Там, где прячется лисица

Namuchi Asur

Там, где прячется лисица

Глава 1

Глава 1. Узелок на дорогу

Зима в том году пришла не с неба, а выползла из каменистых расщелин горы Камуридзи. Она пахла прелой, прихваченной ледком соломой и тем особым, сизым дымом, какой бывает только от сырых веток редьки, которыми крестьяне пытались топить очаги, когда закончились сухие дрова.

В хижине семьи Сато пахло еще и пустотой. Маленький глиняный горшок, в котором обычно варили утреннюю кашу окаю, стоял перевернутым на деревянном настиле. На его боку запеклась старая рисовая шелуха — последняя память о позапрошлой неделе.

Чиё сидела на коленях перед холодным домашним алтарем камидана. Колени ныли — старая травма, полученная еще тридцать лет назад, когда она упала с террасы заливного поля, уберегая от камней корзину с рассадой. Сегодня её кости ныли как-то особенно торжественно. Так, словно сами понимали: сегодня их черед сослужить последнюю службу.

Перед ней на выцветшем синем куске холстины лежали её нехитрые пожитки. Чиё собирала узелок неспешно, с тем въедливым вниманием к мелочам, с каким хорошая хозяйка снаряжает сына в город.

— Так... — негромко бормотала она под нос, расправляя пальцами суровые узлы. — Заколка из самшита. Муж подарил на свадьбу, сорок пять лет назад. Сказать невестке, чтоб не вздумала продавать бродячим торговцам за пригоршню пшена. Дура она, не поймет, что дерево редкое... Ладно, пусть в волосах носит, может, ума прибавится.

Она аккуратно отложила заколку на циновку. Рядом лег старый костяной гребень с тремя отломанными зубьями и холщовый мешочек, в котором глухо звякнули три медные монеты с квадратными дырочками посередине. Монеты Чиё припрятала на самый крайний случай — на случай, если придется откупаться от лодочника на переправе в загробный мир. Времена были такие, что даже духи, поговаривали, начали брать взятки. Надо 6 монет, да где ж взять столько, но как нибудь договорюсь, а за остальные три — сторгуюсь или по шее перевозчику дам.

За тонкими бумажными перегородками сёдзи, которые от старости пожелтели и пошли серыми пятнами сырости, послышался шорох. Дверь несмело отъехала в сторону.

На пороге стоял её старший сын, Такаси. Его плечи, когда-то широкие, способные выдержать тюк риса в два коку, теперь обмякли и ссутулились под рваным зимним жилетом. На бледном лице выделялись только темные, запавшие глаза, в которых застыл стыд. Тот самый страшный стыд мужчины, который не может прокормить своих детей. Из-за его спины доносился слабый, монотонный писк пятилетнего внука — мальчик уже третий день не просил есть, он просто тихо плакал на одной ноте, забившись под тряпье у потухшего очага.

Чиё даже не повернула головы. Она демонстративно разгладила узелок.

— Пришел? — сухо бросила она, и её голос прозвучал на удивление твердо для человека, который последние четыре дня жил на одной теплой воде. — Веревку проверил? Палку мне дубовую нашел? И надеюсь, подсунешь гнилую сосну, она посреди подъема треснет. Я что, по-твоему, на четвереньках в гору ползти должна? Что люди скажут? Скажут, у Сато мать как нищенка помирать уходила.

— Матушка... — голос Такаси сорвался, он опустился на колени прямо на грязный земляной пол у входа, не смея ступить на чистую циновку. — Снег идет. На перевале тропы замело. Может... может, переждем до новолуния? Боги смилостивятся, староста обещал, что из города пришлют соевый жмых...

— Жмых! — Чиё резко повернулась, и её седой пучок на макушке качнулся. — Своей жене этот жмых обещай, она у тебя уши развесит и поверит! До новолуния мы все тут ляжем, только вы меня хоронить будете, силы тратить, землю мерзлую копать. А так — гора примет, гора укроет. На Нараяме места много. Как я уйду вам легче будет, может еды то и хватит. А мне… Она задумалась на секунду. А мне и так уже хватило.

Она завязала холстину аккуратным, тугим крестом. Узелок получился крошечным — размером с две ладони. Вся её жизнь, все её шестьдесят девять лет уместились в этот комок синей ткани.

Чиё поднялась. Суставы хрустнули так громко, что Такаси вздрогнул. Она подошла к углу, взяла тяжелый, потемневший от времени дубовый посох, который сын послушно выстругал накануне. Оперлась на него, примерилась. Посох был хорош — надежный, не согнется.

