Там, где прячется лисица

— Ты... ты кто такой? — прошептала она, чувствуя, как по спине между лопаток пополз первый настоящий, морозный страх. — Демон? Бакемоно?

Незнакомец не ответил сразу. Он медленно повернул её посох в пальцах, разглядывая грубые насечки, которые Такаси вырезал накануне. Затем он подбросил палку в воздух — она перевернулась три раза и бесшумно, словно перышко, легла на каменную крошку между ними.

— Ну зачем же так грубо? — незнакомец разочарованно вздохнул и поднялся в полный рост. — Бандит говоришь? Демон? — Мужчина тихо, утробно рассмеялся. Звук его смеха был странным — он не отразился от стен пещеры, а словно зашуршал сухой листвой где-то под землей. — Люди приходят на мою гору уже три тысячи лет, Чиё-сан. Они приносят мне кислый рис, тухлую рыбу, плачут о сгнившем просо и просят дождей. Но еще никто, кажется, не пытался выбить мне зубы дубовой палкой. У вас в Сато-мура все старухи такие... гостеприимные?

Чиё похолодела. Откуда этот оборванец знает её имя? И откуда знает название её Богом забытой деревни?

В наступающих сумерках силуэт незнакомца начал странно меняться. Теплый пар, шедший от его босых ног, окутал его колени.

Пещера вдруг показалась очень маленькой, а он — огромным. Из-под полы его драного кимоно на долю секунды показался кончик пушистого, рыжевато-бурого хвоста, который тут же растаял в воздухе. — Зови меня Оку. Оку-но-Ками. Я, вообще-то, дух этой Белой Скалы. И всего этого леса. Уже года так... три тысячи, плюс-минус пара неурожаев.

«Ками!» — это слово ударило Чиё по голове сильнее любого ореха.

Все её деревенское воспитание, весь страх перед богами, которых она умилостивляла каждую весну тощей горстью риса на домашнем алтаре, мгновенно взяли верх над бабьим упрямством. Она кубарем скатилась с камня прямо в гранитную крошку, упала на колени и принялась неистово бить поклоны, стуча лбом по холодному полу пещеры покрытой еловыми иголками.

— О, Великий Ками! О, Щедрый Хозяин Белой Скалы! — запричитала она, быстро-быстро складывая ладони перед грудью и трясясь всем телом. — Прости дуру грешную! Не признала! Глаза старые, туманом застланные! Не губи! Не проклинай род Сато, они не виноваты, это я сама, своим умом допекла! Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!..

Она сыпала буддийскими молитвами и синтоистскими воззваниями в одну кучу, надеясь, что хоть что-то из этого сработает и божество не превратит её в гнилой пень прямо здесь.

Оку-но-Ками состроил жутко мученическую гримасу, зажал уши ладонями и присел перед ней на корточки.

— О-о-о, опять началось... — простонал он. — Женщина, а ну прекрати стучать головой, ты мне всю крошку в пещере перебаламутишь. И перестань бубнить эти свои «Наму-наму». Я ками старой школы, я от ваших буддийских сутр чесаться начинаю. Ну-ка, сядь нормально и посмотри на меня.

Чиё несмело приподняла голову, шмыгая носом. Лоб её был испачкан серой каменной пылью, а седой пучок волос окончательно съехал набок, придав великой мученице чрезвычайно нелепый и взъерошенный вид.

Ками протянул ей её дубовый посох, держа его за самый кончик, и лукаво прищурился:

— Ну вот, теперь ты знаешь кто я. А теперь ответь мне на милость, почтенная Чиё: какого черта ты уселась помирать именно в моей любимой летней спальне? Тут же касо совершенно не похоронный!

Чиё сидела, поджав под себя исцарапанные колени, и бережно, как величайшую драгоценность, прижимала к груди свой возвращенный посох. Страх перед ками понемногу уступал место её привычной, въевшейся в кости практичности. Раз бог горы не испепелил её на месте за брошенную палку, значит, с ним можно было разговаривать.

