Скальпель и бита

Сердце колотилось как бешеное. Новый клапан работал на отлично — я чувствовала каждый удар.

А потом я услышала другой звук. Спокойные, уверенные шаги. Они приблизились к двери, остановились. И через минуту я услышала звук, от которого по спине побежали мурашки облегчения.

Скрип стула.

Он снова сидел там. Снаружи. На страже.

И под этот скрип я наконец уснула.

Глава 3. Визит вежливости

Или «Как я узнала, что в больнице можно устроить перестрелку, не повредив ни одного медицинского прибора»

Прошло три дня.

Три дня относительного покоя, если можно назвать покоем состояние, когда ты лежишь в больничной палате, твой хирург по ночам спит на стуле за дверью, а его братья-бандиты ждут момента, чтобы задать тебе пару вопросов. Желательно — с пристрастием.

За эти три дня я научилась сидеть, потом стоять, потом делать три шага до туалета и обратно. Великое достижение. Олимпийские чемпионы рыдают от зависти.

Давид заходил трижды в день. Утром — проверить показатели. Днем — принести еду получше, чем больничная жижа (откуда-то у него брались контейнеры с домашней куриной грудкой и овощами на пару). Вечером — просто посидеть. Иногда мы разговаривали, иногда молчали. Я успела узнать, что он слушает советский джаз, ненавидит соцсети и считает, что лучший отдых — это становая тяга. Он узнал, что я пишу детективные рассказы в стол, обожаю черный юмор и боюсь тараканов до обморока.

— Тараканов? — переспросил он, когда я в этом призналась. — Вы готовы шутить о собственной смерти, но боитесь насекомых?

— Тараканы — это не насекомые. Это демоны в хитиновой броне. И они переживут ядерную войну. Это страшнее любой мафии.

Он хмыкнул. Это был первый звук, отдаленно похожий на смех, который я от него услышала. Я засчитала это как личную победу.

Но сегодня всё пошло не по плану.

Это случилось в четыре часа дня. Я как раз пыталась самостоятельно дойти до окна — Нина Петровна сказала, что мне нужно разрабатывать ноги. Три метра туда, три обратно. Маршрут «палата — окно» стал моим личным Эверестом.

Я стояла у подоконника, смотрела на серую Москву и думала о том, что где-то там, за пределами этой стерильной коробки, люди ходят в кино, едят пиццу и не знают, что их сердце — это просто насос. Счастливые.

В коридоре послышались шаги. Много шагов. Не медсестринские — легкие и быстрые. Не врачебные — уверенные и четкие. А тяжелые, мужские, с той особой расхлябанностью, которая бывает только у людей, уверенных в своей безнаказанности.

Я замерла у окна.

Дверь в палату открылась. И вошли они.

Костя и Сева. Братья Вороновы. Теперь я видела их не сквозь туман отходящего наркоза, а в полном сознании. Впечатление было... внушительным.

Костя — старший. Квадратный, как платяной шкаф, но шкаф, который давно не протирали от пыли и забили ненужным хламом. Лысая голова блестела под больничными лампами. На шее — золотая цепь толщиной с мой мизинец. Одет в черную кожаную куртку, которая на жаре выглядела как личный филиал ада. Глаза маленькие, цепкие, как у хорька, который прикидывает, стоит ли воровать это яйцо или лучше сразу сожрать курицу.

Сева — младший. Чуть стройнее, но такое чувство, что его стройность была результатом не спортзала, а хронического недосыпа и нервов. Волосы зализаны назад гелем так обильно, что, казалось, по ним можно кататься на коньках. Одет в спортивный костюм дорогой марки, который на нем сидел как на вешалке — вроде и размер тот, а всё равно что-то не так. На пальце — перстень с черепом. Серьезно. С черепом. Как у подростка, который купил себе первую «взрослую» бижутерию в ларьке у метро.

— Здрасьте, Ася Романовна, — пропел Костя, растягивая губы в улыбке, которая должна была быть дружелюбной, но выглядела как оскал. — А мы к вам в гости.

— Я не приглашала, — сказала я, стараясь говорить ровно. Сердце уже колотилось где-то в горле. Новый клапан работал, как турбина на взлете. — И у меня не убрано.

— Ничего, мы не гордые, — Сева прошел в палату и без спроса уселся на стул. Тот самый стул, на котором по ночам сидел Давид. Мне захотелось треснуть ему по голове. Желательно — штативом от капельницы. — Мы ж по-простому. По-свойски.

— По-свойски — это когда стучатся. И ждут разрешения. Это вам не общак, это больница. Здесь свои правила.

Костя хохотнул.

— Слышь, Сев, а она с языком. Не боится.