— Ну, чего замер? — она несильно толкнула сына концом палки в плечо. — Выводи внуков. Пусть поклонятся. И не реветь мне тут! Я ухожу не просто так. Я вам три меры риса освобождаю. Если к весне не вырастите младшего — с того света приду и лично обоим по шее настучу. На колени, кому сказано!

За стенами хижины ветер внезапно стих, словно сам бог Фудзин затаил дыхание, поджидая свою новую гостью. Лес на склонах стоял черный, глухой, укутанный первыми тяжелыми хлопьями снега, который медленно опускался на острую хвою вековых кедров.

Зимнее солнце поднималось неохотно. Оно не красило небо в золото, а лишь превращало ночную тьму в мутную, пепельно-серую хмарь. Раннее утро в деревне Сато-мура было тихим, как кладбище. В былые годы в это время из каждого двора доносился стук деревянных пестов — крестьяне обмолачивали рис, женщины затягивали утренние песни, а над соломенными крышами струился жирный, сладковатый дым от варки зерна.

Теперь деревня казалась вымершей. Длинные ряды хижин, крытых потемневшей от сырости и времени камышовой соломой, прижимались друг к другу, словно искали тепла. Нависающие застрехи обросли длинными, тупыми сосульками. Дворы стояли пустые. Заборы из бамбуковых жердей покосились; местами их разобрали на дрова, оставив лишь сиротливые пеньки в промерзшей земле. У соседского дома на земляном перекрестке валялась брошенная, расколотая ступа для приготовления рисовых лепешек моти— готовить в ней было больше нечего.

Такаси шагнул вперед, шурша соломенными лаптями по обледенелому порогу. Его глаза были сухими, воспаленными, с красными прожилками вокруг зрачков. Мужчины в деревне больше не плакали — слезы вымерзли вместе с последним урожаем проса. Он молча повернулся к матери спиной, глубоко присел, уперев ладони в колени, готовясь принять на себя её вес. По древнему закону гор, сын должен был на собственных плечах донести родителя до Белой Скалы, чтобы облегчить последние шаги.

— Ну куда ты лезешь, пень обгорелый! — хлесткий, как удар бамбуковой палки, голос Чиё заставил его замереть в этой нелепой позе. — А ну встань прямо!

Она замахнулась на него своим тяжелым дубовым посохом, но бить не стала — берегла силы.

— Матушка, так положено... — глухо отозвался Такаси, не оборачиваясь. — Староста говорил...

— Староста твой сам еле ходит, у него из ума всё выжило! — Чиё сердито одернула подол серого рабочего кимоно. — Посмотри на себя: кожа да кости, ребра сквозь жилет светятся, как прутья у корзины. Ты меня полпути пронесешь, а потом пуп надорвешь или упадешь под кедром. И что мне прикажешь делать? Тебя, дурака, на себе в гору тащить? Нет уж. Свои ноги пока носят. И узелок мой легкий, чай, не мешок с редькой. Ступай в дом.

Она обернулась к остальным. На земляном полу хижины, тесно прижавшись друг к другу для тепла, сидели невестка и двое внуков. Невестка, бледная, с искусанными в кровь губами, молча поклонилась, коснувшись лбом холодной циновки. Старший внук, прижимая к себе маленького, плачущего брата, смотрел на бабушку огромными, испуганными глазами.

Чиё строго оглядела их, задерживая взгляд на каждой дыре в их лохмотьях, на каждом немытом котелке у очага.

— Ты, — она указала пальцем на невестку. — Очаг сухими листьями не топи, от них копоти много, у малого грудь заложит. Ткань на зимний полог я в сундуке оставила, перешей детям на подштанники. И со старостой не спорь, когда жмыхи делить будут. Стой смирно, смотри в глаза, скромничать зимой — голодным ходить. Всё поняла?

Невестка лишь беззвучно кивнула, не поднимая головы.

Чиё перекинула лямку синего узелка через плечо, поудобнее перехватила дубовую палку и, не дожидаясь ответа, шагнула за порог, навстречу сырому утреннему воздуху.

За пределами двора деревня встречала её глухой стеной тумана. На узкой улочке, зажатой между глухими стенами амбаров — теперь совершенно пустых и запертых на ржавые замки — не было ни души. Только у колодца сидела старая хромая собака, которая даже не залаяла на Чиё, а лишь проводила её тусклым взглядом.

