Попаданка - не по любви,а по долгу

Надежда Юрьевна

Попаданка - не по любви,а по долгу

Глава 1. Когда мир меняется за одну ночь.

Я работала в кафе обычным администратором, и этот день тянулся бесконечно долго, без конца и края. С утра всё валилось из рук: я постоянно путалась в заказах и забывала, кому что отдала. Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то неистово колотит в барабан. К вечеру я уже не шла, а просто тащила себя по улице, мечтая только об одном: добраться домой и рухнуть без движения. Так и вышло. Я упала на кровать прямо в одежде и провалилась в тяжёлый, глухой сон.

А утром проснулась.

Весь этот мир... он вдруг стал таким бесконечно чужим и холодным.

Я распахнула глаза и тут же оцепенела. Вокруг была совсем чужая комната: тяжёлые бархатные шторы, резной сундук у стены, а на полу — ковёр с таким замысловатым узором, что от него начинало рябить в глазах. Казалось, в его рисунке переплелись сотни чужих судеб. А воздух пах не кофе с выпечкой, а дымом, пряностями и чем-то таким древним, будто сама здешняя тишина была старше моего родного города. Я приподнялась, и по спине сразу прошёл холод. По старой привычке я потянулась к запястью, где в моём мире всегда были часы. Глупая, упрямая привычка — искать время, когда всё летит к чертям. Но часов там не было. Только тонкий серебряный браслет, холодный и совершенно чужой на коже.

Я дотронулась до лица. Оно было моим. Руки тоже. А вот всё остальное казалось мне чужим. Даже имя, которое тихо произнесла служанка, склоняясь в поклоне, звучало почти как моё, но всё же иначе: Адельвейра. Магия. Здесь она была реальностью. А в моём мире остались технологии, кофемашины, дедлайны и бесконечная гонка. Здесь же всё пропитывало тайной и опасностью. Опасность не маячила где-то на горизонте — она была здесь, совсем рядом. Почти осязаемая, словно лезвие, которое едва касается кожи.

Сначала я просто стояла и пыталась вдохнуть глубже, но здешний воздух был тяжёлым, будто в нём плавали чужие замыслы. Потом я метнулась в угол и начала ходить по комнате, как загнанное животное, отчаянно ища хотя бы крошечную щель, через которую можно было бы выбраться. Пальцы скользили по стенам, нащупывая стыки, трещины, тайники — хоть что-то, что могло стать спасением. Но чем дольше я оглядывалась, тем яснее понимала: это не история с добрым концом. Это западня.

И тут до меня дошла страшная, тяжёлая правда. Я не просто попала в другой мир. Я заняла чужое тело — тело Адельвейры. Наложницы императора. А её семья, как выяснилось, была втянута в заговор против трона. Её отец, императорский советник, оказался влиятельным и расчётливым человеком, готовым ради власти пожертвовать даже собственной дочерью. Меня — то есть её — отправили во дворец как шпионку. Только вот я не шпионка. Я — Адель из другого мира, которая хотела всего лишь дожить до выходных и не поссориться с начальством. Какая из меня разведчица?

Эта мысль ударила особенно больно. Когда я нервничала, я даже пароль от рабочей почты забывала. Приходилось ловить на себе чужие взгляды и замирать, чтобы не выдать себя — ни лишним движением, ни случайным вздохом. Я сжала виски ладонями, словно могла удержать в голове остатки прежней жизни, но она уже сыпалась, как песок сквозь пальцы.

Но выбора у меня не было. Император Кай Цзюнь оказался совсем не таким, как я себе представляла. Его красота пугала: резкие черты, холодный взгляд, в котором чувствовалась сила, способная ломать судьбы. Он был жесток, груб и привык, что его слово — закон. И всё же рядом с ним было по-своему интересно. Он говорил так, будто каждое слово взвешивал, и в этом была своя притягательность. К тому же у него был целый двор наложниц. И теперь я — одна из них.

Когда меня впервые подвели к нему, я стояла с опущенными глазами и чувствовала, как дрожат пальцы. И дело было вовсе не в холоде. Просто здесь каждый жест что-то значил. Он долго смотрел на меня, будто пытался добраться до моих мыслей. Потом не прогнал. Только чуть склонил голову, словно разглядывал редкую вещь. И в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на уважение. А может, это было всего лишь любопытство хищника, который ещё не решил, стоит ли тратить силы на добычу. С этого момента всё стало только сложнее.

