Скальпель и бита

Надежда Чародейская

Скальпель и бита

Глава 1. Сердце в руках

Или «Как я познакомилась с человеком, чья семья хочет меня убить»

За семь секунд до того, как моё сердце остановилось, я думала о том, что операционная похожа на дорогой ресторан.

Белые стены, идеальная чистота, люди в масках, яркий свет. Не хватает только меню и официанта, который спросит: «Вам сердце в собственном соку или с гарниром из шунтов?»

— Ася Романовна, не надо дергаться, — сказал анестезиолог, склоняясь надо мной. Пожилой, лысый, с глазами доброй таксы. — Сейчас уснете.

— А если не проснусь? — спросила я. — Вы хоть анекдот расскажите. Чтобы я с улыбкой.

— Вы и так с улыбкой, — заметил он. — Вас веселит собственная смерть?

— Меня веселит всё. Это мой главный недостаток.

Он хмыкнул и ввел что-то в катетер. Я проводила взглядом прозрачную жидкость, которая поползла по трубке к моей вене, и подумала: интересно, успею ли я увидеть хирурга?

Про хирурга мне рассказывала медсестра, которую я успела задолбать вопросами.

— Воронов Давид Георгиевич, — говорила она с придыханием, как говорят о рок-звездах. — Лучший кардиохирург страны. Знаете, сколько ему предлагали уехать в Германию?

— Не знаю. Миллион?

— Десять миллионов евро. Он отказался. Сказал: «Мне тут нравится климат».

— Климат? В Москве? Да он сумасшедший.

— Говорят, у него руки золотые, — продолжала медсестра мечтательно. — А плечи...

— Что — плечи?

— Увидите.

И вот сейчас я умирала от любопытства. В прямом смысле. Порок сердца — это такая штука, которая с детства висит над тобой дамокловым мечом. Ты привыкаешь жить с мыслью, что твой мотор может заглохнуть в любой момент. Привыкаешь к одышке, к синим губам после пробежки за автобусом, к тому, что нельзя волноваться. А я еще и работаю судебным стенографистом. Знаете, что это такое? Сидишь в суде, записываешь каждое слово, а вокруг — убийства, кражи, мошенничества. И ты должна сохранять каменное лицо, когда подсудимый рассказывает, как расчленял труп. У меня лучшая в мире практика по дзену.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в наркоз, — как в операционную входит ОН.

Вернее, я увидела сначала плечи. Медсестра не соврала. Эти плечи не помещались в дверной проем. А потом я увидела лицо — тяжелое, мрачное, с такой челюстью, которой можно колоть орехи. Серые глаза, короткий ежик темных волос, легкая небритость. И татуировка на предплечье, выглядывающая из-под закатанного рукава хирургического костюма.

— Это что, шкаф? — пробормотала я языком, который уже не слушался. — Шкаф пришел...

— Это ваш хирург, — сказала медсестра, появляясь откуда-то слева. — Давид Георгиевич.

— А... — я хотела сказать что-то остроумное, но наркоз уже тащил меня в черную яму. — Передайте шкафу... чтобы не уронил моё сердце... оно хрупкое...

И я отключилась.

Давид Георгиевич Воронов стоял над операционным столом и смотрел на грудную клетку пациентки.

Хрупкая. Очень хрупкая. Рыжие волосы спрятаны под шапочку, лицо бледное, в веснушках. Татуировка на ключице — какая-то надпись, он не успел разглядеть.

Завьялова Ася Романовна, 27 лет. Врожденный порок митрального клапана. Осложнение после перенесенной в детстве ревматической лихорадки. Клапан практически не работает, сердце увеличено, есть риск отека легких.

Он просмотрел историю болезни трижды. Случай сложный, но не безнадежный. Обычно такие пациенты не доживают до тридцати, но этой повезло — порок был не самым агрессивным. И все же без операции ей оставалось от силы полгода.

— Начинаем? — спросил анестезиолог.

— Начинаем.

Давид взял скальпель. Руки в перчатках были абсолютно спокойны. Двадцать лет тренировок — сначала в боксе, потом в операционной. Он мог держать скальпель десять часов подряд, и ни один мускул не дрогнет.

Не навреди, — вспомнил он слова, выбитые на его предплечье.

Разрез.

Операция длилась восемь часов.

Восемь часов Давид Воронов держал в руках чужое сердце. Буквально. Он вскрыл грудную клетку, подключил аппарат искусственного кровообращения, остановил сердце и начал работать. Иссек поврежденный клапан. Установил механический протез. Проверил, как работают створки. Всё идеально.

— Шов, — сказал он.

Медсестра подала иглу. Давид зашивал так, что шрам будет почти незаметен. Ювелирная работа.