— А чего ей бояться? — Сева развалился на стуле, закинув ногу на ногу. — Ее ж наш братан оперировал. Теперь она под его защитой. Типа.

— Типа, — подтвердил Костя. — Только вот какая штука, Ася Романовна. Брат-то наш — он, конечно, авторитет в медицине. Спору нет. Но в семейных делах он не участвует. Уже двадцать лет как не участвует. Так что защита его... ну, так себе.

Я медленно отступила от окна к кровати. Не потому что хотела лечь. Просто там, на тумбочке, лежала кнопка вызова медсестры. И если бы я могла дотянуться до нее незаметно...

— Что вам нужно? — спросила я прямо.

— О, сразу к делу! — Костя всплеснул руками. — Люблю деловых. Короче, Ася Романовна, у твоего покойного бати была одна вещь. Папка такая. Черная. С документами. Он ее взял у нашего бати на временное хранение. И не вернул. Нехорошо получилось.

— Я не знаю ни про какую папку.

— Конечно, не знаешь, — покивал Сева. — А мы тебе верим. Правда, Кость?

— Зуб даю, верим.

— Но батя наш, Георгий Викторович, — Сева понизил голос до театрального шепота, — он человек старой закалки. Он в эти ваши «не знаю» не верит. Он хочет папку. И он очень, очень расстроится, если не получит.

— Передайте своему бате, что я не в курсе дел моего отца. Мне было двадцать два, когда он умер. Я училась на втором курсе. Он никогда не говорил со мной о работе.

— А ты вспомни, — Костя наклонился ко мне, и от него пахнуло смесью дорогого парфюма и дешевого пива. — Может, он тебе что-то оставлял? Ключи? Бумаги? Может, говорил: «Ася, храни это как зеницу ока»?

— Ничего. Ничего он мне не оставлял, кроме долга за квартиру.

Братья переглянулись.

— Плохо, — сказал Сева. — Очень плохо.

— Потому что, — Костя вздохнул, как вздыхает учитель перед двоечником, — батя наш расстроится. А когда он расстраивается, он начинает нервничать. А когда он нервничает, кто-то умирает. Обычно — тот, кто его расстроил.

— Вы мне угрожаете?

— Что ты! — Сева прижал руку к сердцу. — Мы просто предупреждаем. По-родственному. Мы ж теперь почти семья. Брат тебя оперировал, а это, знаешь ли, сближает.

Он подмигнул.

Меня передернуло.

— А теперь слушай сюда, — Костя подошел вплотную, и теперь я чувствовала запах его пота вперемешку с одеколоном. — У тебя есть три дня. Три дня, чтобы вспомнить, где папка. Или найти. Или придумать, где она может быть. Через три дня мы придем снова. И если папки не будет...

Он не договорил. Потому что дверь открылась.

Давид Воронов вошел в палату так, как входят хозяева в свой дом, где незваные гости роются в шкафах. Спокойно. Без суеты. Но от этого спокойствия у меня волосы на руках встали дыбом.

На нем был хирургический костюм — синий, мятый, с пятнами пота под мышками. Видимо, он прибежал прямо из операционной, даже не успев переодеться. В руке — планшет, который он держал как дубинку. И я почему-то не сомневалась, что он умеет ею пользоваться.

— Костя. Сева, — его голос был ровным, как линия на кардиограмме здорового человека. — Я, кажется, в прошлый раз ясно выразился.

— Давид! — Костя отступил от меня на шаг и раскинул руки для объятий. — Братан! А мы как раз о тебе говорили!

— Вон.

— Ну че ты сразу «вон»? — Сева поднялся со стула, но как-то неуверенно. — Мы ж просто поболтать зашли. С будущей родственницей познакомиться.

— Она не родственница. Она моя пациентка. И вы сейчас покинете помещение.

— Или что? — Костя сузил глаза. — Вызовешь охрану? Так охрана тут — дед на пенсии с радикулитом. Или, может, сам нас выведешь? Ну давай, братан, покажи класс. Мы двадцать лет не дрались. Интересно, ты еще помнишь, как бить?

Давид ничего не ответил. Он просто положил планшет на тумбочку — аккуратно, даже бережно. А потом сделал шаг вперед.

И в этот момент я поняла, почему медсестры называют его «шкафом». Когда он стоял в дверях, он выглядел большим. Но когда он приблизился — он стал огромным. Он возвышался над Костей на полголовы. Его плечи заслоняли свет из коридора. А руки — я только сейчас заметила, какие у него руки — были толщиной с мои бедра.