Так я жила два месяца — два месяца я металась между двумя правдами.

С одной стороны, играла роль девушки, которая постепенно привязывается к императору. С другой, пыталась найти хоть малейший намёк на способ вернуться домой. Иногда в голове вспыхивали чужие воспоминания, как кадры из чужого сна: запах духов, которые любила Адельвейра, ощущение шёлка на коже, тихий страх перед отцом, который никогда не прощал ошибок. Эти обрывки чужой памяти пугали и одновременно помогали выживать.

Я изучала двор, училась молчать в нужные моменты, улыбаться, когда нужно, и смотреть сквозь людей, когда это спасало жизнь. Чем ближе мы становились, тем больше тайн он мне доверял. Это были секреты, о которых не знал даже его ближайший круг. Я собирала эти крошки информации не для того, чтобы предать его, а чтобы выжить.

А дома, в моём мире, меня ждала другая жизнь. Там родители готовили мою свадьбу. Парень был неплохой, спокойный, надёжный. Но я его не любила. И этот брак был не про чувства: он должен был спасти бизнес отца, дать шанс моему младшему брату поступить в университет. От моего «да» зависело будущее всей семьи. И теперь я застряла здесь, чувствуя себя никчёмной дочерью, которая подведёт всех.

Сегодня ко мне пришла служанка отца. Она не смотрела мне в глаза, просто передала приказ, короткий и безжалостный: «Убей императора».

И всё внутри меня оборвалось. Потому что теперь я знала: если я это сделаю, я стану такой же, как они. Такой же холодной, расчётливой, готовой платить чужими жизнями за свои цели. А если не сделаю, меня убьют как предательницу.

Я стояла у окна, глядя на багровый закат, и пальцы сами сжимались в кулаки. Где-то там, за горизонтом, был мой мир. Мой город. Мои родители, которые хотели для меня «лучшего будущего», даже если оно мне не нужно. И здесь, в этом дворце, среди шёпота и интриг, я должна была решить, кем я стану: пешкой в чужой игре или кем-то, кто сам выбирает свой путь.

Сегодня вечером меня вызвал император, и с того самого мгновения, как прозвучало это распоряжение, внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. Я шла по коридорам дворца, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом: будто сама судьба отсчитывала последние минуты моей лжи.

И я решила: хватит прятаться за полуправдами. Скажу правду, а там пусть будет что будет. Пусть всё рухнет, но я хотя бы перестану дрожать от каждого его взгляда.

Этим вечером мы снова сидели рядом у открытого окна. На столе стояло вино, свечи тихо потрескивали, отбрасывая дрожащие блики, а за окном шелестел ночной сад, будто шептал что-то предостерегающее. Я ловила этот шёпот и цеплялась за него, как за последнюю ниточку спокойствия. В воздухе витал запах воска и чуть горьковатых ночных цветов, и этот запах вдруг показался мне запахом прощания.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — произнёс он, и в голосе скользнула привычная мягкость, от которой становилось только страшнее.

— Просто устала, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но сама чувствовала: слова звучат плоско, как сухая листва под ногой.

Он несколько секунд смотрел на меня, будто пытался разглядеть сквозь эту тонкую броню из усталости и молчания. Потом усмехнулся, не зло, скорее устало, будто ему уже надоело играть в эту игру.

— Не верю. Я слишком хорошо тебя знаю.

Я старалась не выдавать волнения, но пальцы предательски сжимали край платья, сминая тонкую ткань. Я так боялась, что дрожь в руках выдаст меня раньше слов.

Кай Цзюнь сделал глоток вина и спокойно, почти буднично, произнёс:

— И когда ты собираешься меня отравить, дурнушка?

Я замерла. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то у самых пяток, глухо и отчаянно. В тот миг меня накрыл жуткий стыд. И дело было даже не в том, что я пришла его убить, а в том, как жалко я пыталась это скрыть.

А он лишь улыбнулся так, что эта улыбка не коснулась глаз.

— Не делай такое лицо. Я заметил всё ещё несколько дней назад.

«Дней?» — подумала я, и горькая усмешка скользнула внутри. «А не месяцы ли?» — в голове пронеслась бешеная мысль. Я вдруг, почти до боли, вспомнила тот самый миг, когда впервые, затаив дыхание, переступила порог этого величественного дворца, только-только оказавшись в этом совершенно ином мире; тогда я смотрела на всё широко раскрытыми глазами, уверенная, что смогу всё просчитать. А теперь казалось, что он видел меня насквозь с первой же секунды. Интересно, а он догадывается, что и душа в этом теле теперь другая?