— Давление?

— Сто десять на семьдесят, — ответил анестезиолог. — Стабильно.

— Запускаем.

Сердце дернулось. Раз, другой. И забилось. Ровно, сильно, как часы. Давид всегда испытывал в этот момент то, что не мог описать словами. Это было похоже на чудо. Научно обоснованное чудо. Ты берешь мертвый орган, чинишь его — и он снова живет.

— Красиво, — тихо сказал ассистент. — Давид Георгиевич, это одна из лучших ваших работ.

— Обычная работа, — ответил Воронов, отходя от стола. — Переводите в реанимацию. Я зайду через час.

Он снял перчатки, бросил их в утилизатор и вышел из операционной, чувствуя, как гудит спина. Восемь часов на ногах. Даже для него это было много.

В коридоре он снял маску и вдохнул обычный больничный воздух — смесь хлорки, лекарств и чьего-то страха. Пахло привычно. Он работал в этой больнице уже десять лет и знал каждый угол.

— Давид Георгиевич!

Он обернулся. К нему спешила старшая медсестра, Нина Петровна, женщина лет пятидесяти с лицом школьной завуча.

— Там это... к вам посетители.

Давид нахмурился. Он не ждал посетителей. Он вообще никого не ждал. Его личная жизнь была такой же стерильной, как операционная — ни жен, ни любовниц, ни друзей. Только работа, качалка в подвале морга да коллекция винила с записями советского джаза.

— Кто?

— Двое мужчин, — Нина Петровна замялась. — Они не представились. Но у них лица... как бы сказать...

— Бандитские, — закончил за нее Давид. — Я понял.

Он знал, кто это.

Братья.

Костя и Сева сидели в ординаторской, как два медведя в посудной лавке. Костя, старший, — квадратный, лысый, с золотой печаткой на мизинце. Сева, младший, — чуть постройнее, но с таким же тяжелым взглядом. Оба в кожаных куртках, хотя на улице был май.

— Здорово, братан, — Костя поднялся, расплываясь в улыбке. — Слышь, ты че трубку не берешь?

— Я был на операции.

— Да знаем, знаем. Ты у нас теперь профессор. Доктор Хаус, блин.

Давид не сел. Он стоял в дверях, сложив руки на груди. В хирургическом костюме он выглядел еще массивнее обычного. Рядом с братьями, которые не тренировались уже лет десять и набрали по двадцать лишних кило, он смотрелся как породистый доберман рядом с дворнягами.

— Чего надо?

— Прямо так, без «здравствуйте»? — хмыкнул Сева. — Мы, между прочим, соскучились.

— Я спрашиваю: чего надо?

Костя перестал улыбаться.

— Батя хочет тебя видеть.

— Нет.

— Давид...

— Я сказал: нет. У меня нет отца. У меня нет братьев. У меня есть пациенты и операции. Всё.

Костя подошел ближе. Он был ниже Давида на полголовы, но смотрел с вызовом — привычка, оставшаяся с детства.

— Ты че, реально думаешь, что можно вот так просто взять и от семьи отказаться? Мы Вороновы. Это навсегда.

— Я Воронов только по паспорту. Иди, Костя. У меня обход через пятнадцать минут.

Сева тоже встал.

— Слышь, братан, а че за девка у тебя на столе была? Завьялова? Фамилия знакомая, а?

Давид почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось.

— Это конфиденциальная информация.

— Да ладно, мы ж не чужие, — Костя осклабился. — Мы просто спросили. Знакомая фамилия, и всё тут. Мы ж не из праздного любопытства.

— Вон.

— Что?

— Я сказал: вон. Оба.

Давид не повысил голос. Он сказал это так, как говорят «скальпель» — спокойно, но с такой интонацией, что хочется немедленно подчиниться. Братья переглянулись.

— Ладно, — Костя поднял руки. — Мы уйдем. Но ты подумай над нашим предложением. Батя не вечен. И он хочет видеть сына.

— У него два сына. Вы.

— Ты был его любимчиком, Давид. Ты всегда был его любимчиком.

Братья ушли. В коридоре еще долго пахло дешевым одеколоном и угрозой.

Давид стоял, глядя на закрытую дверь, и думал. Фамилия Завьялова действительно была знакомой. Где он ее слышал? Не в больнице. Где-то давно. В той, прошлой жизни, которую он вычеркнул.

Он подошел к компьютеру, открыл базу данных пациентов и вбил фамилию.

Завьялова Ася Романовна. Отец: Завьялов Роман Викторович. Умер. Дата смерти — 20 мая 2021 года. Причина: острая сердечная недостаточность.

Давид замер.

Роман Викторович Завьялов.

Бухгалтер.