Оку-но-Ками тем временем устроился прямо напротив неё. Он уселся в позе лотоса, подперев кулаком щеку, и с откровенным любопытством разглядывал старуху, словно перед ним был какой-то редкий горный жук.

— Так что ты там говорила про три монеты? — лениво переспросил он, кивнув на синий узелок. — Собралась на ту сторону реки Сандзу? В твоем возрасте, конечно, почтенно думать о Чистой Земле, но зачем же так радикально — посреди зимы, в сухой пещере?

Чиё горько усмехнулась, и её нижняя губа упрямо выпятилась вперед. Она поправила кимоно на плече и посмотрела ками прямо в его желтоватые, светящиеся глаза. В её голосе смешались глубокая крестьянская досада на несправедливость жизни и каменная, железобетонная решимость матери, которая приняла решение.

— А что мне еще делать, Великий Ками? — резко, с плеча рубанула она. — Думаешь, мне в теплой хижине на матрасе не лежалось? Дома шагу ступить нельзя — везде голод. Земля наша, Сато-мура, в этом году словно проклята. Сначала дожди лили три месяца подряд, весь рис на корню сгнил, превратился в черную кашу. Потом сушь ударила, редька в кулак величиной выросла, сухая, как щепка. Налог староста содрал до последнего зернышка — его писцы даже из закромов подметалки забрали.

Она на мгновение замолчала, судорожно сглотнув сухую слюну. Перед глазами снова встало бледное личико младшего внука.

— У сына двое малых, — продолжила она тише, но жестче. — Младший уже третий день только воду пьет. Кожа на животе прозрачная стала, все ребрышки сосчитать можно. Каждая горсть проса у нас сейчас на весах жизни лежит. Я свое отжила, Великий Ками. Семьдесят лет почти. Руки уже цеп по-новому не поднимут, спина от ведра воды три дня ноет. Я в доме — лишний рот. Съеденный мной колобок — это украденный день жизни…

— Ладно, ладно я понял, можешь не продолжать.

Чиё гордо вскинула подбородок, звеня седой шпилькой в волосах.

— Обычай у нас такой. Убасутэ. Старики уходят на гору, чтобы молодые выжили. Я не нищенка какая-нибудь, чтобы меня в углу хоронили. Я сама ушла. Сын хотел на спине нести, да я прогнала — пусть силы бережет, ему весной землю копать. Я дойду, замуруюсь, очищу дух постом, как благородные монахи делают, и умру. И никто в деревне не скажет, что Чиё-сан была обузой для своего рода!

Ками дослушал её молча, слегка улыбнувшись. Бамбуковая щепка замерла в его пальцах. Он перевел взгляд с гордого, иссеченного морщинами лица старухи на её крошечный узелок, в котором глухо звякнули три сиротливые монеты.

— Значит, великий подвиг материнской любви, — негромко, с легкой протяжкой произнес он. — Благородное усыхание плоти ради спасения голодающих. План красивый, ничего не скажешь. Пафосный. Внизу, в деревне, об этом, небось, песни петь будут и словом добрым вспоминать.

Он вдруг резко поднялся, и его драное зеленое кимоно колыхнулось, обдав пещеру странным, теплым запахом сушеной хвои и спелого осеннего каштана.

— Одно плохо, Чиё-сан, — Оку-но-Ками подошел к выходу и критически оглядел темнеющее небо. — Место ты выбрала — хуже не придумаешь. Пойдем-ка отсюда.

— Как это — пойдем?! — её голос сорвался от обиды, а ладони сильнее сжали посох. — Я два ри (около 8 км) по обледенелым скалам ползла, колени в кровь сбила, чтобы правильное место найти! Куда мне еще идти на ночь глядя? Сказано тебе, Великий Ками — я умирать пришла, а не горы топтать бесцельно!