Дорога плавно забирала вверх. Сразу за последней хижиной, чья крыша совсем провалилась под тяжестью прошлогоднего снега, начиналась граница владений людей и владений духов. Деревенские поля, разбитые на узкие террасы по склону, сейчас выглядели как серые, мертвые ступени огромной лестницы. Земля на них замерзла, пошла глубокими трещинами, из которых торчали сухие, обломанные стебли риса.

А выше, над террасами, темной, непроглядной стеной вставал первобытный лес горы Камуридзи. Могучие ели и вековые кедры стояли так тесно, что их кроны вверху переплетались в сплошной черный навес. Снег, падавший с рассвета, ложился на широкие лапы хвойных деревьев, отчего лес казался пятнистым, как шкура дикого зверя.

Чиё остановилась у края первого лесного перелеска, где тропа сужалась настолько, что идти по ней можно было только поодиночке. Она обернулась назад. Деревня Сато-мура отсюда, сверху, казалась крошечной горсткой серых камней, затерянных среди бесконечных гор. Ни один дымок не поднимался над крышами.

— Ну вот и всё, Чиё-сан, — негромко сказала она самой себе, поправляя сползающий узелок. — Путешествие начинается. Главное — шагать шибче, пока колени не замерзли.

Она решительно вонзила дубовый посох в рыхлый лесной снег и сделала первый шаг под темные своды священной горы.

Тропа, которая внизу казалась протоптанной и понятной, под сводами леса исчезла почти сразу. Ее завалило палой хвоей, укрыло сухими узловатыми ветками и присыпало свежим снегом. Снег здесь был другим — не таким, как в деревне, где его быстро утаптывали в серую грязную кашу. Здесь он лежал чистый, пушистый, но под ним прятались коварные, скользкие корни вековых криптомерий.

Чиё шла уже около двух часов, и её боевой задор начал потихоньку сменяться привычным, глухим раздражением на весь белый свет. Одно дело — мысленно совершать великий подвиг на глазах у односельчан, и совсем другое — лезть в крутую кручу, где из живых душ тебя видят только жирные лесные вороны.

— Ох, грехи мои тяжкие... — тяжело дыша, проворчала Чиё, наваливаясь всем весом на дубовый посох. — Ну и тропа. Не тропа, а проклятие богов. Сын — дурак, палку выстругал тяжелую, как бревно для стропила. Мог бы и полегче дерево найти. Ноги... ноги-то мои, ноги, куда вы меня тащите? Семьдесят лет служили, а под конец решили в гору сходить.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и прислонилась спиной к огромному валуну, обросшему густым, пушистым изумрудным мхом. Из-за мороза мох покрылся крошечными, блестящими капельками льда, похожими на россыпь мелкого речного жемчуга.

Если бы Чиё хоть на секунду оторвала взгляд от своих соломенных сандалий, которые уже насквозь промокли, она бы ахнула. Лес вокруг неё жил своей, завораживающей зимней жизнью. Огромные, в три обхвата, стволы кедров уходили высоко в серое небо, словно колонны какого-то великанского храма. Сквозь их черные лапы пробивались редкие, слабые лучи утреннего солнца. Они дробились на миллионы искр в замерзших каплях смолы, висевших на коре. Дикая слива, чудом укоренившаяся на голом утесе, распустила несколько первых, бледных, морозных цветков, которые пахли тонко и горько, как чистый лед. Рядом с тропой бесшумно журчал незамерзающий горный ручей, пробивая себе дорогу сквозь кружевные ледяные берега.

Но Чиё ничего этого не видела. Она видела только, что на левой сандалии лопнула соломенная завязка, а правое колено крутит так, словно туда насыпали горячей золы.

— Ишь, разрослись тут, — сердито буркнула она на торчащие корни, пиная один из них носком ноги. — Не пройти. Хозяина на этот лес нет, топором бы тут пройтись... Кусты эти колючие, всю юбку изодрала. Невестка, неряха, зашила плохо, нитки пожалела. Ну погоди у меня, вернусь... Тьфу ты, не вернусь же. Совсем из ума выжила, старая.

Она поправила синий узелок, который теперь казался тяжелым, словно его набили речными камнями, и упрямо двинулась дальше. Шаг. Еще шаг. Дубовый посох с сухим стуком вонзался в лед. Она шла, согнувшись почти пополам, уставившись в землю, и мерно бубнила под нос список накопившихся за жизнь обид: на старосту, который неправильно распределял налог на сою, на покойного мужа, который при жизни слишком громко храпел, на погоду, на саму гору.