— Просто тяжело тебя делить со столькими наложницами, Кай Цзюнь, — вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом. Слова прозвучали жалко, как попытка спрятаться за обидой там, где нужна была смелость.

Он медленно покачал головой, не отводя взгляда. В этом движении было столько усталости, что мне вдруг стало стыдно.

— Ты действительно думаешь, что я поверю в такую глупую отговорку? — его пальцы слегка постучали по краю чаши с вином: тук-тук, ровно, размеренно, будто отсчитывали последние секунды моего притворства. — Я знаю, кто ты. Знаю, откуда пришла. И знаю, зачем.

В воздухе повисла тишина, тяжёлая, густая, как дым от догоревшей свечи. За окном послышался шорох: кто-то из стражников прошёл мимо, и звук быстро растворился в ночи, оставив нас наедине с этой правдой, которую больше нельзя было прятать.

Он поставил чашу на стол и повернулся ко мне. В этот момент стены будто сомкнулись, оставив нас вдвоем в крошечном, замкнутом пространстве.

— Дом Адел. Твоя семья затеяла меня свергнуть. Я знаю всех советников, кто с ними заодно. Знаю, что тебя отправили шпионить за мной, — его голос звучал ровно, почти мягко, и от этой мягкости становилось страшнее, чем от крика. — Ты пришла сюда не ради меня. Ты пришла помочь отцу.

Свет свечи дрожал на его лице, выделял резкие тени, делая черты почти чужими. Но в его взгляде не было ни злобы, ни угрозы. Эта невыносимая, душераздирающая внимательность... Она буквально высасывает жизнь, оставляя лишь бездонное, ледяное отчаяние! И в этот момент я вдруг поняла: страшнее всего было не то, что он меня разоблачил, а то, что в его взгляде не было ненависти. Будто он уже давно знал эту правду и всё равно позволял мне оставаться рядом.

— И всё это время я наблюдал за тобой. Как ты запоминала, когда я остаюсь один. Как изучала расположение комнат. Как прикасалась к моим вещам чуть дольше, чем нужно, — он наклонился ближе, и воздух между нами стал густым, почти осязаемым.— Так что давай без глупых оправданий про ревность к другим женщинам. Мне интереснее правда.

Я выдохнула, длинно, прерывисто, будто сбрасывала с плеч тяжёлый плащ, который столько дней тянул меня к земле. Пальцы наконец разжались, и смятая ткань платья медленно расправилась. Внутри всё дрожало от страха, но где-то в самой глубине, под этим страхом, жила крошечная надежда: если меня казнят, я вернусь в свой мир. Эта мысль была одновременно спасением и проклятием. Я цеплялась за неё, как утопающий за соломинку, и всё же мне было невыносимо горько произносить эти слова вслух.

— Верно. Я пришла тебя убить. И что теперь ты сделаешь со мной, узнав правду? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, хотя каждая клеточка тела кричала: отвернись, спрячься, не смотри на него в эту секунду.

Он откинулся назад, скрестив руки на груди, и несколько секунд молча смотрел на меня. В этом взгляде не было ничего или было слишком много, чтобы я могла разобрать.

— Что я сделаю? — повторил он, и лёгкая усмешка тронула его губы, но тут же исчезла, будто он сам её прогнал. — Ничего. Пока что.

Он встал и прошёл к окну, оборачиваясь ко мне вполоборота. Лунный свет ложился на его лицо, размывая черты и делая их почти призрачными. Его взгляд пронзал меня насквозь, устремляясь куда-то в бесконечное, туманное и пугающе далекое будущее.

— Видишь ли, дурнушка, если бы я хотел тебя казнить, то сделал бы это ещё неделю назад. Но я не стал.

Он провёл пальцами по краю подоконника, будто проверял, насколько твёрд этот мир.

— Ничего не понимаю, — прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, тонким, как хруст льда под ногой. — Я… я же хотела вас убить. Казните меня. Пожалуйста.