— Умирать, умирать... — передразнил её Оку, лениво потягиваясь, отчего его порванное шелковое кимоно цвета мха жалобно треснуло по шву. — Вы, смертные, вечно куда-то торопитесь. Даже на тот свет. Послушай меня, Чиё-сан. Пещера эта смотрит прямиком на северо-восток. Ты ведь знаешь, что такое северо-восток?

Чиё испуганно сглотнула и кивнула. Любой крестьянин с пеленок знал: северо-восток — это Кимон, «Ворота Демона», самое проклятое направление, откуда приходят болезни, голод и злые духи.

— Вот именно, — Оку многозначительно поднял вверх длинный, испачканный в древесной смоле палец. — Уляжешься тут, и твою душу вместо Чистой Земли утащат голодные черти. Будешь потом вечность их котлы чистить. Тебе оно надо? Раз уж ты решилась на такое великое дело, как сокушинбуцу — самомумификацию, то и место должно быть особенным. Чтобы ветер сухой, чтобы солнце на рассвете правильно плоть высушивало, превращая в благородный вяленый батат.

При упоминании батата у Чиё снова предательски и очень громко заурчало в животе. Ками сделал вид, что ничего не заметил, хотя его желтые глаза весело блеснули.

— Тут за вторым хребтом, всего-то в полутора часах ходьбы, есть Южная Пещера, — вкрадчиво продолжил Оку-но-Ками. — Там касо идеальный. Тепло, сухо, правильные духи охраняют вход. Один из них мой знакомый, играем с ним в Го раз в 300 лет. Дойдем потихоньку. А чтобы у тебя по дороге ноги не отнялись...

Он запустил руку куда-то глубоко в широкие складки своего грязного рукава и с тихим шорохом выудил оттуда странный, продолговатый предмет, туго завернутый в широкий, потемневший лист дикого горного дуба.

От этого свертка по пещере мгновенно поплыл густой, одуряюще сладкий, земной запах теплой еды. Настолько сильный, что у Чиё потемнело в глазах, а рот мгновенно наполнился слюной.

— Вот, держи, — Ками небрежно протянул ей сверток. — Это ритуальный корень черного дуба. Монахи из монастырей Коя-сан всегда грызут его перед началом поста. Он горький, противный, зато напрочь высушивает изнутри всю лишнюю кровь и жир, чтобы мумия получилась сухой и не гнила. Жевать его надо долго и упрямо. Сама понимаешь — ради святого подвига надо немного помучиться.

Чиё недоверчиво посмотрела на сверток, потом на ухмыляющегося ками.

— Ради детей... — набожно прошептала Чиё, дрожащими пальцами забирая сверток. — Изнутри, говоришь, подсушивает?

— Еще как, — честно подтвердил Ками.

Она неловко развернула дубовый лист. Внутри лежал крупный, сморщенный, покрытый серой золой кусок... который выглядел точь-в-точь как печеный горный ямс или сладкий батат. Чиё зажмурилась, откусила добрую половину и принялась яростно жевать.

— Ох... какая гадость... — прошамкала она с набитым ртом — корень был теплым, сытным, невероятно сладким и мучнистым. — Горький... как полынь... Истинное страдание... Но я съем всё! Ради внуков!

Она с жадностью проглотила остатки, шумно облизала пальцы и, оперевшись на дубовый посох, бодро поднялась на ноги. Слабость в коленях чудесным образом испарилась, по телу разлилось приятное, живительное тепло.

— Ну что, Оку-сан, — Чиё решительно поправила съехавшую шпильку и решительно двинулась к выходу из пещеры, обгоняя самого бога. — Где там твоя Южная Пещера с хорошим касо? Веди давай, пока этот корень мне всю кровь не высушил, надо успеть дойти!

Ками неторопливо пошел следом, тихонько насвистывая под нос какую-то древнюю, забытую песенку лесных лесорубов. Великое убасутэ бабы Чиё официально откладывалось.

Вечер в горах не навалился сверху, а соткалась прямо из воздуха, превратив вековые деревья в угрюмых черных великанов. Туман, который днем бледной дымкой слался по долинам, теперь сгустился, затянув тропу молочной пеленой. В этом холодном мареве все звуки стали странными, гулкими и обманчивыми.

