ПЕРЕВАЛ ДЯТЛОВА. ЗЕРКАЛО ВРЕМЕНИ.

Их столкнул случай на пригородной заправке, когда у Алёны в ливень заглохла машина, а из глаз катились слёзы бессилия. Паша не стал сыпать комплиментами — он просто молча починил клемму, протянул ей термос с горячим таёжным чаем из лесных трав и сказал: «Вам нужно выдохнуть. Города забирают слишком много сил». Пвел буквально вытащил её из депрессии. Он показал ей, что мир — цветной, сочный и честный. Он научил её смотреть на звёзды, не стесняться своих слёз и громкого смеха. Именно ради него, ради его мира, Алёна — сугубо городская девчонка — согласилась на этот безумный и опасный поход к Перевалу Дятлова.

Паша вел свой рассказ, а Алёна молча держала его за руку и всматривалась в лица своих новых знакомых, ведь именно с этими людьми ей предстояло пройти недельный поход и не где-нибудь, а на Северном Урале.

Постепенно разговоры стали более расслабленными, молодожены понравились всем, стали вместе вспоминать свои походные истории, запивая печенье ароматным чаем из стаканов с фирменными подстаканниками РЖД.

Январь, 1959 год. Свердловск. Перрон вокзала пахнул углём, железом и морозным ветром, который пробирался под воротники и заставлял плотнее кутаться в телогрейки. Над путями висел белёсый пар от паровоза, он вздыхал тяжело, будто ворчал на долгую стоянку. Где-то рядом лязгали сцепки, и этот звук казался особенно громким в промежутке между гудками.

Игорь Дятлов на секунду задержался у края платформы, проверяя взглядом всю группу: рюкзаки сложены, люди на месте. Он чуть приподнял руку — не приказ, а просто жест, чтобы все поняли: пора.

Ребята двинулись к вагону. Зина Колмогорова, стараясь не споткнуться о стыки рельсов, крепко держала лямку рюкзака и улыбалась, будто сама себе доказывала, что всё идёт как надо. Рядом с ней Людмила Дубинина чуть притихла: она смотрела на паровоз, на клубы пара, и в её взгляде было что-то похожее на предвкушение — и немного на тревогу.

Георгий Кривонищенко, как всегда, не мог удержаться от шутки: «Ну вот, теперь точно не сбежишь!» — и хлопнул Рустема Слободина по плечу. Рустем только хмыкнул, поправил шапку и кивнул в сторону вагона: мол, давай, не стой. Поправил свою мандолину и сделал шаг к вагону.

У подножки проводник в форменной фуражке коротко глянул на билеты, махнул рукой: «Проходите, да побыстрее, стоянка короткая». И они потянулись внутрь — сначала сами, потом тяжелые рюкзаки, втаскивая друг друга, смеясь над тем, как тесно и неловко всё это получается.

В тамбуре пахло старым деревом, мазутом и чаем из термоса. Кто-то чихнул, кто-то засмеялся, и этот смех сразу сделал всё проще: вот они, уже в дороге. В купе было тесно, но уютно: полки, откидной столик, тусклый свет лампы под потолком. Рюкзаки кое-как пристроили внизу и на третьих полках, так что они нависали над головами, как молчаливые стражи похода.

Когда поезд наконец дёрнулся, все на мгновение замерли, прислушиваясь к этому знакомому ритму — сначала медленный, неуверенный, а потом всё более уверенный стук колёс. Зина достала блокнот и быстро записала: «24 января. Едем в Ивдель. В окне — тёмные силуэты сосен и редкие огоньки станций. Холодно, но внутри тепло от того, что мы вместе».

Игорь сел у окна, смотрел, как перрон отъезжает назад, как растворяются в темноте фигуры случайных прохожих, и думал о маршруте, о карте, о том, сколько ещё предстоит пройти. Но в ту минуту, пока вагон набирал ход, было не только про расчёты и километры. Было про то, что приключение уже началось.

ГЛАВА 4. В ОБЪЯТИЯХ ИВДЕЛЬЛАГА.

Стук колёс прекратился внезапно. Ивдель встретил группу глухой утренней темнотой, пронзительным северным холодом и запахом сырой хмурой тайги. Сонные, но мгновенно оживившиеся туристы вываливались из вагонов на перрон, сгибаясь под тяжестью огромных, весящих по двадцать – двадцать пять килограммов рюкзаков.

У привокзальной площади, в тусклом свете редких фонарей, Ингу и её ребят уже ждала заброска. Зрелище было монументальным и пугающим: огромные, хищные силуэты «Уралов» и «Шишиг» (ГАЗ-66) застыли в ряд. Колонна из трёх машин должна была забросить не только группу Инги — другие грузовики везли туристов, которые пойдут на далёкое плато Маньпупунёр. Возле кабин, лениво переговариваясь, стояли водители в глухом камуфляже. Огоньки их сигарет вспыхивали в темноте, как глаза ночных таёжных хищников, пока они оценивающим взглядом мерили заспанную толпу прибывших.

