Попаданка - не по любви,а по долгу

Я не удержала слабую улыбку — впервые настоящую за все эти бесконечные ночи. Она вышла кривой и дрожащей, но настоящей.

— Ужасно упрям, — повторила я, и в голосе сами собой смешались облегчение и тихий смешок. — Это ты ещё не видел, как я могу часами выбирать, какой чай пить по утрам: чёрный или зелёный.

— О, — протянул он, чуть приподняв бровь. — Тогда я понимаю, почему миры сталкиваются. Видимо, именно твоя привычка бесконечно выбирать между зелёным и чёрным чаем и проделала дыру в реальности.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами были и шаги, и целые миры, но в эту минуту между нами протянулась тонкая, хрупкая нить понимания, и она оказалась крепче любой клятвы. И пусть мне всё ещё было страшно, пусть сердце по-прежнему ныло от тоски по дому, в эту секунду я знала: я не одна. И, возможно, этого уже хватало, чтобы сделать ещё один вдох.

Глава 3. Как не перепутать: император или просто Кай.

Он подошёл почти вплотную. На секунду уголки его губ дрогнули в той самой полуулыбке — не злой, не жестокой, а такой, с какой улыбается зверь, знающий: добыча никуда не денется.

Меня передернуло. Словно на шее на мгновение затянули невидимую петлю, а потом чуть ослабили, давая успеть глотнуть воздуха и осознать: это не угроза. Это обещание.

— Завтра утром я объявлю, что раскрыл заговор. Нескольких арестуют — может, не из твоей семьи, но достаточно близких, чтобы следствие ушло в сторону. А тебя я официально заберу к себе в покои.

Его взгляд был таким острым, что хотелось вжаться в тень и исчезнуть. Ноги налились свинцом, и сделать шаг казалось предательством собственного тела.

— При дворе решат, что ты просто удачливая наложница. Семья решит, что ты подошла слишком близко к цели и теперь не станет рисковать. У нас будет время во всем разобраться.

Он чуть отступил, не сводя с меня глаз. От этого ледяного спокойствия внутри всё сковало, а дыхание перехватило — от него веяло пугающей, почти математической расчетливостью.

— И запомни, глупышка. Если ещё раз попробуешь меня обмануть, я не буду таким мягким.

— Я не глупышка, — вырвалось у меня.

Голос прозвучал чужим, тонким и натянутым, как перетянутая струна. Он едва заметно шевельнул губами. Это не была улыбка, скорее её тень — ему будто нравилось, что я всё еще огрызаюсь.

— Вот как? Тогда как мне тебя называть?

Он придвинулся ещё ближе. Воздух между нами стал тяжелым и густым, как мёд. Его пальцы коснулись моей щеки и медленно скользнули по скуле — легко, почти невесомо, но по коже тут же пробежала дрожь.

Скорее как от разряда, когда в сухой день хватаешься за дверную ручку.

— Может, «моя маленькая убийца»? Или «предательница с красивыми глазами»?

Я сглотнула, пытаясь успокоить сердце. Оно билось так, будто хотело выломать рёбра изнутри. Мне до дрожи хотелось отшатнуться, но я боялась даже пошевелиться. Стоит сказать лишнее слово или сделать неверный шаг и хрупкий мир рухнет в один момент.

Он медленно наклонился ко мне. Осторожно, словно боялся, что я сейчас растаю и исчезну, как утренний туман. Лунный свет лился через высокие окна и выхватывал из темноты резкие черты его лица, тень от ресниц и едва заметную складку у губ — ту самую, что появлялась, когда он сдерживал раздражение.

— Ну же, расскажи подробнее. Пока всё, что ты сказала, звучит слишком невероятно.

— Я не из этого мира, — прошептала я, и слова сами сорвались с губ, повиснув в воздухе, как хрупкие стеклянные бусины, готовые разбиться от любого дыхания. — А эта девушка, в чьём теле я сейчас… Мне жаль, если ты её любил. Потому что теперь здесь я, а не она.

Он смотрел на меня так пристально, будто пытался разглядеть не просто лицо, а самую суть, скрытую глубоко внутри. Словно алхимик, выискивающий секреты в кипящей колбе.

— Ты говоришь, что тебе жаль… А я всё равно не понимаю. Сначала была она, а потом вдруг оказалась ты.