Чиё шагала след в след за божеством, стараясь не отставать ни на вершок. Сладкий и сытный «ритуальный корень», который она только что с такой набожностью съела, разлился по телу густым, тяжелым теплом, но от ночных звуков леса у старухи все равно по коже бегали мурашки.

Хрусть…— раздалось где-то справа, в густой чащобе дикого бамбука. Звук был такой, словно кто-то огромный и костлявый наступил на сухую черепушку.

Чиё вздрогнула, резко вскинула свой дубовый посох и затравленно огляделась.

— Ох, Наму Амида Буцу… — прошептала она одними губами. — Это кто там ходит? Медведь-шатун? Или, не дай боги, демоны онёро из Ворот Демона вылезли?

Оку-но-Ками даже не обернулся. Он шел впереди легкой, летящей походкой, едва касаясь босыми ногами пушистого снега. На его плечах тускло поблескивало в лунном свете старое шелковое кимоно.

— Да это просто старый барсук с ветки свалился, — лениво отозвался ками, почесывая у себя за ухом. — Не бойся, Чиё-сан. В моем лесу демонов нет. Я их еще в прошлом веке всех на суп пустил. Тощие были, невкусные.

Старухе от его шуточек легче не стало. Вдруг над их головами, в черных кронах кедров, раздался протяжный, жуткий крик, похожий на плач заброшенного младенца. Чиё похолодела. Сердце в груди заколотилось, как пойманный в силок перепел. Чтобы не сойти с ума от этого липкого, первобытного страха и не показать божеству свою слабость, боевая бабка включила свое проверенное оружие — пошла в словесную атаку.

— Барсук у него, ишь ты! — громко, на весь лес, заворчала она, сердито вонзая палку в сугроб. — Врешь ты всё, Оку-сан! Барсуки так не плачут. Хозяин горы называется, а в лесу порядка никакого! Птицы кричат непристойно, ветки сухие прямо по лицу хлещут. Ты бы хоть тропинки почистил, что ли? И вообще, посмотреть на тебя — сплошной срам!

Ками от удивления остановился и повернул к ней свое лисье лицо.

— Это я-то — срам? — искренне оскорбился он.

— А кто же? Я, что ли? — Чиё подошла ближе и брезгливо ткнула концом посоха в подол его зеленого кимоно. — Ты глянь на себя, божество трехтысячелетнее! Одежка вся в дырах, швы поползли, из левого рукава вообще какая-то солома торчит. Ткань потемнела, жирными пятнами пошла — небось, триста лет в реке не стираная? Небось, у духа горы ни одной приличной невестки в услужении нет, чтобы заштопать? Позор! У нас в Сато-мура даже самый последний нищий на мосту в таком рванье ходить постыдится!

Оку-но-Ками опустил взгляд на свои лохмотья и смущенно кашлянул.

— Ну... ткань-то старинная, — попытался оправдаться он, оправляя подол. — Это подношение одного столичного князя. Из самого Киото везли, между прочим. Тончайший шелк мануфактур Нисидзин!

— Был шелк, да весь вышел! — отрезала Чиё, окончательно увлекшись критикой и напрочь забыв про жуткие шорохи в темноте. — Князь твой, небось, еще при первом сёгуне жил. Сейчас из этого шелка только тряпки для мытья полов делать. И шнурок этот лыковый на поясе… Тьфу! Божество называется. Ты бы ко мне в дом зашел, я бы тебя в нормальный холщовый жилет хаориодела, три раза перелицованный, зато крепкий — никакой ветер не продует! А шпилька? Что у тебя в волосах торчит? Еловая ветка? Уважающий себя ками должен носить золотой гребень, ну или хотя бы гладкий бамбуковый колышек. А у тебя на голове — воронье гнездо!