Тропа сделала крутой вираж, обходя отвесную скалу, и внезапно лес расступился. Чиё уперлась палкой в землю, выпрямилась, тяжело отдуваясь, и вытерла рукавом пот со лба. Ей в лицо ударил чистый, резкий, ледяной ветер.

Она подняла глаза и замерла.

Впереди, насколько хватало взгляда, плыло море из белого тумана и облаков. Гора Камуридзи уходила вверх острыми, заснеженными пиками, похожими на зубы огромного дракона. Но удивительно было не это. Чиё обернулась назад, и у неё перехватило дыхание.

Деревни почти не было видно. То, что еще утром казалось огромным миром, её домом, где она провела всю свою жизнь, теперь сжалось до размеров крошечного, серого пятнышка на самом дне огромной лесистой чаши. Хижины Сато-мура казались не больше жуков, зарывшихся в солому. Дым от редких очагов даже не долетал сюда — он таял внизу, бледной струйкой путаясь в верхушках деревьев. Она ушла так высоко, что крики птиц из долины больше не доносились. Здесь царила абсолютная, звенящая, пугающая тишина великих гор.

Чиё широко открыла рот, переводя взгляд со своих промокших ног на эту грандиозную бездну под собой.

— Ой... — тихо, уже без всякого ворчания, прошептала она. — Это когда ж я успела так далеко отмахать?

Внутри неё шевельнулось странное, незнакомое чувство. Это был не страх перед смертью. Это был внезапный, острый, почти детский восторг от того, какой огромной, оказывается, была земля за краем её рисового поля.

Чиё тяжело опустилась на плоский обломок скалы, обдуваемый ледяным ветром. Ноги гудели так, словно под кожей копошились тысячи рассерженных лесных муравьев. Она положила дубовый посох на колени, спрятала озябшие ладони в широкие рукава кимоно и уставилась на раскинувшуюся внизу бездну.

Пока дыхание с хрипом вырывалось из её груди, превращаясь в белые облачка пара, Чиё принялась мысленно перебирать свое домашнее хозяйство. Всю жизнь её день был расписан до минуты, и сейчас, в абсолютной горной тишине, её разум по привычке цеплялся за привычные деревенские заботы, проверяя, крепко ли завязаны узлы её земного бытия.

— Так, — бормотала она, загибая задеревеневшие пальцы прямо внутри рукава. — Четыре кадки с соевой пастой мисоя в погребе оставила. Верхнюю надо доесть до весенних дождей, иначе покроется серой плесенью, а невестка, дурёха, её просто выкинет, вместо того чтобы аккуратно снять верхний слой деревянной лопаточкой. Бочки с соленой редькой такуанпридавлены хорошими гнётовыми камнями, я их лично на реке отбирала, гладкие, тяжелые. Если Такаси поленится и уберет камни раньше времени — редька размякнет и станет вонять, как тухлая рыба.

Она вздохнула, вспомнив кухонный очаг. Сердце дома, вокруг которого всегда крутилась её жизнь.

— Над очагом на бамбуковой решетке я подвесила сушиться хурму. Семьдесят три штуки. Специально пересчитала. Каждую очистила от шкурки, связала пеньковой веревочкой за хвостик. Главное, чтобы малый не таскал её раньше времени — она еще вяжет, язык занемеет. Пусть повисит, покроется белым сахарным налетом, тогда в самый лютый февраль будет детям радость… А я как чувствовала, что неурожай будет, да ещё и отберут больше обычного, да кто ж меня слушает, я для них всегда плохая.

Перед глазами Чиё встал их покосившийся амбар, где в углу сиротливо стояли плетеные соломенные мешки тавара. Раньше они ломились от золотистого зерна, а теперь ссохлись и пахли мышиным пометом и пылью.

— Мешки из-под риса надо бы весной просушить на солнце, — продолжала она упрямо планировать весну, в которой её уже не будет. — Иначе заведется долгоносик. А в углу за сундуком лежит завернутый в промасленную бумагу матрас футон. Старый, вата внутри сбилась в комки, но если его хорошенько поколотить бамбуковой палкой на весеннем ветру, он еще послужит. Пусть Такаси заберет себе, у него вечно поясницу ломит от холода, а невестке отдадут тот, что поновее.