Последнее слово сорвалось само, и я тут же прикусила губу, стыдясь этой мольбы. Я не должна была просить о смерти, но и жить здесь, зная, что он всё понимает, было невыносимо. Между нами висела не просто правда, между нами висела вся сложность нашей связи: он знал, что я враг, и всё равно не прогонял. Я ненавидела свою миссию, но не могла верить, что между суровыми приказами отца Адельвейры и холодным дворцовым расчётом во мне зарождается что-то совсем иное.

Глава 2. Не шпионка, а заблудившаяся душа.

Он снова провёл пальцами по подоконнику, будто проверял, не сошла ли позолота и не стало ли дерево старым и шершавым. А может, ему просто нужно было за что-то ухватиться, лишь бы не провалиться в этот разговор.

— Потому что мне интересно. Ты пришла сюда с ненавистью и собиралась убить меня. А потом? Несколько месяцев была рядом. Слушала меня. Спала в моей постели… — последние слова он почти не слышно выдохнул, и от этой тихой интонации у меня внутри всё болезненно стянулось.

Похоже, он нарочно говорил так, чтобы я улавливала не только смысл, но и всё, что скрывалось между строк. Недосказанность, намёки, полуправда — всё это будто сгущалось в воздухе тяжёлым дымом. И от этого становилось только страшнее: казалось, он уже понял, что долго молчать я не смогу и сама себя выдам.

За дверью послышались шаги. Кто-то из слуг прошёл мимо, шаркая по камню. Звук был до смешного обычным, почти домашним, и именно поэтому особенно больно напоминал, насколько чужими были и эта комната, и этот дом, и вся жизнь, в которую я сунулась, решив, что всё держу под контролем.

Кай Цзюнь даже не обернулся. Казалось, весь мир схлопнулся до размеров этой комнаты. Только мы вдвоем и эта тонкая нить между нами, натянутая так сильно, что вот-вот лопнет.

— Тогда спрошу прямо. Ты всё ещё хочешь меня убить? Или за это время что-то изменилось? — он повернулся ко мне полностью и скрестил руки на груди.

Рукав чуть сполз, и я заметила тонкую серебряную вышивку — знак рода, который я, точнее прежняя хозяйка этого тела, когда-то поклялась стереть с лица земли. Теперь этот узор выглядел почти насмешкой судьбы. Словно сама жизнь подсказывала: я уже не та, кто способна выполнить такую клятву. Или не та, кто этого хочет.

— И даже не пытайся снова лгать. Я слишком остро чувствую каждое ложное слово… оно буквально режет мне душу.

Я так сильно сжала кулаки, что ногти больно впились в ладони. Эти следы ещё долго будут напоминать, как я пыталась удержать дрожь и не выдать себя. Хотелось резко огрызнуться, разорвать эту тишину, но слова застряли в горле тяжёлыми камнями, которые я сама туда запихнула, лишь бы не ляпнуть лишнего.

— Ты хочешь, чтобы я призналась тебе в любви? То есть то, что я сейчас сказала про убийство, тебя вообще не тронуло, а теперь тебе вдруг приспичило услышать слова любви? — голос сорвался выше, чем мне хотелось, и всё равно в нём дрожала эта проклятая предательская нотка. Я ненавидела её до скрежета зубов. И хуже всего было то, что он наверняка это слышал. Он слышал всё.

Он сделал шаг ко мне. Двигался медленно, точно и выверенно, как хищник, который уже знает, что добыча никуда не денется, и теперь просто тянет время. Но угрозы в этом не было. Или она пряталась слишком глубоко и смешивалась с чем-то ещё. С чем-то таким, из-за чего я не могла сдвинуться с места, хотя внутри всё кричало: беги.

— Я хочу правду. Ложь мне уже надоела.

Между нами повис плотный, тёплый воздух, пропитанный воском и садовыми пряностями. Запах был таким знакомым, что на миг мне показалось: я уже проживала этот вечер, этот разговор и эту комнату, а теперь всё лишь повторяется по заранее написанному сценарию, где у меня нет права на ошибку. На столе дрожали свечи от лёгкого сквозняка из окна, и их тени метались по стенам, словно сама комната пыталась что-то сказать или предупредить. Но я не понимала смысла — только свет и тьму, мелькавшие, как в кошмаре. Он остановился совсем близко и наклонился так, что я почувствовала его дыхание — тёплое, ровное, на удивление спокойное. И именно от этого становилось ещё страшнее: всё внутри меня кричало, что так не должно быть. Я не должна замечать такие вещи.