Оку-но-Ками слушал её, разинув рот. Тысячи лет люди приходили к нему, падали ниц, дрожали от страха и умоляли о пощаде. Никто и никогда не критиковал его за грязный подол и отсутствие приличной невестки. Это было настолько ново и дико, что ками внезапно поймал себя на мысли: ему это... нравится. В этом ворчании было столько живого, домашнего тепла, какого он не видел с начала времен.

— Ладно, ладно, разворчалась, — примирительно улыбнулся Оку, поворачиваясь и увлекая её дальше по тропе. — Вот дойдем до Южной Пещеры, там у меня есть сундук со старыми вещами. Оценить сможешь. Только шагай шибче, а то от твоего крика все мои благородные лисы со страху в норы попрятались.

— И пусть прячутся! — бодро отозвалась Чиё, крепче перехватывая посох и уверенно шагая вслед за мерцающим в темноте зеленым подолом. — Нечего им тут шастать и приличных помирающих старух пугать!

Ночной лес вокруг них продолжал жить своей таинственной жизнью: ухал горный сыч, шуршал падающий с ветвей снег, где-то вдалеке глухо ухали лавины. Но Чиё больше не боялась. Она так увлеченно придумывала, как бы она перешила это дурацкое княжеское кимоно ками, что незаметно для самой себя вышла вслед за Оку на высокий, открытый ветрам скальный уступ. Здесь, на самой кромке обрыва, лес резко обрывался. Чиё остановилась, тяжело опершись на дубовый посох, и у неё перехватило дыхание: отсюда, с этой огромной высоты, открывался вид на всю раскинувшуюся внизу долину, посреди которой сиротливо ютилась её родная деревня.

Мир за краем каменного обрыва замер, превратившись в огромную, расписанную тушью ширму. Здесь, на уступе, ледяной ветер упрямо рвал полы драного шелкового кимоно Оку-но-Ками, но Чиё этого не замечала. Вся её былая сварливость, весь жаркий спор о дырах на божественных рукавах испарились без следа, стоило ей бросить взгляд вниз.

Солнце уходило за хребет. Это не был обычный зимний закат, когда свет просто тихо сереет и растворяется в сумерках. Сегодня гора Камуридзи словно решила напоследок опалить угасающий день самым ярким, пронзительным багрецом. Последний луч — густой, тяжелый, цвета спелой осенней хурмы и жертвенной киновари — пробил молочную толщу тумана. Он вытянулся длинной, острой стрелой через всю долину и коснулся самого дна чаши, где лежала деревня Сато-мура.

Чиё затаила дыхание. В этом предсмертном сиянии солнца тощие камышовые крыши хижин вдруг вспыхнули тусклым, старым золотом. Провалившаяся кровля заброшенного амбара, покосившийся плетень их маленького двора, обледенелая дуга колодезного ворота — всё, от чего у Чиё еще утром болело сердце, теперь казалось крошечными ювелирными безделушками, бережно уложенными на темный бархат ущелья. На мгновение долина вспыхнула так тепло и ярко, словно там, внизу, не было ни голода, ни ледяных очагов, ни пустых кадок из-под соевой пасты. Словно вся земля Сато-мура была соткана из чистого, благодатного света Чистой Земли Будды.

Но багровый луч держался недолго. Горы безжалостно поглотили его. Чиё видела, как густая, чернильно-синяя тень наползает на деревню с востока. Сначала погасли дальние рисовые террасы, затем темнота накрыла дом старосты, и, наконец, последний отблеск света скользнул по трубе её родной хижины и навсегда растаял в темноте. Деревня утонула в ночи. Отсюда, сверху, она теперь казалась мертвым угольком, который засыпали серой золой.

И в ту же секунду, когда погасло солнце, над острыми, похожими на зубы дракона пиками скал, поднялась луна.

Она была огромной, тяжелой, идеально круглой, как начищенное зеркало из синтоистского храма. Горный воздух был настолько чистым и прозрачным, что на ледяном лунном диске можно было разглядеть каждую тень, каждую холодную расщелину. Свет её не грел — он был пронзительно-белым, призрачным.

