Дело о Молчаливом Монахе

— Смотри, — тихо, но четко произнесла Марина, указывая на массивный дубовый стол в углу, заваленный хаотичными стопками бумаг, книгами и канцелярскими принадлежностями. — Рабочее место Арсения. Похоже, его прервали на самом интересном.

Мы подошли, и наше дыхание взметнуло в воздух облачко пыли. На столе лежали разрозненные листы, исписанные тем самым мелким, бисерным, но удивительно четким почерком. Выписки из книг на латыни, староцерковнославянском, даже на каком-то германском наречии. Схемы, напоминающие алхимические символы. И одна, отдельно лежащая страница в клетку из обычной школьной тетради, привлекла мое внимание. Она была приколота кнопкой к столешнице, будто Арсений хотел, чтобы ее нашли. На ней был тщательно, с почти художественной точностью, нарисован странный, гипнотизирующий символ — переплетение извилистых линий и острых углов, напоминающее одновременно и сложный нотный знак, и стилизованное, ядовитое пламя, и… схему лабиринта. А ниже, тем же почерком, но с более сильным нажимом, была сделана пометка: «Ключ молчания? Ищем там, где поют камни. Vox petrae. Дойти до тишины.»

— «Поющие камни»? — фыркнула Марина, но в ее фырканье не было насмешки, лишь концентрация. — Звучит как претенциозное название эзотерического рок-альбома или самой скучной лекции по геологии. Но «Vox petrae» … Голос камня. Это уже пахнет чем-то более конкретным и неприятным.

В этот момент в библиотеку, нарушая ее давящую тишину, почти вбежал Лютиков. Его лицо, и без того не отличавшееся румянцем, было теперь цвета простокваши, а на верхней губе блестела испарина.

— Орлов, Светлова… Он здесь. Иларион. Перевели в камеру временного содержания при нашем управлении. И… вы лучше это увидите самим. Это не… это не нормально.

Мы, не задавая лишних вопросов, последовали за ним. Здание городского управления внутренних дел, обычная бетонная коробка конца семидесятых, стала разительным, кощунственным контрастом после монастырской тишины. Здесь пахло дезодорантом, плохим кофе, потом и страхом. Временный изолятор представлял собой комнату без окон, с гладкими, выкрашенными масляной краской стенами цвета запекшейся гороховой каши. И он сидел там.

На единственной жесткой табуретке, прикрученной к полу, спиной к двери. Все в том же черном, грубом монашеском одеянии, которое здесь, под люминесцентными лампами, выглядело анахронизмом, костюмом для спектакля абсурда. Капюшон был по-прежнему наглухо надвинут на голову, скрывая все, кроме кончика носа и сжатых губ.

Он не обернулся, когда скрипнула дверь. Не шевельнулся, не выдал своим телом ни малейшего признака жизни — не дрожали ресницы, не вздымалась грудь. Казалось, это не человек, а чучело, наряженное в рясу, или восковая фигура, забытая в этом казенном подвале. Даже воздух вокруг него казался более спертым и холодным.

— Брат Иларион, — начал я, медленно приближаясь, стараясь, чтобы мои шаги звучали громко, отчетливо, но не угрожающе. — Мы частные детективы. Нас попросили разобраться в том, что случилось. Мы хотим вам помочь. Нам важно услышать вашу сторону.

Никакой реакции. Тишина в комнате стала густой, вязкой, как сироп. Ее можно было резать ножом. Она давила на барабанные перепонки.

— Мы уверены, что вы не виноваты, — вступила Марина, ее голос, обычно такой острый, сейчас звучал нарочито мягко, убедительно, почти ласково. Она сделала шаг в сторону, стараясь попасть в его периферийное зрение. — Кто-то все подстроил. Подставил вас. Сделал немым козлом отпущения. Помогите нам найти настоящего убийцу. Скажите хоть слово. Кивните. Взгляните на нас.

Ничего. Абсолютное ничто. Казалось, он даже не слышит. Он был погружен в себя настолько глубоко, что достиг дна, где нет ни света, ни звука.

Внезапное, почти иррациональное раздражение, смешанное с леденящим любопытством, подтолкнуло меня. Я сделал резкий, решительный шаг вперед, намереваясь обойти его, встать лицом к лицу, сорвать этот проклятый капюшон, если понадобится, и заглянуть в эту пустоту. И в этот момент он… пошевелился.