— Да, — я нервно теребила край рукава. — И ещё, если сюда заявятся её родители, я же понятия не имею, кто они. Как вообще жить дальше и притворяться ею? Они-то знают каждый её шаг, каждую привычку и словечко. Раскусят меня в два счёта.

Он вдруг обнял меня за плечи и прижал к себе — так крепко, что я спиной почувствовала его сердце. Оно стучало ровно и сильно, как далёкий барабан, и этот глухой ритм затягивал. От него пахло сандалом и холодом ночного дворца. И этот запах почему-то успокаивал, хотя всё внутри кричало, что надо бежать.

— Я сам разберусь с твоей семьёй. Выманю заговорщиков и отправлю их под арест. Тебя объявят пропавшей, или я придумаю, как сделать так, будто ты им вообще не родственница. Я найду, как тебе помочь. А если тебя кто-то узнает, я его казню. Тем более тебя готовили. Кроме твоих родителей, никто и не знает, что ты их дочь. Я и сам это только недавно осознал, — сказал он ровным, глухим голосом. — Ты слишком многого не замечаешь.

В его тоне чувствовалось что-то странное, чему я не могла подобрать названия: смесь усталости, стальной твердости и чего-то еще — темного и глубокого, как вода в заброшенном колодце. Его дыхание каснулось моей шеи, и от этого мне было одновременно спокойно и тревожно.

— Если ты никого не узнаёшь, это не страшно. Я рядом. Не нужно решать всё сразу. Просто побудь со мной сегодня.

— Прости, но я не могу, — выдохнула я. Эти слова обожгли горло, как слишком быстро выпитая ледяная вода.

Он сразу отпустил меня и отступил. На секунду в его глазах мелькнула боль — резкая, живая, но он тут же закрыл её привычным спокойствием, как прячет клинок в ножны, чтобы никто не заметил, что рука всё ещё дрожит после удара.

— Прости. Я привык к другому. Но ты права. Нам придётся заново узнавать друг друга, — он коснулся края своего императорского одеяния, будто проверяя, всё ли на месте, и на его губах появилась сухая, едва заметная полуулыбка. — Я — Кай Цзюнь. Мне тридцать пять, и этой империей я правлю уже пять лет. А ты, Адель, пришла из мира без императоров. Там тебе тоже было двадцать лет? Я правильно понял?

— Ну… у нас есть правители, но не императоры. Когда-то они были, но очень давно. А вот магии в нашем мире точно нет. А одежда у вас здесь совсем не такая, как у нас.

Он чуть склонил голову, внимательно слушая, в его взгляде мелькнуло чисто мальчишеское любопытство, будто перед ним фокусник открыл часы, которые идут задом наперед.

— Понятно. Значит, всю магию заменили ваши машины и самолеты? Ты так и не ответила, — он чуть заметно улыбнулся, и плечи наконец расслабились.

— Да, я действительно выглядела как твоя наложница. В моём мире я тоже была такой же, и мне тоже двадцать. Забавно, правда: снаружи мы почти не отличаемся, а внутри — совершенно разные люди.

Он тихо выдохнул и легко коснулся пальцем моей скулы. По коже тут же разлилось тепло. Я попыталась отогнать это ощущение — как случайную искру от свечи.

— Лица похожи, а души — нет. Зато глаза у тебя те же. Я бы узнал их из тысячи, — он убрал руку, отступил на шаг и дал мне ту самую дистанцию, о которой я вроде бы и просила, но которой втайне боялась. — Душу можно узнать снова. Твою. Не её. Мне не важно, откуда ты пришла. Я хочу узнать именно тебя.

— Но ты же понимаешь, что я... то есть она, была шпионкой, твоей наложницей… Это звучит просто жутко! — прошептала я, с отчаянием уставившись на холодный узор на полу. Мелкие синие и золотые плитки складывались в насмешливое, перевёрнутое звёздное небо.

Он нахмурился, едва слышно усмехнулся и посмотрел в тёмное окно, за которым едва заметно мерцали звёзды.

— Да, всё это звучит странно. Даже для человека, который всю жизнь привык к дворцовым интригам... — он снова посмотрел на меня, и в глазах уже не осталось угрозы — одна пустота, от которой почему-то сделалось ещё тревожнее. — Но всё, что было раньше, уже в прошлом. Начинается совсем другая жизнь. Никаких шпионов и заговоров. Только мы вдвоем.