Лунный свет упал на уступ, и реальность мгновенно изменилась. Снег под ногами Чиё вспыхнул миллионами мелких алмазных искр. Замерзший мох на валунах засиял серебром, а сосны за спиной Оку отбросили на белую землю длинные, угольно-черные, резкие тени, похожие на пальцы гигантских духов. Весь мир вокруг них стал двухцветным: только ослепительное серебро и непроглядная, звенящая тьма.

Чиё стояла неподвижно, намертво сжав пальцами дубовый посох. Она прожила в долине почти семьдесят лет, но никогда — ни разу в жизни — не видела луну такой. Внизу, запертая между стенами хижин и бесконечной работой, она видела лишь клочок неба над огородом. А здесь... здесь луна властвовала над всем миром. Она заливала своим холодным сиянием бесконечные хребты, которые уходили за горизонт, словно застывшие волны огромного, спящего океана.

— Красиво, правда? — негромко, без привычной издевки произнес Оку-но-Ками. Он стоял на самом краю, и в лунном свете его растрепанные волосы казались серебряным венцом, а глаза светились чистым, ровным золотом. — Каждую зиму это вижу. И каждый раз забываю, как это бывает... одиноко.

Чиё ничего не ответила. Она лишь крепче прижала к себе синий узелок. В её груди, прямо под старым кимоно, билось странное чувство. Ей было невыносимо жаль свою темную, голодную деревню там, внизу. Но одновременно с этой жалостью в ней росло упрямое, боевое понимание: она дойдет. Раз уж боги показывают ей такую красоту перед концом, значит, её жертва — не напрасна.

— Ладно, Оку-сан, — тихо, но твердо нарушила она тишину, и её голос хрустнул на морозе, как сухая ветка. — Полюбовались — и хватит. Веди в свою Южную Пещеру. Пока луна высоко, надо место обустраивать. Нам, помирающим, спать некогда, а точнее надо всё подготовить, что бы заснуть навсегда.

Божество горы медленно повернулось к ней, и на его лисьем лице снова проступила знакомая, хитрая ухмылка. Магия момента рассеялась, уступая место их странному, но уже надежному союзу.

Они снова углубились в кедровую чащу. Простор неба исчез, уступив место привычному черному своду вековых ветвей. Тропа тянулась полого, шаг за шагом уводя их в самую глубь горы. Сил у Чиё, подкрепленных «ритуальным корнем», пока хватало, но ночная тишина и близость вечности начали давить на неё с новой силой. Ками шел впереди, беззвучно ступая по снегу, и его зеленый силуэт казался частью самого леса.

Чиё долго молчала, слушая лишь стук своего посоха. Наконец, она ускорила шаг, поравнялась с Оку и, не глядя на него, негромко спросила:

— Слушай, Оку-сан… Ты ведь бог. Ты тут три тысячи лет торчишь. Ты же наверняка видел тех, кто уходил… ну, как я. До самого конца видел.

Ками не оборачиваясь слегка наклонил голову набок, давая понять, что слушает.

— Ну и как это? — Чиё покрепче перехватила палку, её голос прозвучал глухо, без привычной сварливости. — Как оно — правильно умирать? Вот сижу я в позе лотоса, дышу правильно, касо у пещеры хороший… А дальше что? В какой момент понимаешь, что всё, пора? Боль есть? Или просто засыпаешь, как после целого дня на заливном поле?

Оку остановился так резко, что Чиё едва не наткнулась на него своим дубовым посохом. Он повернулся к ней. В густой тени деревьев его лицо казалось высеченным из серого камня, и только золотые глаза светились ровно и печально.

— Правильно? — тихо переспросил он. — Нет никакого «правильно», Чиё-сан. Люди вечно придумывают ритуалы, чтобы спрятать за ними свой страх. Монахи пишут свитки, крестьяне бьют поклоны. Но гора не знает ритуалов. Для горы уход человека — это просто как сухой лист, который отделился от ветки и упал в траву. Сначала тебе становится очень холодно. Так холодно, что ты перестаешь чувствовать пальцы, потом колени, потом — свои мысли. А потом этот холод вдруг превращается в самое сильное тепло, какое ты только знала в жизни. Тебе кажется, что ты сидишь у самого жаркого очага в самый лютый мороз. И в этот момент ты отпускаешь мир.