Группа шумно расселась по местам. Инга устроилась на самом почётном и стратегическом месте — в кабине, прямо рядом с водителем Александром. Мужчина уверенно крутанул тяжёлый руль, мотор взревел, и «Урал», качнувшись на гигантских колесах, тронулся в путь.

Первые часы до Вижая дорога была на удивление хорошей. За окном в предрассветной темноте проносились редкие, сиротливые домики Ивделя и глухих пригородных посёлков. Александр молчал, сосредоточенно вглядываясь в полотно дороги, а Инга смотрела на проплывающие мимо чёрные силуэты уральских елей. Мандраж, который она так тщательно скрывала от ребят, теперь ворочался в груди холодным скользким комом. Первую остановку колонна сделала в полузаброшенном посёлке Вижай — прямо у мемориала погибшим Дятловцам.

Инга вышла из кабины, вдыхая сырой утренний воздух. Поёжившись, она подошла к мемориалу. Черные таблички в предрассветных сумерках выглядел сурово. Девять имён. Девять лиц на чёрном фоне. Именно здесь, в Вижае, в пятьдесят девятом году ребята в последний раз ночевали в цивилизации, прощаясь с местными жителями. Инга смотрела на их лица, и её накрыла волна сожаления, такие молодые ребята, сильные, смелые, оставили эту жизнь. Слезы сами собой навернулись на глаза. Вообще в последнее время Инга много плакала, пересматривая художественные и документальные фильмы о ребятах. Вновь накатила тревога перед неизвестностью, которая ждала их там, впереди, за границей этого последнего форпоста людей. «Зачем мы здесь? Пустит ли нас Гора? Зачем Влад добавил ещё двоих?..» — вопросы крутились в голове, но ответа не было. Была только звенящая тишина Севера.

— Ну что, погнали дальше? Дальше весело будет, — вывел её из оцепенения хриплый голос Александра. И весело стало почти сразу. За Вижаем дорога кончилась, уступив место настоящему таёжному месиву. В этом году уральские реки взбесились — из-за непрекращающихся ливней вода поднялась и разлилась так, как не разливалась уже много лет. Машина с рёвом преодолела вброд Северную Тошемку, а затем ещё бурную реку Ушминку, сделав короткую остановку на узкой каменистой косе прямо между бурлящими потоками воды. Вокруг была только стихия.

На этом большом привале группа с облегчением вылезла из грузовика и разминала ноги, гуляя между волн реки. Настя, аккуратно поправив куртку, присела у самой воды, подставив лицо прохладному уральскому ветру. Рядом, тяжело отдуваясь, но довольно улыбаясь, устроился Гена. Он бережно снял свои очки, протёр их полой ветровки от набежавшего тумана и посмотрел на бегущую воду Ауспии.

— Ну что, Гена, — весело подмигнула ему Настя, поправляя лямки. — Это тебе не кавказская «Тридцатка». Там мы с тобой под южным солнышком к морю спускались, а тут — суровая северная парма. Не пожалел, что ввязался?

— Да ты что, Насть, какой пожалел! — Гена заново водрузил очки на переносицу, и его глаза заблестели тем самым чистым, мальчишеским азартом, который ломает любые походные трудности. — Я в эти горы безумно давно хотел. Этим летом прямо заклинило: надо реализовывать хотелки, жизнь-то идёт. Рассматривал даже Пупы, представляешь? Замахнулся на плато к идолам манси. Но потом прикинул трезво: давно нигде не был, надо для почина остановиться на коротком варианте. Вот выбор и пал на Перевал Дятлова.

— Ого, на Пупы он захотел! — рассмеялась Настя, протягивая ему флягу с водой. — Но выглядишь ты, кстати, отлично. Я думала, айтишники и книжные парни на первом же километре раскиснут.

— А я подготовился! — гордо улыбнулся Гена. — Специально перед походом чуток физику подтянул, бегал, тренировался. Согнал порядка десяти килограммов, и знаешь, это сейчас нереально помогает! С загрузкой рюкзака я, конечно, слегка пролетел — набил лишнего, но в целом норм, пойду в своём темпе. Мне уральская природа вообще ближе, чем города. Города высасывают, а здесь всё новое, живое. Я ведь до этого на Конжак ходил причём в самый суровый зимний вариант. Там, конечно, свои особенности были — мороз, курумник под снегом... Но этот Перевал, Ауспия, эти вековые ели — это совершенно другой уровень. Я чувствую, что я на своём месте. Настя тепло посмотрела на своего товарища. С Гены сошёл весь его городской, стеснительный налёт. На фоне этой суровой тайги он выглядел настоящим, сильным уральским парнем, который точно знает, зачем сделал этот шаг.