Ей вспомнился староста деревни, толстый Токубэй, который каждую осень ходил по дворам в сопровождении писца с бамбуковыми дощечками и кисточкой, за ухом. Чиё вспомнила, как три года назад она устроила грандиозный скандал у его ворот, когда Токубэй пытался записать их тощую, недоенную козу в счет налога на шерсть. Она тогда так кричала и махала черпаком для навозной жижи, что староста отступил, утирая пот шелковым рукавом.

— Ишь, хотел сиротами нас оставить, — Чиё злорадно усмехнулась, и на её морщинистом лице проступили глубокие складки. — Не на ту напал, Токубэй-сан. Мой муж, упокой ками его душу, тридцать лет на тебя спину гнул, а ты козу хотел увести... Козу, кстати, надо бы по весне отвести к козлу из соседней деревни Ямада. Такаси сам поить поленится, надо, чтоб невестка проследила.

Она вспомнила даже ритуальные мелочи: кувшинчик для святой воды на домашнем алтаре, который нужно протирать сухой тряпицей каждое полнолуние, и заначку из сушеных листьев полыни ёмоги— Чиё прятала их под крышей, чтобы делать прижигания моксуот головной боли.

Всё было сделано. Каждый кувшин прикрыт, каждая вещь нашла свое место. Деревня Сато-мура, со всеми её сплетнями, тяжелым трудом, запахом соевого соуса, скрипом колодезного ворота и криками петухов на рассвете, осталась там, внизу, полностью упорядоченная её жесткой рукой.

Чиё подняла глаза. Ветер на мгновение утих. Сверху, с ветки старой лиственницы, прямо на её синий узелок беззвучно упал комочек рыхлого снега.

— Ну вот и всё, Чиё-сан, — негромко сказала она, поднимаясь со скалы. Колени хрустнули, возвращая её из теплых воспоминаний в ледяную горную реальность. — Всё, что могла, ты сделала. Теперь пускай сами крутятся. Пора искать пещеру, пока солнце не село за хребет, а то помирать в темноте — плохая примета.

Она покрепче перехватила дубовый посох и решительно зашагала дальше, туда, где тропа окончательно терялась среди серых нагромождений голых скал.

Дорога окончательно сгинула, уступив место нагромождениям серого камня. Солнце, так и не сумев пробить плотную завесу тумана, начало стремительно падать за дальний хребет. В горах зимние сумерки наступают мгновенно: сизые тени выползают из расщелин, и воздух в считанные минуты становится колючим и густым, как ледяная вода.

Чиё шла, уже не разбирая дороги, ориентируясь лишь по едва заметному уклону скального массива. Силы оставляли её. Смерзшиеся соломенные сандалии превратились в два тяжелых ледяных обруча, сдавливающих ступни, а пальцы на руках, сжимавшие дубовый посох, совершенно потеряли чувствительность.

И тут удача, как показалось Чиё, улыбнулась ей в последний раз.

В основании отвесного гранитного утеса, наполовину скрытая изогнутым, словно колено молящегося монаха, стволом горной сосны, чернела узкая расщелина. Это была небольшая, естественная пещера.

Чиё, тяжело дыша и опираясь на палку, заглянула внутрь. Глубиной пещерка была не больше трех шагов — как раз чтобы укрыться от пронизывающего ветра. Стены её, сложенные из темного, шершавого базальта, были сухими, но покрытыми тонкой сеточкой белого инея, который в наступающих сумерках слабо мерцал, словно толченое стекло. Пол оказался ровным, засыпанным мелкой гранитной крошкой и старой, превратившейся в труху хвоей, которую сюда заносило ветром на протяжении сотен лет. Никаких следов диких зверей — ни помета, ни костей. Идеальное, уединенное место. Своеобразный маленький замок, созданный самой природой для того, кто решил навсегда закрыть за собой дверь в мир живых.

— Ну вот... — Чиё судорожно вздохнула, и её пар густым облаком осел на базальтовом своде пещеры. — Место почтенное. Чистое. Никакой сырости от земли, ломоты в костях на том свете не будет.

Она аккуратно сняла с плеча синий узелок и положила его справа от себя — так, как во время ритуальных обедов кладут подношения духам предков. Посох лег слева. Сама Чиё с трудом, помогая себе онемевшими руками, уселась на холодную каменную крошку.

Потребовалось несколько минут ворчания и тихих проклятий, чтобы заставить непослушные, опухшие суставы согнуться в каноническую позу лотоса. Правая ступня легла на левое бедро, левая — поджалась снизу. Чиё выпрямила спину, уложила ладони на коленях открытыми горстями вверх и глубоко, ровно задышала через нос, как её когда-то в детстве учил старый бродячий монах, заходивший в деревню за подаянием.