Но главное было не в размере. Главное было в том, КАК он стоял. Так стоят люди, которые точно знают: они могут убить. Прямо здесь. Прямо сейчас. Голыми руками. И им за это ничего не будет. Потому что они — хирурги, и они знают, куда бить, чтобы не оставить следов.

Костя, видимо, тоже это понял. Потому что отступил еще на шаг.

— Ладно, ладно, — он поднял руки. — Мы уйдем. Но ты, Давид, подумай. Батя хочет мира. Хочет, чтобы ты вернулся. А эта девка... — он кивнул на меня, — она ключ ко всему. Помоги нам — и батя тебя простит.

— Мне не нужно прощение отца. Я сам себя простил. Давно. А теперь — убирайтесь. У вас ровно минута, чтобы покинуть территорию больницы. Потом я вызываю Росгвардию.

— Росгвардию? — Сева фыркнул. — Да ты че, братан, мы ж свои люди...

— Я вам не братан, — сказал Давид. — Я вам никто. У вас минута.

Братья переглянулись. Что-то в лице Давида — может быть, вот это ледяное спокойствие, за которым чувствовалась сталь — убедило их не спорить. Они двинулись к выходу, но в дверях Костя обернулся.

— Три дня, Ася Романовна, — сказал он, и его улыбка была похожа на трещину в асфальте. — Три дня. Вспоминай.

И они ушли.

В палате повисла тишина. Я стояла у кровати, вцепившись в поручень. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Механический клапан стучал, как отбойный молоток.

Давид повернулся ко мне.

— Вы целы?

— Кажется, да, — голос мой звучал глухо. — Если не считать того, что я чуть не описалась от страха.

— Это нормальная реакция, — он взял мое запястье и начал считать пульс. Его пальцы были теплыми и удивительно нежными для таких огромных рук. — Пульс учащенный, но ритмичный. Хорошо.

— Хорошо?! — я выдернула руку. — Ваши братья только что обещали меня убить через три дня, а вы говорите «хорошо»?!

— Я говорю «хорошо» про ваше сердце. Про братьев я скажу другое.

Он отпустил мое запястье и отошел к окну. Некоторое время смотрел на улицу, и его массивная фигура на фоне серого неба выглядела как памятник. Памятник Неизвестному Хирургу.

— Три дня, — сказал он наконец. — Это больше, чем я ожидал.

— В каком смысле?

— Я думал, они начнут действовать сразу. Раз дали три дня — значит, батя пока не дал отмашку на жесткие меры. Он ждет. Это хороший знак.

— Хороший знак?! — я почти кричала. — Да что с вами не так, Воронов?! Ваш отец — криминальный авторитет, ваши братья — бандиты, а вы ведете себя так, будто это просто семейные разногласия по поводу того, кто забыл вынести мусор!

— Я двадцать лет живу с этими «разногласиями», — он повернулся ко мне. — И я научился не паниковать. Паника — плохой советчик.

— А какой советчик хороший?

— Холодная голова. И быстрые ноги.

Я замолчала. Потому что до меня вдруг дошло.

— Погодите. Вы сказали — «ждал, что начнут действовать сразу». То есть вы... вы ЗНАЛИ, что они придут?

— Предполагал.

— И вы не предупредили меня?!

— А что бы это изменило? Вы бы нервничали, плохо спали, поднялось бы давление. Для послеоперационного больного это вредно.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Вы... вы... — я пыталась подобрать слова, но в голову лез только мат. — Вы невозможный человек, Воронов! Вы со мной как с пациенткой обращаетесь, а ситуация уже давно не медицинская!

— Любая ситуация — медицинская, если в ней есть люди, — сказал он спокойно. — У людей есть пульс, давление, уровень кортизола. Всё это можно измерить и скорректировать.

— Вы можете скорректировать бандитов, которые хотят меня убить?!

— Могу, — он чуть наклонил голову. — Я уже работаю над этим.

Я уставилась на него.

— Работаете? Как?

— Пока не скажу. Вам нужен покой.

— Воронов!

— Ася Романовна, — он подошел ближе. — Ложитесь. Сейчас я принесу успокоительное. А вечером мы поговорим. Спокойно. Без криков. Договорились?

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его серых глазах не было ни страха, ни сомнения. Только усталость. И что-то еще — что-то, похожее на... заботу?

И я сдалась.

— Ладно. Но вечером я хочу знать ВСЁ. Вы меня поняли?

— Понял.

— И принесите поесть. А то ваши братья мне аппетит испортили, а курица у вас была вкусная.

— Принесу.

Он развернулся и вышел. А я легла на кровать и уставилась в потолок.

Три дня.

У меня есть три дня, чтобы найти папку, о которой я ничего не знаю, или умереть от рук родственников моего собственного хирурга.