Чиё на мгновение зажмурилась, примеряя его слова на себя. «Тепло, значит…» — подумала она, и на душе стало чуть спокойнее.

— А дальше? — она открыла глаза и с надеждой уставилась на бога. — Что там, на том свете? Правда, что ли, река Сандзу течет, и лодочник монеты считает? Правда, что Будда Амида встречает праведников на золотом лотосе? Мой муж… он ведь там уже двенадцать лет. Наверное, совсем старый стал, хотя духи, говорят, не стареют. Встречу я его? Или там такая теснота из душ, что и не сыщешь никого?

Оку-но-Ками посмотрел на неё сверху вниз. Его лисья ухмылка исчезла, уступив место древней, божественной серьезности. Он протянул руку и аккуратно, едва касаясь, поправил съехавшую самшитовую шпильку в её волосах.

— Твой муж, Чиё-сан, давно стал частью этой горы, — тихо ответил ками. — Его дыхание — это тот туман, что поднимается над рисовыми полями по утрам. Его сила — в плечах твоего сына Такаси, когда тот поднимает тяжелый плуг. Его тепло — в твоих внуках. Нет никакой тесной комнаты, где души сидят на циновках и ждут родственников. Мир устроен шире. Ты не исчезаешь. Ты просто возвращаешься домой. Туда, откуда пришла вся твоя деревня, все эти кедры и я сам. Мы все — из одного источника. Просто разные капли одного и того же дождя, а наша жизнь это падение с неба на лист цветка.

Чиё шмыгнула носом и отвела взгляд, чувствуя, как к глазам подкатывают глупые, совсем не нужные сейчас слезы. Ей, крестьянке, всю жизнь верившей в суровых судей загробного мира и страшных демонов, было странно и дико слышать такое от самого бога горы. Но в его словах было столько покоя, что её упрямое сердце впервые за весь день по-настоящему отпустило страх.

— Возвращаешься домой, значит… — проворчала она, утирая нос рукавом и снова напуская на себя боевой вид. — Ладно. Домой — это хорошо. Лишь бы в этом твоем «доме» невестка косо не смотрела и староста налоги не требовал. Пошли уже, Оку-сан, философ ты волосатый. Заговорил мне зубы, а ноги-то мерзнут!

Ками тихо рассмеялся

— Ты сама меня спросила!

— его привычный, сухой, как шуршание листьев, смех снова вернул лесу земные очертания. Он повернулся и увлек её дальше. Теперь, после этого разговора, они шли тише прежнего.

Глава 3

Глава 3. Зеркало Суйдзина

Ночной холод крепчал, он хватал Чиё за пальцы ног, пробирался под поношенное кимоно и заставлял зубы выстукивать мелкую, мелодичную дробь. Чтобы согреться, бабка уже не ворчала — берегла воздух. Она упрямо дышала носом и мысленно ругала ками за то, что у него «слишком широкие шаги для божества».

Вдруг тропа пошла под уклон, протиснулась сквозь узкие ворота из двух сросшихся столетних кедров, и лес расступился, явив Чиё такое чудо, какого она не видела за все свои семьдесят лет.

Перед ними лежало небольшое, идеально круглое горное озеро. Оно было зажато в каменной чаше, защищенной от ветров, и его поверхность не морщила ни единая волна. Вода в нем была настолько прозрачной и чистой, что казалась не жидкостью, а куском тяжелого, полированного горного хрусталя. Лунный свет пробивал эту толщу до самого дна, освещая каждый речной камешек, каждую бледную травинку на глубине в три человеческих роста. На зеркальной глади озера не было ни единой льдинки — вода словно дышала едва заметным, живым теплом.