Не сразу. Сначала возникло ощущение, что это померещилось. Но нет. Медленно, с почти нечеловеческой, механической плавностью, словно шестеренки в его суставах начали проворачиваться после долгого простоя, он повернул голову в мою сторону. Не все тело, только голова. Угловатый, резкий поворот.

Из-под глубокой тени капюшона на меня упал взгляд.

Я замер на полпути, как вкопанный. Воздух вырвался из легких беззвучным спазмом.

Это были глаза цвета старого, грязного льда на обочине весенней дороги. В них не было ни злобы, ни страха, ни вызова, ни смирения. Не было вообще ничего человеческого. Лишь бездонная, всепоглощающая, космическая пустота. И в этой пустоте, на самой ее черной, недостижимой глубине, утонуло что-то такое, что заставило волосы на затылке и руках медленно, но верно приподняться. Это был не взгляд убийцы. Это был взгляд человека, который давно, очень давно умер, но его тело, по какой-то чудовищной, нелепой ошибке, забыли похоронить. Взгляд, в котором застыла не смерть, а нечто бесконечно хуже — полное, абсолютное отсутствие чего бы то ни было. Даже страдания.

Мгновение, которое последовало, растянулось в вечность. Воздух в камере, и без того спертый, стал густым, как кисель, обволакивая горло. Я не мог оторвать взгляд от его запястья. Кожа там была мертвенно-белой, почти прозрачной, пронизанной синеватыми прожилками. И на этом холсте — шрам. Не грубый, рваный след случайной травмы. Нет. Это было искусно выполненное, четкое, словно выгравированное резцом татуировка-рубец. Символ. Тот самый гипнотический переплет линий, что был на бумаге Арсения: пляшущее пламя, замерзшее в ноте, лабиринт без выхода. Он был выжжен или вырезан давно — края побелели, срослись, но рисунок читался с пугающей ясностью. Метка. Клеймо. Подпись.

Медленно, преодолевая сопротивление ледяного воздуха, я поднял глаза и снова встретился с его взглядом. И в глубине этих сталактитовых озер, в этой кажущейся пустоте, на самое короткое, измеряемое микросекундами, время мелькнула искра. Не понимания, не просьбы о помощи. Это было нечто иное — короткое, яркое, как вспышка магния, предупреждение. Яркая, ослепительная вспышка ужаса, который не имеет отношения к нему самому. И тут же — бездонная, вселенская печаль, в которой тонула эта искра, словно камень в болоте. Он знал. Он знал, что я увидел. И он пытался… нет, не остановить. Предупредить. Словно говорил: «Остановись. Не иди туда. Это съест и тебя».

Затем, как будто невидимые шестеренки снова провернулись в обратную сторону, он так же медленно, с той же механической плавностью, отвел взгляд. Его голова вернулась в исходное положение. Он снова замер, уставившись в бетонную стену цвета горохового пюре, видя в ней, быть может, иные, более страшные дали. Тишина вернулась, но теперь она была иной — заряженной, звенящей, как струна после прикосновения.

Мы молча вышли из камеры. Лютиков, прислонившийся к стене в коридоре, вытер платком лоб, на котором выступил липкий, холодный пот, несмотря на прохладу.

— Ну что? Говорит что-нибудь? Хоть моргнул? — спросил он, и в его голосе звучала не надежда, а отчаянное желание получить хоть какую-то зацепку, чтобы сбежать от этой леденящей мистики к простому, грубому насилию.

— Он невиновен, — тихо, но с железной уверенностью произнесла Марина. Она стояла, скрестив руки на груди, будто ей было холодно. Ее зеленые глаза были прищурены, в них плавала аналитическая мысль, оттачиваемая увиденным. — Он не убивал. И он не просто чего-то боится. Он напуган до состояния полного паралича души. Но не за себя. Он… он испуган за кого-то другого. Его молчание — это щит. Глухая, непробиваемая стена, за которой он кого-то прячет. Или что-то.

— А этот символ… — я достал телефон, увеличил фотографию страницы из тетради Арсения и показал Лютикову. — Это ключ. Найди все, что можно выгрести из архивов об Алексее Воронцове, его коллекции, его связях. Особенно ищи любые упоминания «поющих камней», «Vox petrae», «голоса земли». Это не просто метафора. Для них это было чем-то конкретным. И разузнай про любые закрытые музыкальные общества или кружки конца XIX — начала XX века, связанные с мистикой.

Лютиков кивнул, запинаясь, и сунул платок в карман. Его пальцы слегка дрожали.