Александр громко свистнул, и группа снова заняла свои места в «Урале». Под рев мотора она пересекли остаток водной преграды. Грузовик бросало из стороны в сторону. Огромные глубокие лужи, в которых «Урал» утопал по самые фары, сменялись вывороченными, скользкими брёвнами старой гати. Эту дорогу когда-то строили заключённые старых лагерей Ивдельлага — строили на костях, среди болот, и эта тяжёлая, мрачная энергетика прошлого до сих пор сочилась из каждого вывороченного пня.

Постепенно стеснение, которое возникает между незнакомыми людьми растаяло, и Инга с Александром стали рассказывать друг другу разные походные истории. Как оказалось, водитель увлекался охотой и часто посещал эти места вместе со своим отцом. Были случаи, когда сталкивался с медведем, но каждый раз встречи заканчивались без агрессии зверя, медведь просто отходил в сторону или прятался.

Инга вела беседу, смотрела вперед на дорогу, и все же улавливала суровую красоту этих мест. То и дело в рассветных лучах солнца на верхушках елей встречалась плотная паутина, своеобразно украшая их макушки, со стороны это выглядело по меньшей мере необычно и очень забавно.

Алёна на заднем сиденье кузова уже тихо и обречённо ворчала на Пашу, Паша свято молчал, а остальные ребята кто спал, раскачиваясь из стороны в сторону, а кто судорожно держались за поручни.

Наконец, сделав последний отчаянный рывок, машина переехала на левый берег реки Ауспии и замерла. Глухой таёжный тупик. Точка старта.

Выйдя из кузова, ребята устроили быстрый перекус прямо на стоянке: нарезали бутерброды, жадно глотая остывающий чай. Новый знакомый Инги предложил ей горячий кофе, они залезли в кузов машины, который ребята уже очистили от своих рюкзаков, выпили по чашке кофе и простились с Александром, возможно навсегда.

В это время ребята закончили свой завтрак, переоделись в сапоги и непромокаемые штаны. Саша впервые за эту поездку запустил свой дрон, чтобы после смонтировать видео о грядущем походе.

И вот — момент истины. Когда Гена помог закинуть огромный рюкзак на плечи Инги, она невольно крякнула с непривычки. Тяжесть в двадцать килограммов мгновенно вдавила её в сырую землю, плечи обожгло ремнями. Но Инга — уральский Барс. Она поправила свои локоны, сделала глубокий вдох, встала за инструктором Никой, подстроилась под её чёткий, размеренный темп и уверенно пошла вперёд, в глубь леса…

Январь, 1959 год. Первый Северный. Морозный воздух в Первом Северном будто звенел от холода, но в глазах ребят горели азарт и предвкушение пути. По команде Игоря группа, поправив рюкзаки и лыжи, дружно шагнула прочь от посёлка — в сторону глухой уральской тайги. Скрип снега под лыжами сливался с короткими шутками и бодрым переговариванием: страх перед суровой дорогой тонул в общей уверенности. Впереди лежали километры троп, и каждый из них верил — этот поход станет историей.

Рустем шёл чуть позади, размеренно и спокойно, как привык идти всегда. На привалах он первым снимал рюкзак, помогал товарищам, а потом, чуть в стороне, тихо перебирал струны мандолины — будто настраивал не инструмент, а весь этот день под мерный скрип тайги.

ГЛАВА 5. ПЕРВЫЕ ШАГИ ПО ТРОПЕ НА ПЕРЕВАЛ.

Тропа встретила их сурово: огромные лужи, жидкая грязь, в которой вязли ботинки, и коварные, скользкие коряги. Но Инга шла твёрдо. С ней были её верные друзья — надёжный Вова, собранный Саша, весёлые Настя и Катя. Чуть позади шагали Лена из Челябинска, москвич Костя, Гена из Екатеринбурга и молодожёны, замыкающие цепочку. Паша шёл молча, бережно придерживая Алёну за локоть на скользких участках, а Алёна, хоть и ворчала тихонько на сырость, мужественно переставляла ноги.

Инга шла, обходя очередную топь, и её пальцы крепко сжимали треккинговые палки. На шее под ветровкой, отвечая на каждый шаг, тихо и спасительно пульсировал теплом камень Влада. Она ещё не знала, что через несколько километров тайга покажет ей свой первый тайный знак.