— Мы вдвоем… Слушай, если ты так любил её, то запомни: теперь здесь я. Я, а не она. И взаимности от меня не жди. Я не собираюсь быть твоей наложницей, тем более теперь, когда всё вскрылось и мне больше незачем притворяться.

Он не стал спорить и не попробовал меня удержать. Только крепче сжал челюсть, а губы упрямо вытянулись в тонкую полоску, как лезвие, которое слишком долго точили.

— Я не стану тебя принуждать. И не потребую твоей любви прямо сейчас. — Он отошёл к двери и остановился на пороге, так и не обернувшись. — Пока останься в моих покоях. Никто не должен об этом знать.

— Но я хочу домой. В свой мир. В нормальный мир, где есть техника, машины и экраны. А у вас тут… прости, но всё такое древнее, будто из Средневековья. У вас даже интернета нет, а мне его так не хватает.

Он медленно обернулся. Надежда в его глазах начала угасать, но злости я не увидела. Только тихую, едва заметную печаль. От этой картины у меня внутри всё оборвалось. Хотя я изо всех сил пыталась убедить себя, что мне должно быть всё равно.

— Я не сержусь. Я понимаю, что тебе здесь всё чужое, — он медленно отошёл от двери, приблизился к столу и с замиранием сердца провел дрожащим пальцем по старой нефритовой шкатулке — той самой, где таился овеянный мрачными легендами артефакт. Его пальцы едва заметно дрогнули — это выдавало человека, который лишь притворяется непробиваемым. — В моей библиотеке есть древние рукописи о порталах между мирами. Завтра мы начнём искать способ вернуть тебя домой. Я обещаю.

— И ещё… мне нужно вернуться как можно быстрее. В моём мире у меня есть парень, и через месяц у нас свадьба. А я застряла здесь, в вашем мире, и должна попасть обратно как можно скорее.

На миг его лицо стало совсем неподвижным. Пальцы так сильно сжали край шкатулки, что даже побелели.

— Понял. У тебя там своя жизнь, — он отвёл взгляд и спрятал боль за маской императорского спокойствия. — Я помогу тебе найти путь назад. Даже если мне самому будет от этого невыносимо больно. Я не стану удерживать тебя силой. Обещаю.

— Да ладно, твоё сердце не разорвётся. Я ведь не она.

— Разве это что-то меняет? Ты стоишь передо мной. Ты говоришь со мной. Ты дышишь тем же воздухом, что и я, — его голос дрогнул. В этот миг он словно надломился и перестал быть императором. Передо мной стоял просто мужчина, который боится потерять то, что только успел обрести. — Я уже это чувствую. Это не к ней. Это к тебе. Неважно, откуда ты. Сердцу не прикажешь.

— Да брось, меня не обманешь. Может, та девушка и была для тебя дурнушкой, но я ведь не она. Ты говорил о любви не мне, а ей, потому что думал, что она в этом теле. А я вообще не понимаю, как сюда попала и что со мной случилось…

— Хорошо. О чувствах я больше не скажу ни слова, — твёрдо ответил он, хотя в голосе всё равно слышалась лёгкая хрипотца. — На рассвете пойдём в архив.

— Ладно. И раз уж ты теперь знаешь правду обо мне, как мне тебя называть? На «вы»? «Императорским высочеством»? Или так же, как раньше, как я называла тебя эти два месяца?

Он тихо покачал головой, и на губах появилась слабая, чуть горькая улыбка. Плечи у него наконец немного расслабились.

— Забудь про церемонии. Все эти «высочества» и «величества» нужны только при дворе, — он сделал небольшой шаг ко мне, но осторожно, чтобы не спугнуть. — Называй меня просто Кай Цзюнь. Или Кай. Как тебе удобнее. Я не стану требовать от тебя придворных правил. Ты из другого мира и не обязана им следовать.

— О, постараюсь запомнить, — съязвила я, совсем забыв, что передо мной сам император, и тут же прикусила язык, ожидая его гнева.

Но он только коротко рассмеялся. Напряжение в его плечах заметно спало, а в глазах появился тихий тёплый свет.

— Ничего, если забудешь. Я напомню. У тебя тоже имя необычное для моего мира, Адель, — он остановился у окна и посмотрел на звёзды за стеклом. — У нас так никого не называют, но мне оно нравится. В нём есть что-то лёгкое, будто ветер принёс его издалека.

