.

— Ну, знаешь, даже у старых циников есть слабости. И иногда эти слабости бывают рыжими, ядовитыми и невероятно красивыми.

Она щипнула меня за бок, но беззлобно, и прижалась ближе. Мы молчали несколько минут, слушая, как затихает наш пульс, как где-то за стеной едет лифт, как скрипит старый дом. Это была иная тишина — теплая, живая, наполненная доверием и усталостью.

И в этой самой тишине, как ледяной нож, режущий теплое масло, снова зазвонил мой телефон. Он лежал где-то на полу, в куче нашей одежды, и его вибрация отдавалась глухим, настойчивым жужжанием по паркету.

Ледяная струя страха пронзила все тепло, что только что согревало меня изнутри. Марина приподнялась на локте, ее расслабленное тело мгновенно напряглось. Ее силуэт в темноте был резким, настороженным.

— Не бери, — сказала она тихо, но твердо. — К черту. Пусть звонит.

Но я уже сполз с дивана, нащупал босой ногой куртку и, вытащив из кармана звенящий и вибрирующий аппарат, поднес его к уху. Сердце колотилось где-то в горле.

— Орлов.

И снова — тишина в трубке. Но на этот раз она была иной. В ней не было того дисгармоничного напева. Было что-то другое, гораздо более приземленное и от того — более жуткое. Легкий, едва уловимый, но отчетливый скрежет. Металлический, ритмичный. Как будто кто-то с упорством маньяка точит длинный нож о точильный камень. Или… или перелистывает страницы очень старой, толстой, пергаментной книги, покрытой пылью веков. Скрежет, пауза, скрежет.

Потом — один четкий, громкий щелчок. Как будто крышка того самого фолианта захлопнулась. И снова — абсолютная, мертвая тишина.

Я медленно опустил телефон. В глазах стояли круги от напряжения и темноты. Марина сидела на диване, обхватив колени, и смотрела на меня. Ее глаза в полумраке казались огромными, бездонными черными озерами, в которых отражался тусклый свет с улицы.

— Они? — спросила она односложно, и в этом слове был весь наш мир последних дней.

— Они, — мой голос прозвучал чужим, усталым. Я сел на край дивана, чувствуя, как липкий, холодный ужас снова накрывает с головой, смывая последние следы тепла и близости. — И, кажется, они только что дали нам предельно ясно понять, что антракт окончен. За репетицией следует основной спектакль. И нам, судя по всему, в этом спектакле отведена роль не зрителей, и да