— Ты говоришь: «Я пришла тебя убить» с таким лицом, будто ждёшь, что я сейчас тебя обниму и скажу: «Всё хорошо». Словно это какая-то игра. А может, ты ещё надеешься, что я предложу: «Ладно, раз ты так настроена, сначала выпьем вина, а потом решим, кто кого», — в его голосе мелькнула едва заметная усмешка. И всё же именно она заставила меня вздрогнуть.

Эта нелепая мысль про вино посреди такой сцены вдруг задела сильнее любых угроз. В ней было что-то живое, настоящее — то, что прорвалось сквозь напряжение, как солнце сквозь тучи. И от этого хотелось и рассмеяться, и расплакаться. Наверное, так и понимаешь, насколько всё непрочно. Его пальцы коснулись моего подбородка и заставили поднять взгляд. Прикосновение было осторожным, почти бережным, и от этого становилось только страшнее.

И вдруг я поняла: он не просто наблюдает за моей реакцией. Он ищет в моих глазах правду, которую я прятала даже от себя все эти месяцы.

— Но я не играю. Я знаю, что твоя семья хочет меня свергнуть. Знаю, за что ты меня ненавидишь. И мне плевать на оправдания, — его взгляд стал ещё острее, будто он пытался заглянуть не в глаза, а глубже, туда, где живут самые тёмные и самые стыдные мысли. Туда, куда я и сама боялась смотреть.

Кай Цзюнь чуть наклонил голову, словно слушал не мои слова, а то, как бьётся сердце. Будто этот ритм мог рассказать ему больше, чем любые клятвы и признания.

— Мне важно другое. За эти месяцы ты хоть раз почувствовала ко мне что-то настоящее? Хоть раз забыла о долге перед родителями и просто была со мной? — он говорил всё тише, почти шёпотом, и в этой тишине я услышала то, чего боялась сильнее всего. Не угрозу и не вызов, а уязвимость. Ту, которую он не должен был показывать, потому что она делала его таким же беззащитным, как и я. И от этого у меня будто земля ушла из-под ног: — Или всё это время ты просто притворялась?

И тогда я поняла: самый страшный вопрос был не в его словах. Самого страшного вопроса я боялась сама. А вдруг я и правда уже не понимаю, где заканчивается долг и начинается что-то другое? Что, если я больше не знаю, чего хочу на самом деле: вернуть прежний мир со всеми его правилами, клятвами и ненавистью или удержать этот миг, где всё так запутано, неправильно… и при этом до боли притягательно, что даже дышать трудно.

Где-то за стеной снова зашаркали по камню шаги, и этот звук вдруг показался мне крошечным якорем. Напоминанием о том, что мир не сжался до одной комнаты и одного взгляда. Он всё ещё существует — огромный, равнодушный, и рано или поздно мне придётся отсюда выйти. Я не отрывала от него глаз и вдруг почувствовала, как всё внутри сжимается в болезненный узел. Словно кто-то стянул грудь невидимой лентой, и воздух стал тяжёлым, почти непосильным. Слова уже поднимались к горлу, царапали изнутри, и я понимала: если сейчас промолчу, потом мне уже не хватит смелости. И всё же мне до дрожи хотелось просто подойти, уткнуться ему в плечо и прошептать: «Не нужно правды. Давай сделаем вид, что ничего не изменилось». Но притворяться я больше не могла.

— Та наложница, которая была с тобой… и та шпионка… их больше нет, — сказала я, и голос сломался прямо на середине фразы, будто сам испугался того, что я собиралась произнести. — Я не чувствую её в этом теле. Как будто кто-то стёр её и поверх нарисовал меня. Только получилось криво, не на своё место. Мой мир совсем другой. Здесь я вижу магию: она висит в воздухе, вспыхивает у тебя на пальцах, прячется в тенях дворца… А у меня дома магии нет. Там нет императоров. Там есть машины, самолёты, экраны, на которых за один вечер показывают тысячи чужих жизней. Там всё иначе: быстро, громко, холодно… и при этом так одиноко, что иногда хочется просто закрыть глаза и представить место, где тебя понимают без слов.

Я крепко сжала пальцы, пытаясь унять дрожь. Мне хотелось стать совсем маленькой, исчезнуть в темноте, лишь бы он не увидел мой страх. Но лунный свет был беспощаден: он подчёркивал каждую тень на лице и каждую слезу, которую я не успела стереть. Кай Цзюнь резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — не злость и не ярость, а нечто куда страшнее: смесь ужаса, любопытства и отчаянной попытки удержать привычный мир на месте.