Сама не знаю почему, но я невольно улыбнулась. Тут же захотелось спрятать эту улыбку, словно она была чем-то запретным. Но внутри всё равно стало чуть теплее. Хотя страх и тоска по дому никуда не делись, они просто отступили в сторону и будто затаились, выжидая своего часа.

Я киваю. Слова будто застряли внутри. Пальцы всё равно предательски дрожат, и это бесит, потому что тело само выдаёт мой страх, хотя я изо всех сил держусь и стараюсь выглядеть спокойно. Поднимаюсь, а ноги словно налиты свинцом. До кровати добираюсь с трудом. Каждый шаг даётся тяжело, будто пол тянет вниз и не хочет отпускать даже в эту жалкую иллюзию безопасности. Сажусь, подтягиваю колени к груди и обнимаю их руками, словно так можно свернуться в совсем маленький комок и исчезнуть.

Он молчит ещё несколько секунд, будто ждёт, что я всё-таки что-то скажу. Похоже, он надеется, что я попрошу его остаться. Но я не произношу ни слова и отвожу взгляд, лишь бы не смотреть ему в глаза. Он тихо отступает от кровати и замирает буквально в шаге, будто на большее просто не хватает сил.

Сквозь приоткрытое окно тянет прохладный ночной ветерок, и вдруг в комнату врывается этот одуряющий, густой запах жасмина! От резкого аромата нестерпимо защекотало в носу, и в голове со страшной силой закружились забытые воспоминания... Боже, до чего же он приторный — до скрежета в зубах! И эта неожиданная, почти до боли родная мысль на секунду заставляет меня забыть о липком, сковывающем страхе.

Свечи догорают. Фитили тихо шипят, воск течет кривыми дорожками, а тени на стенах пляшут и будто шепчутся о чем-то своем, понятном только им.

— Я прикажу страже тебя не беспокоить, — говорит он. Голос у него непривычно мягкий. Совсем не такой, как в тронном зале, где каждое слово звучит как приговор. — Если что-то понадобится, скажи служанке. Она будет за дверью.

Он всё ещё не уходит. Просто стоит, смотрит на меня и будто боится, что к утру я растворюсь в этих шевелящихся тенях или исчезну вместе с запахом жасмина. В его взгляде и тяжесть, и тепло, и что-то ещё — от этого становится не по себе. Словно он пытается прочитать меня как открытую книгу, а я даже собственное имя с трудом вспоминаю.

— Всё нормально? — спрашивает он.

От такого неожиданного вопроса я едва не подпрыгнула. Я встаю, растерянная и пустая, не в силах совладать с мыслями.

—Да всё хорошо, — бросаю я, но голос срывается. Мне нужно казаться твердой, а не жалкой.

Он медленно кивает. В лунном свете его лицо с резкими скулами и напряженными губами выглядит застывшим, словно высеченным из камня. Кажется, на его плечах держится не только этот дворец с его интригами, но и я — лишняя и опасная.

— Я буду в соседней комнате. Если приснится кошмар, позови, — тихо говорит он уже на пороге.

Он снова оборачивается. Смотрит так, будто ждет, что я сейчас брошусь следом, схвачу за руку, закричу «останься!» — дам ему хоть малейший повод никуда не уходить.

А я всё равно молчу, до хруста стискивая зубы, и яростно пялюсь в темное окно, где холодная луна висит серебряной безделушкой на зловещем, непроницаемом бархате ночи. Он закрывает дверь — щелчок замка звучит так громко, будто ставит точку в разговоре, которого толком и не было. А я даже не догадываюсь, что он ещё пару минут стоял за дверью, прислонившись спиной к косяку и прислушиваясь к тишине: вздох, шорох, плач. Сам того не желая, он слышит, как я подхожу к окну и уже не могу сдержать поток мыслей. Они просто вырываются наружу, как пар из перегретого чайника.

— Здесь и правда невероятно красиво… А ведь как же сладко на душе, когда наконец-то не нужно прятаться! — срывающимся от переполняющего восторга выдохом срываюсь я, с замиранием сердца глядя на раскинувшийся сад. В густой темноте ночи тени причудливо сплетаются в кружева, а далёкие фонари мерцают так тепло и ласково, словно упавшие маленькие звёзды.