Она закрыла глаза. В пещере воцарилась звенящая, абсолютная тишина. Чиё приготовилась ловить первые признаки великого ухода: приятную слабость в теле, легкий туман в голове, отрешенность от земных забот. Она мысленно сосредоточилась на образе сияющей Чистой Земли Будды Амиды, куда должна была воспарить её чистая крестьянская душа.

Прошла минута. Затем еще одна. И еще пять.

Как то не умиралось. Напротив, в животе, который не видел нормальной еды уже неделю, вдруг так оглушительно и вульгарно заурчало, что эхо испуганно отскочило от базальтовых стен. В ушах звенело от холода, а левая нога, зажатая в позе лотоса, внезапно затекла так сильно, что её начало дергать мелкой, злой судорогой.

Чиё крепко зажмурилась, сердито сжав зубы. «Сиди, дура старая, не отвлекайся», — приказала она сама себе. — «Смерть — это таинство. Надо сосредоточиться. Думай о вечном».

Глава 2. Разбойник у алтаря

— М-да... Поза, конечно, благородная, — раздался вдруг прямо над её ухом ленивый, слегка хрипловатый и жутко скучающий мужской голос. — Но спину ты, почтенная, держишь криво. Лопатки сведи, а то выглядишь не как святая в медитации, а как сушеная жаба, которую забыли под навесом амбара.

Чиё от неожиданности так подпрыгнула на месте, что её идеальная поза лотоса мгновенно развалилась. Онемевшая левая нога отозвалась такой дикой болью, что старуха взвыла, хватаясь за колено, и резко распахнула глаза.

На корточках у самого входа в пещеру, заблокировав собой последний серый свет уходящего дня, сидел незнакомец.

Глава 2

На нем было когда-то роскошное, но теперь совершенно драное шелковое кимоно цвета блеклого лесного мха, подпоясанное обычным лыковым шнурком. Длинные черные волосы были небрежно растрепаны, и в них торчала сухая еловая веточка. Незнакомец неторопливо ковырял в зубах тонкой бамбуковой щепкой и смотрел на Чиё узкими, невероятно хитрыми глазами, в которых, несмотря на наступающую темноту, плясали искры живого, желтоватого, почти лисьего огня. Самое странное было то, что он сидел на ледяном снегу босиком, и от его ног... шёл едва заметный, теплый пар.

Первой мыслью Чиё, когда онемение в ноге немного спало, было: «Бандит! Ронин!». В те суровые годы в горах часто прятались беглые самураи, грабители и прочий лихой люд, готовый за медный грош, а то и за шарик риса перерезать горло даже нищему. Сама мысль, что этот хлыщ в драном шелковом кимоно посягает на её честно заработанный, выстраданный покой, привела её в бешенство.

— Ах ты, паразит ночной! Голодрань лесная! — взвизгнула Чиё, позабыв про все обеты благочестия. — На чужое добро позарился?! Да у меня в узелке только еды на один укус, и то для подношения, да монеты в мир загробный и то три! И те тебе не достанутся, черт придорожный !

Она рванулась вперед, не думая о том, что перед ней молодой мужчина. Её боевой крестьянский дух, закаленный десятилетиями тяжелого труда и вечных споров за каждую горсть риса, вспыхнул как сухая солома. Чиё мертвой хваткой вцепилась в свой дубовый посох, замахнулась и с силой метнула его прямо в лицо незнакомцу, надеясь как минимум выбить ему пару зубов.

Посох летел тяжело, со свистом рассекая холодный воздух пещеры. Но мужчина даже не шелохнулся. Он просто поднял руку, лениво выставив вперед два пальца — указательный и средний.

Хлоп!

Тяжелая дубовая палка, способная перебить хребет собаке, намертво застыла в паре сантиметров от его носа, зажатая между его пальцами, словно легкая бамбуковая палочка для еды. Мужчина даже ковырять в зубах своей щепкой не перестал.

— Сильна, — одобрительно хмыкнул он, поворачивая посох в пальцах и рассматривая вырезанные сыном узоры. — И дерево хорошее. Но бросаться вещами в горах — плохая примета. Можно ненароком и хозяина горы обидеть.

Чиё замерла на четвереньках, тяжело дыша. Её глаза округлились. Поймать летящий дубовый посох двумя пальцами не смог бы ни один, даже самый тренированный ронин.