— Машины? Самолёты? — переспросил он, и эти слова прозвучали в тишине покоев чужими, словно я бросила в комнату пригоршню незнакомых камней, и они теперь звенели, ударяясь о стены.

Он встал, но не подошёл. Наоборот, ещё немного отступил, будто боялся: подойди он ближе, и сам провалится в эту чужую реальность. Я закусила губу, сдерживая слёзы. Они слишком быстро подступали к глазам и жгли их, а я ненавидела себя за эту слабость. Я ведь должна быть сильной. Должна держаться так, как держалась та шпионка, за которую я когда-то себя выдавала. Но сейчас перед ним стояла просто девушка, которой отчаянно хочется домой.

— Я не хочу оставаться здесь, — прошептала я, и от этих слов меня будто прожгло изнутри. — Я хочу домой. Туда, где всё понятно. Где не нужно бояться каждого лишнего слова, потому что оно может стоить тебе жизни. Где можно просто сесть в автобус и поехать, не думая, что за следующим поворотом тебя ждёт ловушка.

На миг я зажмурилась, стараясь удержать в памяти привычный мир: шум улицы, запах кофе из бумажного стаканчика, мигающий экран телефона… Но вместо этого передо мной снова вставали дворцовые коридоры, тяжёлые парчовые занавеси и тот взгляд — тяжёлый, пронзительный, не отпускающий.

Кай Цзюнь медленно выдохнул, и напряжение в его плечах чуть ослабло.

— Значит, ты не шпионка, — тихо сказал он, скорее себе, чем мне. — Ты просто… потерявшаяся душа.

Краешек его губ дрогнул не в улыбке, а в чём-то, что больше напоминало горькую усмешку.

— Странно, — пробормотал он, провёл рукой по волосам. — Всю жизнь меня учили распознавать ложь. Улавливать даже самую маленькую дрожь в голосе, даже тень сомнения в глазах. А теперь… я не вижу ничего, кроме правды. И от этого мне ещё страшнее.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни злости, ни презрения. Только глубокая, почти невыносимая усталость человека, которому внезапно показали: мир совсем не такой, каким он его считал.

— Если я позову стражу, они решат, что ты одержима духами. Если расскажу обо всём двору, меня примут за безумца. Если я тебе поверю… — он замолчал, будто сам испугался следующих слов, — тогда мне придётся признать, что всё, что я чувствовал, было обращено не к той женщине. Или… к той же самой, только в другой оболочке.

У меня сжалось сердце. Не за себя — за него. Я не хотела причинять ему такую боль. Не хотела ломать тот хрупкий мост, который уже успел протянуться между нами.

— Прости, — выдохнула я. — Я не хотела этого. Я вообще ничего не хотела, кроме одного: проснуться утром и понять, что всё это был просто странный сон.

— А я, — неожиданно мягко сказал он, — не хочу, чтобы это оказалось сном.

Он сделал шаг ко мне, но тут же остановился, словно одёрнул сам себя.

— Звучит глупо, правда? — уже по-настоящему усмехнулся он. — Император боится, что женщина из другого мира исчезнет, стоит ему только моргнуть. Наверное, услышь это мои советники, они бы заперли меня в покоях и объявили регентство.

В комнате повисла тишина. Её нарушали только далёкий крик ночной птицы и тихий треск остывающих углей. Луна легла на пол серебристой полосой, будто звала туда, где граница между мирами совсем тонкая. Я подняла на него глаза, и в них появилось что-то новое — не только страх, но и осторожная надежда.

— А если… если есть способ вернуться? — тихо спросила я. — Если я его найду… ты позволишь мне попробовать?

Он долго молчал, глядя на меня так, словно хотел запомнить каждую мелочь: изгиб бровей, тень под глазами, дрожь ресниц.

— Нет, — наконец твёрдо сказал он. И в этом отказе не было жестокости, только решимость человека, который уже всё для себя решил.

— Я не позволю тебе искать этот путь одной. Если он существует, мы найдём его вместе. А если нет… — он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнула знакомая хищная усмешка. — Тогда тебе придётся смириться с тем, что у тебя теперь есть император. И он, к несчастью для нас обоих, ужасно упрям.