— Честно говоря, я бы ещё немного тут задержалась. Погуляла бы, всё рассмотрела, прошлась бы по коридорам, поняла бы, чем пахнет утро и о чём шепчутся стены. Но домой всё равно надо вернуться. В свой мир — туда, где вместо дворцовых интриг очередь в метро, вместо шёпота служанок — уведомления на телефоне, и где никто не смотрит на тебя так, будто у тебя в руках ключ от древней тайны.

Я криво усмехаюсь, но смех выходит нервным и надломленным, как сухая ветка под ногой.

— Тем более если он здесь император, мне тут вообще не место. Да и прежняя хозяйка этого тела была его наложницей… Хотя нет, ещё и шпионкой, наложницей! Дворцовые интриги, другие наложницы, которые наверняка умеют убивать одним взглядом и травить чай одним движением руки… Зачем я вообще об этом думаю? Это не моё дело. Совсем не моё. Мне нужно просто вернуться в свой мир, и как можно скорее.

Я падаю на кровать, утыкаюсь лицом в подушку, и в нос тут же бьёт запах лаванды — слишком уютный, почти раздражающий. На секунду хочется просто выключить мозг: закрыть глаза, задержать дыхание и надеяться, что после выдоха всё это рассыплется, как карточный домик. И я проснусь в своей комнате, услышу будильник и увижу чашку остывшего кофе. Но тишина в комнате не пустая. Она тяжёлая, плотная, будто в ней застыли все слова, которые мы так и не решились произнести. И из-за этой тишины мысли лезут в голову сами собой — назойливые, как упрямые котята. Я переворачиваюсь на спину и уставилась в потолок. Лунный свет ложится серебристыми узорами, похожими на трещины во льду.

И вдруг накатывает глупая, почти детская обида: ну почему я? Почему не кто-то другой? Кто-то, кто умеет держать лицо, красиво кланяться и не вздрагивать от страха. В прошлой жизни я максимум драматично вздыхала из-за пролитого кофе, а теперь мне приходится разгребать заговоры, императоров и чужие судьбы.

— Ладно, хватит ныть, — бормочу я себе под нос и сажусь, подтянув колени к груди. Пальцы нервно теребят край одеяла — проверяю, настоящее ли оно, или просто пытаюсь занять руки, пока в голове крутится один и тот же вопрос: «Как мне вернуться домой?»

Я замираю, глядя в окно на притихший сад. Тени деревьев лениво расползаются по дорожкам, будто замышляют что-то таинственное. И тут я вдруг тихо хихикаю — коротко, нервно, будто кто-то дёрнул за невидимую нитку. Звук получается чужим и ломким. Становится неловко от этой странной, совершенно неуместной смешинки.

— Ну конечно, — шепчу я, — окажись рядом подруги, они бы сейчас просто рухнули со смеху… — бормочу я и тут же мысленно вижу их выражения лиц. — «Надо же, сидит в покоях императора и трясётся от собственной тени!» И следом обязательно: «Ты это серьёзно? Опять во что-то вляпалась!»

Я невольно усмехаюсь, и от этой выдуманной сценки на душе становится чуточку теплее. Но в следующую секунду в мозг впивается другая мысль: боже, а вдруг я отсюда никогда не выберусь? Что, если это чужое тело, этот враждебный мир и все эти безумные дворцовые игры теперь действительно навсегда?

От этой догадки внутри всё сжимается. А потом на смену страху приходит злость: живая, горячая, упрямая. Она заставляет меня выпрямиться и крепко сжать пальцы в кулаки.

— Нет. Я не собираюсь торчать здесь только потому, что какая-то магия решила, будто мне тут самое место. Я выберусь. Обязательно. Даже если придётся перерыть всю библиотеку, вытрясти сведения из каждой служанки и… — я осекаюсь и невольно бросаю взгляд на дверь, за которой исчез Кай. Потом резко отворачиваюсь, словно он и правда способен почувствовать этот взгляд.

— Он мне нравится? С чего бы это, — мысленно отмахиваюсь я и тут же понимаю, что сама себе не верю. — Ну… разве что совсем чуть-чуть. Но не как мужчина, а как герой из кино — красивый, взрослый, с загадкой в глазах. Такой, от которого по коже бегут мурашки, и совсем не от ужаса. Только вот мне от этого не легче. Мне нужен путь домой, а не какая-то романтическая история.