Сзади всех, контролируя группу и не затыкаясь ни на минуту, шёл Вова. Ирбит подарил уральскому туризму удивительного человека. Глядя на этого крепкого, уверенного мужчину, трудно было поверить, что в детстве Вовка был главным кошмаром ирбитских учителей — хулиганистым, бойким, вечно лезущим в драки и авантюры пацаном. Но этот пацан рос прирождённым лидером. В студенчестве его взрывная энергия выплеснулась на сцену: Вова стал капитаном команды КВН, способным одной шуткой поднять на уши полный зал.

А потом поехал вожатым в детский лагерь — и там его жизнь перевернулась. Именно там он встретил Марину. Она была вожатой из соседнего отряда — удивительно чистая, искренняя девушка, которая тронула весёлого ирбитского хулигана до самой глубины души одним взглядом своих честных глаз. Вова влюбился наповал, раз и навсегда. Марина редко разделяла его страсть к суровым таёжным маршрутам, предпочитая домашний уют и тихие семейные вечера, но она стала его надёжным тылом, его главным якорем на земле. Вова обожал свою семью больше всего на свете. Сейчас, шагая по тропе, он то и дело вспоминал, как ещё в августе они с Мариной собирали в школу младшую дочку, Василису — мелкая только-только пошла во второй класс, а старшая, Полина, уже училась в старшей школе и вовсю перенимала отцовский походный характер. Вова мечтал, что когда-нибудь приведёт дочерей сюда, чтобы показать им величие Урала.

Вова обернулся, его лицо озарила широкая, вожатская улыбка.

— Эй, честная компания, поднажми! Кто первый дойдёт до стоянки, тому лично пожарю фирменный сухарь! Ингусь, как кудряшки, не сдувает? Инга рассмеялась, поправляя рюкзак. С Вовой в тылу страха не было. Он был их правой рукой, их вторым неформальным лидером.

Чуть позади Вовы, размеренно и чётко перешагивая через торчащие корни елей, шла Настя. Глядя на эту невысокую, невероятно подвижную и улыбчивую девушку, с черной длинной косой, Инга невольно поймала себя на мысли: как же здорово, что Настька сорвалась с ней на Северный Урал. Они сдружились год назад во время поездки на Усьву. Настя тогда была типичной городской активисткой: вечно организовывала какие-то марафоны, благотворительные забеги, фестивали, но в настоящей дикой тайге Пермского края оказалась впервые.

Там, на Усьве, среди ущелий и пещер, Настя раскрылась с удивительной стороны. Она не была лидером, не пыталась вести группу за собой или спорить о маршрутах с инструкторами. Её суперсила заключалась в другом — Настя умела быть идеальной опорой. Когда на Ладейной горе группа попала под затяжной уральский ливень и все приуныли, именно Настька, промокшая до нитки, вдруг начала громко и фальшиво петь походные песни, заставив всю команду хохотать сквозь зубы. Она была из тех редких людей, кто без лишних слов подхватит тяжёлый кан, сбегает в темноте за дровами или просто молча сядет рядом, когда тебе тяжело.

Инга знала, что Настя пошла на Перевал Дятлова во многом ради неё, чтобы поддержать подругу в её сложном, сакральном поиске. Настя не верила в мистику, не искала тайные знаки в цифрах, но она верила в дружбу. И её тёплый, земной южный адреналин идеально уравновешивал холодную тревогу Инги перед Горой Мертвецов. Настя обернулась к Инге, её глаза под походной банданой задорно блеснули:

— Ингусь, ну и глушь тут у вас на Урале! Чистый восторг! Кавказ, конечно, помягче будет, но здешний воздух — это просто космос. Поднажми, подруга, а то Вовка сейчас все сухари в одиночку слопает!

Инга улыбнулась, хорошо, что подруга рядом, и задумавшись пошла дальше по тропе. Воздух в тайге был настолько перенасыщен влагой, что Инга то и дело ловила себя на странной мысли: они не дышат, они буквально пьют этот воздух, как рыбы, приспособившиеся жить в воде. Непрекращающаяся сырость висела плотной пеленой. Пейзаж вокруг казался декорацией к древней сказке: с ветвей гигантских вековых елей свисали длинные, седые пряди лишайника-бородача. Эти мохнатые гирлянды окутывали лес, придавая ему какое-то мистическое, запредельное очарование. Инга, выросшая на более сухом Среднем Урале, никогда в жизни не видела ничего подобного. Лес казался живым и... наблюдающим. Шли тяжело, обходя глубокие топи и скользкие коряги.

Инга улыбнулась — хорошо, что подруга рядом, — и, задумавшись, пошла дальше по тропе. Воздух в тайге был настолько перенасыщен влагой, что Инга то и дело ловила себя на странной мысли: они не дышат, они буквально пьют этот воздух, как рыбы, приспособившиеся жить в воде. Непрекращающаяся сырость висела плотной пеленой, оседая мельчайшими каплями на капюшоне и ресницах.