Всё будет хорошо, — напомнила я себе. — Но не сразу.

Интересно, что он задумал? И почему у меня такое чувство, что «работает над этим» означает что-то совершенно безумное?

Глава 4. Подвал, штанга и план побега

Или «Как я оказалась в морге, не умерев, и что из этого вышло»

Вечер наступил быстрее, чем я ожидала. Наверное, потому что после визита братьев я провалилась в короткий, но глубокий сон — организм включил защитный режим «отключить хозяйку, пока она не наделала глупостей».

Разбудил меня запах. Вкусный запах. Жареное мясо, специи, свежий хлеб. Я открыла глаза и увидела на тумбочке контейнер с шашлыком, лаваш, овощи и бутылку гранатового сока.

— Это что, взятка? — спросила я в пустоту.

— Это ужин, — раздалось от двери.

Давид стоял, прислонившись плечом к косяку. На этот раз он переоделся — черная футболка, которая обтягивала его torso как вторая кожа, и спортивные штаны. Выглядел он при этом не как врач, а как тренер по единоборствам, который сейчас скажет: «Ешь, потом будем приседать».

— Откуда шашлык? — я села на кровати, морщась от боли в груди. — У вас в больнице есть подпольный ресторан?

— У меня есть друг. Держит шашлычную через дорогу. Я попросил, он сделал.

— И часто вы просите друзей делать шашлык для пациенток?

— Впервые, — он прошел в палату и сел на стул. Тот самый, на котором днем сидел Сева. Теперь стул скрипел по-другому — как будто жаловался на тяжелую судьбу. — Ешьте. Вам нужен белок для восстановления.

Я не заставила просить дважды. Шашлык был отличный. Сочный, с дымком, с луком и зернами граната. Я уплетала его, чувствуя, как возвращаются силы. Давид сидел и смотрел на меня. В его взгляде не было ничего странного — просто профессиональное наблюдение. Так смотрят на лабораторную мышь, которой дали экспериментальное лекарство и ждут результата.

— Ну что? — спросила я с набитым ртом. — Сердце не останавливается?

— Пульс семьдесят два, — сказал он, даже не глядя на приборы. — Отлично.

— Вы что, на слух определяете?

— Я слышу ваш клапан. Он тикает. Хороший ритм.

Я поперхнулась.

— Вы СЛЫШИТЕ мое сердце? С такого расстояния?

— У меня хороший слух. И ваш клапан... он специфический. Механические протезы издают звук. Тик-так.

— О господи, — я отложила шампур. — То есть вы всегда будете слышать, как бьется мое сердце?

— Только если буду рядом и если будет тихо.

— Это самая странная вещь, которую мне говорил мужчина.

— Вам говорили и более странные, — он чуть приподнял бровь. — Вы работаете в суде.

Я не нашлась что ответить. Потому что да, говорили. Один подсудимый как-то сказал мне: «Девушка, у вас такие глаза — я бы ради них еще раз ограбил банк». Романтика за решеткой.

— Ладно, — я доела шашлык и вытерла руки салфеткой. — Ужин был отличный. А теперь — разговор. Вы обещали.

— Обещал.

— Рассказывайте. Что вы задумали? Как вы собираетесь решать проблему с вашими братьями?

Давид помолчал. Потом встал.

— Одевайтесь.

— Что?

— Одевайтесь. Вернее, накиньте халат. Я хочу вам кое-что показать.

— Что? Куда? Я после операции! Мне нельзя далеко ходить!

— Это недалеко. И это полезно для реабилитации. Легкая прогулка.

— Воронов, вы сумасшедший?

— Возможно. Одевайтесь.

Через пятнадцать минут мы шли по больничному коридору. Вернее, шла я. Давид не шел, а плыл — так двигаются большие хищники, экономя энергию для броска. На меня он накинул мой старый розовый халат поверх больничной рубашки. Выглядела я, наверное, как зефирка, которую забыли в духовке, — бледная, помятая, но еще сладкая.

Мы миновали пост медсестер. Нина Петровна подняла голову от бумаг, увидела нас, улыбнулась и... ничего не сказала. Как будто это нормально — когда хирург ведет пациентку на ночную прогулку.

— Она знает? — шепнула я.

— Нина Петровна знает всё, — так же тихо ответил Давид. — Она здесь тридцать лет. От нее не скроется даже мышь.

Мы свернули в неприметную дверь с табличкой «Служебный вход». За ней оказалась лестница. Вниз.

— Мы идем в подвал? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается тревога. — Воронов, если вы маньяк, предупреждаю: я буду кричать. И у меня есть свисток. Ну, был. В детстве. Сейчас нет. Но я буду кричать ОЧЕНЬ громко.