Я снова встаю, подхожу к окну и опираюсь ладонями о подоконник. Ночной воздух прохладный, а от жасмина тянет густым, сладким, почти пьянящим ароматом. Внизу тихо звякают доспехи стражника, и этот звук резко возвращает меня к действительности: это не фильм, всё вокруг по-настоящему. Если я хочу вернуться, придётся думать, а не прятаться под одеялом.

— Ладно, тогда так, — шепчу я, будто договариваюсь сама с собой. — Сначала выясню, что вообще произошло. Потом попробую найти хоть какой-то способ вернуться. И главное — не лезть ни в дворцовые интриги, ни к нему в постель. Эти два месяца и без того были кошмаром, а теперь император знает, кто я. Он пообещал помочь. Вот пусть и разбирается со своими заговорами. Я здесь ненадолго.

Я криво усмехаюсь, но улыбка выходит слабой и какой-то стёртой. Потому что глубоко внутри я уже начинаю понимать: в этом дворце нельзя просто побыть «проездом». Здесь каждый шаг оставляет след, каждый взгляд к чему-то ведет, а в любом молчании кроется своя тайна.

И всё же я упрямо поднимаю подбородок.

— Я справлюсь. Точно справлюсь. А теперь — спать.

А за дверью Кай всё ещё стоит, прислонившись к стене. Уйти далеко он так и не смог. Лунный свет ложится ему на лицо, и тени становятся только гуще, а взгляд — ещё более замкнутым. Он смотрит на лунный свет, расчертивший пол серебряной полосой — прямо как дорога, по которой ещё только предстоит пройти. Сердце стучит неровно. То ли от тревоги, то ли от зарождающейся, почти пугающей надежды.

Завтра он обязательно придумает, как помочь ей. Попробует разобраться, кто она такая, откуда появилась и почему смотрит на него так, будто он — часть совершенно чужого мира. Но сейчас он не станет спешить. Не будет давить ни вопросами, ни обещаниями, которые, возможно, не сумеет сдержать.

«Она хочет отсюда сбежать», — проносится в голове, и от этой мысли становится только больнее. Ей нужен дом, нормальная жизнь без дворцовых интриг, фальшивых клятв и постоянного страха. Разум говорит, что держать её нельзя. Но как отпустить, если впотьмах заговорщиков она — единственная загадка, которую ещё предстоит разгадать?

Он медленно проводит ладонью по лицу, словно пытается стереть усталость, и почти бесшумно отходит от двери. Шаги у него тихие, старая привычка правителя, которому нужно всё знать, даже если его не ждут. Он уходит в соседние покои, оставляя её наедине с ночью, мыслями и запахом жасмина, который, кажется, знает обо всех тайнах этого дворца, но никому их не раскрывает.

В своих покоях он подходит к столу и ставит на него нефритовую шкатулку. Пальцы у него едва заметно дрожат и это выдаёт, что он далеко не так спокоен, как пытается выглядеть. Внутри лежит артефакт — тусклый, будто уснувший, с тонкими линиями, похожими на высохшие русла рек. Кай касается камня кончиком пальца, на секунду даже кажется, что тот чуть теплеет в ответ.

— Если ты и правда умеешь открывать путь между мирами, — шепчет он, обращаясь скорее к судьбе, чем к безмолвной вещи. — Покажи, как вернуть её домой. Но… дай мне немного времени. Пусть она хотя бы чуть-чуть почувствует, что здесь тоже есть добро. Пусть поймёт, что она не одна.

Он закрывает шкатулку и убирает её на полку. В комнате стоит тишина. Лишь где-то далеко, в коридоре, едва слышно звякают доспехи ночной стражи, да ветер шевелит тяжёлые занавеси у окна.

Кай подходит к окну и смотрит в сад. Тени сплетаются в странные узоры, а луна висит в небе, словно серебряный ключ, которому никак не удаётся попасть в замок.

— Завтра, — шепчет он. — Завтра начнём искать.

А в соседней комнате Адель наконец закрывает глаза. Она не спит — просто позволяет темноте подступить ближе, чтобы она перестала пугать. И в этой полутьме ей вдруг становится немного спокойнее. Не потому, что всё наладилось, а потому, что она приняла решение: она будет бороться. Не ради императора и не ради дворца, а ради себя и своего дома.

И где-то глубоко внутри, под страхом и сомнениями, шевелится крохотная надежда: может, этот мир не такой уж чужой. Может, в нём есть что-то, ради чего стоит задержаться хоть ненадолго. Но только ненадолго — дом всё равно ждёт.