— Музыкальные общества? Орлов, это же…

— Это дело, Лютиков. Делай, — отрезал я без эмоций. Он кивнул еще раз и быстро удалился по коридору, его шаги гулко отдавались под низкими сводами.

Мы с Мариной остались одни в холодном, пустом коридоре, освещенном мертвенным светом люминесцентных ламп. Где-то капала вода.

— Что думаешь? — спросил я, уставившись на матовое стекло смотрового окошка в двери камеры.

Она повернулась ко мне. На ее бледном лице играли тени.

— Я думаю, что этот монах… он не начало истории. Он ее конец. Или, может, горькая точка в долгом, многоточии. Начало было давно. Очень давно. И оно, похоже, было не тихим, а очень, очень громким. Таким громким, что эхо от того звона бьется в его барабанных перепонках до сих пор. И он решил навсегда оглохнуть. А мы сейчас тычем палкой в это эхо.

Вечер, густой, как чернила, застал нас в моем кабинете. Мы превратили большой дубовый стол в командный центр хаоса. Карта города, фотографии монастыря, крупные планы шрама-символа (сделанные моим зорким объективом украдкой), выписки из интернета, распечатанные биографии — все это образовало бумажный шторм, сквозь который мы пытались разглядеть контуры истины. Дождь стучал в стекло упрямыми, настойчивыми пальцами, словно требовал впустить его внутрь, стать частью этого безумия.

Лютиков прислал первую информацию скучными, но содержательными сообщениями. Граф Алексей Иванович Воронцов (1848-1903) — действительно, фигура колоритная. Богатейший помещик, меценат искусств, спонсор научных экспедиций и… оккультист-практик. Известен был своей одержимостью поиском «первичных вибраций», «музыки сфер» и «голоса матери-земли» (именно так — «Vox petrae»). Собирал не только книги по алхимии и демонологии, но и древние музыкальные инструменты, странные резонирующие кристаллы, метеориты. Ходили слухи о тайных собраниях в его усадьбе, где проводились эксперименты со звуком, светом и… сознанием участников. После его скоропостижной смерти (официально — апоплексический удар) коллекция была частично распродана с молотка за долги, частично, по завещанию, передана в Спаса-Преображенское подворье, с которым графа связывали неясные, но тесные отношения. Завещание, кстати, оспаривалось наследниками, но в силу вступило.

— Музыка сфер… Поющие камни… — Марина протянула руку, ее пальцы с темным лаком коснулись распечатанного рисунка с символом. — А этот знак… Я видела его раньше. Не в книгах.

Я посмотрел на нее, оторвавшись от биографии Воронцова. Удивление было искренним.

— Где?

— В деле Витторио. Алессандро де Санктис, — она произнесла имя медленно, и в воздухе повисло невысказанное. — Том самом, из-за которого мы с тобой чуть не разошлись навсегда два года назад. Этот символ был выгравирован на внутренней стороне крышки его скрипки, у грифа. Там, где обычно ставят клеймо мастера. Маленький, почти незаметный. Я всегда думала, что это фирменный знак какого-то забытого итальянского литье. Но сейчас… сейчас я не уверена.

Все сходилось с пугающей, неумолимой логикой. Книги из коллекции Воронцова, хранящиеся в монастыре. Музыкальный символ, связывающий убитого скрипача и мертвого послушника. Молчание монаха, которое могло быть не обетом, а проклятием. И тишина, которая, возможно, и была той самой ужасной «музыкой».

Внезапно, разрывая напряженную тишину кабинета, зазвонил мой городской телефон, старый, с дисковым номеронабирателем, который я держу из ностальгии и потому, что его труднее прослушать. Резкий, дребезжащий звук заставил нас обоих вздрогнуть.

Я снял трубку, тяжелую, холодную.

— Орлов.

В ответ — тишина. Но не та, что была в камере Илариона — мертвая, пустая. Эта тишина была живой, напряженной, наполненной. В ней слышалось дыхание на другом конце провода. Медленное, размеренное, нарочито спокойное. Мужское? Женское? Сложно сказать. И сквозь это дыхание, словно сквозь стену, доносился едва уловимый, далекий, но четкий фоновый звук. Словно кто-то тихо, монотонно напевал старую, забытую мелодию без слов. Напев был странным, дисгармоничным, он резал слух, вызывая легкую тошноту где-то в глубине желудка. Это не было колыбельной. Это было заклинанием.

Потом, ровно через тридцать секунд, связь прервалась. Не с щелчком, а словно звук был перерезан тем же лезвием, что и струна Витторио. Тишина.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Ладонь была влажной. Я посмотрел на Марину. Она, наблюдая за мной, уже все поняла по бледности моих костяшек и легкому подрагиванию мышцы на моей щеке. Ее собственное лицо стало маской холодной, готовой к бою ярости.

— Они знают, что мы копнем глубже, — сказала она без тени сомнения, ее голос был низким и опасным. — И они не просто предупреждают. Они… представляются. Дают услышать свой голос.

— Да, — я с трудом разжал пальцы и потянулся за сигаретой. Мои движения были неестественно медленными. — И, кажется, их музыкальный вкус… весьма специфичен. Колыбельную они спели не нам. Они ее спели тому, кто уже спит вечным сном. А нам… нам, похоже, готовят партию в своем адском оркестре.

Тьма за окном сгустилась, стала почти осязаемой, жидкой, впитав в себя весь свет уличных фонарей. Она прилипла к стеклу, заглядывая внутрь. Дело о Молчаливом Монахе, которое казалось локальной монастырской драмой, только что распахнуло свои истинные, чудовищные масштабы. И его первая, зловещая нота, прозвучавшая в телефоне, отзывалась в тишине кабинета не предсмертным стоном, а приглашением на танец. Танец, в котором уже споткнулись и пали двое. И наш молчаливый монах был лишь немой фигурой в углу этой огромной, темной бальной залы.

Глава 2. Хор призраков

Тишина, воцарившаяся после того звонка, была громче любого взрыва. Она не была пустой — она была плотной, тяжелой, насыщенной не озвученными угрозами. Она звенела в ушах назойливым, высокочастотным гулом, густым и нездоровым, как туман над болотом, где гниют столетия. Я медленно опустил трубку в рычаг, чувствуя, как по позвоночнику, позвонок за позвонком, сползает ледяная, липкая струйка пота. Адреналин, вброшенный в кровь, бился в висках тупой, отрывистой дробью. Это не был детский розыгрыш или неуместная шутка. Это был вызов, брошенный с холодной, почти академической точностью. Тот самый вызов, где противник не кричит, а шепчет тебе в самое ухо, и от этого его слова, обволакивающие, как яд, становятся в тысячу раз страшнее любого крика.

Марина смотрела на меня, не мигая. Ее зеленые глаза, обычно полные едкой иронии и дерзкой уверенности, сейчас были серьезны и сфокусированы, как у хищной кошки, учуявшей в воздухе не просто добычу, а запах другого, сильного хищника. Ее тело, расслабленное минуту назад, теперь излучало готовность к прыжку.

— Они? — один короткий, отрывистый слог, в котором поместилось все: и понимание, и холодная ярость, и вопрос о дальнейших действиях.

— Они, — хрипло подтвердил я, чувствуя, как табачная сухость во рту смешивается с привкусом железа. — И они не просто следят за нашими движениями. Они дают понять, что мы — не сторонние наблюдатели, а актеры, уже вышедшие на сцену в их извращенном спектакле. И, что самое неприятное, у них, кажется, есть вся партитура, включая наш финальный выход.

Следующие сорок восемь часов прошли в лихорадочном, нервном ритме, стирая границу между днем и ночью. Наш кабинет, обычно являвший собой образец творческого беспорядка, превратился в штаб-квартиру параноидального заговора с устойчивым запахом перегоревшего кофе, горького табачного дыма и нарастающей, почти осязаемой паранойи, которая висела в воздухе, как миазмы. Стены, некогда украшенные старыми картами и карикатурами, теперь были увешаны фотографиями, схемами связей, распечатками архивных документов и картами города с помеченными булавками точками. В центре этой паутины, подобно черному солнцу, царил загадочный символ, тот самый «ключ молчания» или «нота пламени». Он смотрел на нас с десятков увеличенных копий, его извилистые линии, казалось, шевелились в полумраке, словно насмехаясь над нашими попытками понять их суть.

Лютиков, наш верный, вечно потный инспектор, добыл кое-какую информацию, которая не столько проясняла картину, сколько затягивала туман еще плотнее. Коллекция графа Воронцова была не просто странной или эксцентричной — за ней тянулся шлейф мрачных слухов, граничащих с городскими легендами. Поговаривали, что несколько исследователей и библиотекарей, пытавшихся всерьез ее каталогизировать или изучить, либо сошли с ума, описывая «голоса из страниц», либо бесследно исчезали. Последним таким случаем был молодой, подающий надежды историк-архивист, пропавший без вести пять лет назад. Его имя — Глеб Прокофьев. Дело было тихо закрыто за отсутствием зацепок, как будто земля разверзлась и поглотила его вместе с его заметками.

— Глеб Прокофьев… — Марина, развалившись на моем потрепанном кожаном диване, задумчиво чертила в блокноте стрелки и знаки вопроса. Ее ноги в черных узких джинсах были заброшены на подлокотник, а на лице застыла маска глубокой концентрации. — Его сестра, Елизавета Прокофьева, сейчас одна из самых модных и загадочных галеристов в городе. Специализируется на радикальном авангарде, инсталляциях, которые больше похожи на ритуальные алтари, и прочем эзотерическом концепте. Очень замкнутая, нелюдимая особа. Ходят слухи, что после исчезновения брата она… изменилась. Стала одержима темами тишины, резонанса и призрачных отголосков.

— Отличный кандидат в наш хор призраков, — проворчал я, разжигая в камине жалкие остатки поленьев. Холод снаружи, казалось, стал агрессивным, он просачивался сквозь щели в рамах, пробирался под одежду и впивался в кости. — Брат-мистик, пропавший при загадочных обстоятельствах во время изучения проклятой коллекции. Сестра, одержимая искусством, которое граничит с магией. Пахнет благородной местью с ароматом ладана и абсента.

— Слишком просто, Орлов. Слишком мелодраматично, — отрезала Марина, не отрываясь от блокнота. — Настоящее, глубокое зло редко бывает таким театральным. Оно… бюрократично. Оно прячется за скучными документами, фондами, завещаниями и счетами. Оно носит костюмы и ходит на коктейли. Театр — это для жертв. Для зрителей. А кукловоды предпочитают оставаться в тени кулис.

Но театральность, как будто услышав ее слова, решила доказать обратное. На следующее утро, когда серое, бессолнечное светило только-только попыталось пробиться сквозь пелену облаков, к нам в кабинет явился человек, чья внешность и манера держаться кричали о деньгах так громко и безвкусно, что у меня на мгновение зазвенело в ушах, будто от внезапного хлопка.

Его звали Аркадий Леонидович Стоматов. Владелец сети элитных стоматологических клиник «Стоматов-Дент», коллекционер современного искусства, меценат нескольких музеев и, как поговаривали в определенных кругах, делец, чьи руки были испачканы не только стерильными перчатками, но и весьма грязными сделками по скупке недвижимости в историческом центре. Он вошел без стука, словно покупая не только наше время и внимание, но и самый воздух, которым мы дышали. Мужчина лет пятидесяти с небольшим, но выглядевший на заботливо сохраненные сорок пять. Густые, ухоженные волосы с искусной, дорогой проседью у висков. Лицо — смуглое, гладкое, с едва заметными следами умелой работы пластического хирурга, убравшего мешки под глазами и подтянувшего овал. Но главным были его глаза — пронзительного, холодного голубого цвета, цвета льда на глубине. Они оценивали, сканировали, присваивали. Его костюм — темно-серый, с легким отливом, явно сшитый для него лично в одной из тех лондонских мастерских, куда просто так не попасть, — сидел на его подтянутой фигуре безупречно, как вторая кожа. На его запястье, из-под идеально отутюженной манжеты, выглядывали часы марки, стоимость которой примерно равнялась моей годовой аренде за этот кабинет и всеми мыслимыми бонусами.

— Господин Орлов, мадемуазель Светлова, — его голос был бархатным, сытым, привыкшим к тому, что его слушают. В нем не было ни капли неуверенности. — Мне сказали, что вы занимаетесь этим… грязным делом в монастыре. Делом послушника Арсения.

— Мы расследуем убийство, если вы об этом, — сухо, с ледяной вежливостью парировала Марина, с явным, нескрываемым отвращением разглядывая его лакированные туфли из кожи какого-то экзотического животного. Ее поза выражала полное неприятие. — Чем можем быть полезны, господин Стоматов? Вам требуется детективные услуги? Или, может, отбеливание репутации?

Стоматов непринужденно уселся в кресло для клиентов, разглядывая кабинет с легкой, брезгливой усмешкой человека, зашедшего в трущобы из любопытства. Его взгляд скользнул по закопченным стенам, грудам бумаг и символа на доске, задержавшись на нем на долю секунды дольше, чем на остальном. В его глазах не было удивления. Было узнавание.

— Послушник Арсений… Печальная, бесполезная история. Я его знал. Спонсировал его скромные исследования. Талантливый был юноша. С необычным складом ума. Увлекался историей музыки, особенно редкими, забытыми композициями. В частности, творчеством того самого… несчастного Витторио.

В воздухе повисла напряженная, звенящая пауза. Марина замерла, ее пальцы, лежавшие на столе, сжали край так, что костяшки побелели, а тонкие серебряные кольца врезались в кожу. Я видел, как по ее спине пробежала судорога, но лицо осталось каменным.

— Вы знали Витторио лично? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально, почти скучающе, хотя внутри все сжалось в комок.

— Конечно, — Стоматов сделал воздушный жест рукой, и бриллиант в его запонке бросил на стену ядовитый блик. — Я не просто знал. Я спонсировал его последний концертный тур. Гениальный скрипач. Непонятый. Его смерть… большая потеря для мира искусства. — В его глазах, этих холодных голубых озерах, на секунду мелькнуло что-то неуловимое. Не печаль, не скорбь. Скорее, раздраженная досада, как от потери редкой, дорогой безделушки, которую уже не вернешь.

— И что же конкретно исследовал Арсений, на ваши деньги? — вернула разговор в жесткое, деловое русло Марина, ее голос звучал как лезвие. — И почему именно вы, успешный бизнесмен, заинтересовались каким-то послушником и его архивными изысканиями?

— Он искал одну конкретную вещь, — продолжил Стоматов, явно наслаждаясь своей ролью посвященного. — Последнее, незавершенное произведение Витторио. Рабочее название — «Каменная литургия» или что-то в этом роде. Говорили, она обладала… уникальными акустическими и психоактивными свойствами. Сложнейшая полифония, построенная на древних ладах и математических расчетах, взятых из гримуаров Воронцова. Теория гласила, что тот, кто сможет ее правильно, чисто исполнить на определенном инструменте в определенном месте… услышит голоса самих камней, земли. Обретет доступ к своего рода… первозданной силе, скрытой в вибрациях материи. Или сойдет с ума, не выдержав диссонанса. Граф Воронцов потратил состояние, пытаясь воссоздать или найти эту партитуру. А ваш покойный послушник Арсений, судя по всему, нашел новые зацепки.

— И вы, будучи практичным, трезвомыслящим бизнесменом, верите в эту оккультную чепуху? — я не смог сдержать едкого сарказма, разливая в две потрескавшиеся фарфоровые чашки холодный кофе. — Сила в нотах? Звучит как сюжет для дешевого фэнтези.

Стоматов улыбнулся. Улыбка была холодной, безжизненной, как у хищной рыбы. Она обнажила идеальные, слишком белые зубы, которые выглядели почти фарфоровыми в полумраке кабинета.

— Дорогой мой Орлов, в нашем мире настоящая сила редко лежит на поверхности, как купюра в кошельке. Иногда она записана между строк. Или, как в данном случае, между нотных линеек. Я не верю в сказки. Я верю в эффекты. И если какая-то комбинация звуков может влиять на… ну, скажем так, на восприятие реальности или на коллективное бессознательное, то это уже не чепуха, а инструмент. Очень ценный инструмент. Я хочу, чтобы вы нашли эту партитуру. До того, как она попадет в руки к фанатикам, невеждам или нашим дорогим конкурентам. Что касается вашего молчаливого монаха… я готов приложить усилия, чтобы его имя было очищено. У меня есть влияние в определенных кругах, включая те, что курируют церковные дела.

— Почему вы так уверены, что она еще не найдена? — встряла Марина, ее голос звенел, как лезвие бритвы. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на Стоматова с таким видом, будто рассматривала насекомое под микроскопом. — Может, Арсений ее нашел, и именно за это поплатился? Или сам брат Иларион уже давно выучил ее наизусть, сидя в своей келье?

— Потому что, милая моя, если бы ее уже нашли и, главное, правильно использовали, мы бы все об этом знали, — отрезал Стоматов, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Город бы… изменился. Или просто взорвался от резонанса. Случилось бы нечто, что нельзя было бы скрыть. Я предлагаю вам гораздо более весомый, пятизначный гонорар, чем все ваши скучные дела о пропавших кошках и неверных мужьях вместе взятые. Найдите партитуру. Принесите ее мне. Остальное — не ваша забота. Не лезьте в прошлое глубже, чем нужно для этой конкретной задачи. Это не совет. Это условие сотрудничества.