Бухгалтер его отца. Тот самый, который вел всю черную кассу. Тот самый, который исчез пять лет назад вместе с компроматом на всю семью. И умер от сердечного приступа. Интересно.

И вот теперь его дочь лежит в реанимации, а его братья уже пронюхали об этом.

Черт.

Давид резко встал и быстрым шагом направился в реанимацию.

В реанимации было тихо.

Пикали приборы. Шипел аппарат ИВЛ. Пахло лекарствами и стерильностью. Ася Завьялова лежала на кровати, бледная как полотно, опутанная проводами и трубками. Рыжие волосы разметались по подушке. Даже в таком состоянии она выглядела... живой. На левой ключице, там, где не было бинтов, виднелась татуировка. Теперь он разглядел надпись: «Всё будет хорошо. Но не сразу».

Давид усмехнулся. Подходящий девиз для человека с пороком сердца.

Он проверил показатели. Давление, пульс, сатурация — всё в норме. Сердце билось ровно. Операция прошла отлично. Через пару дней она очнется, через неделю сможет ходить, через месяц — жить нормальной жизнью.

Если, конечно, его братья не доберутся до нее раньше.

— Вы, барышня, даже не представляете, в какую историю попали, — тихо сказал он, глядя на спящее лицо. — И я, кажется, тоже.

Он взял стул, поставил его у двери и сел.

Никто не войдет в эту палату, пока он здесь.

Никто.

Продолжение следует...

Глава 2. Разговоры под капельницей

Или «Как я узнала, что мой хирург — сын мафиози, а моя жизнь стоит ровно столько, сколько стоит папка с компроматом»

Сознание возвращалось рывками. Как старое радио, которое ловит волну через помехи.

Сначала — звуки. Пиканье приборов. Шипение кислорода. Чьи-то шаги в коридоре.

Потом — ощущения. Тело было чужим. Ватным. В груди что-то непривычно и ровно стучало. Сердце. Моё новое, починенное сердце. Механический клапан тихо щелкал внутри, как метроном.

Я жива, — подумала я. — Надо же. Анекдот не понадобился.

Я попыталась открыть глаза, и веки поднялись с третьей попытки. Потолок был белым. Сбоку — окно, за которым серело московское утро. Палата одноместная, чистая, с цветочными обоями. Не реанимация — уже что-то приличное. На тумбочке стоял стакан с водой и одинокий цветок в пластиковой колбе. То ли хризантема, то ли намек на «соболезную».

— Очнулась.

Голос был низкий, с легкой хрипотцой. Я повернула голову — и чуть не подавилась воздухом.

У стены, на стуле, который под ним жалобно скрипел, сидел ОН. Мой хирург. Тот самый шкаф из операционной. Только теперь без маски и шапочки. Короткие темные волосы взъерошены, будто он всю ночь не спал. На мощной шее — тонкая цепочка с каким-то кулоном. Руки сложены на груди, и даже в расслабленной позе бицепсы прорисовывались под тканью медицинской рубашки так, что хотелось спросить, не распечатал ли он рукава ножницами.

— Вы... — прохрипела я. Голос не слушался. — Вы что, всю ночь здесь сидели?

— Не всю, — ответил он. — Только последние шесть часов.

— Зачем?

— Охранял.

— Кого?

— Вас.

Я моргнула. Потом еще раз. Галлюцинации после наркоза — это нормально, говорила мне медсестра. Но этот галлюцинация выглядел слишком уж... материально. И пахло от него не галлюцинаторно — больничным мылом, кофе и едва уловимым мужским парфюмом. Что-то древесное.

— От кого охраняли? — спросила я, решив пока подыграть своему бреду. — От злых санитаров, которые хотят украсть мою почку?

— От злых людей, которые хотят украсть нечто другое, — он подался вперед, и стул под ним снова скрипнул, умоляя о пощаде. — Как вы себя чувствуете, Ася Романовна?

— Как будто меня переехал грузовик. Потом сдал назад. И еще раз переехал. Но сердце стучит. Это уже плюс.

— Сердце стучит отлично. Клапан работает как часы. Я проверял трижды.

— Трижды? Вы что, перфекционист?

— Хирург, — поправил он. — Это одно и то же.

Я попыталась сесть, но тело отказалось сотрудничать. Боль в груди была не острой, а тупой, далекой — спасибо обезболивающим. Но ребра ныли так, будто по ним прошлась футбольная команда в бутсах.

— Лежите, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Вам нельзя двигаться минимум до завтра.

— А вы всегда раздаете приказы таким тоном?

— Всегда. Я врач. Я привык, чтобы меня слушались.

— А если не слушаются?

— Тогда я делаю вот так, — он чуть приподнял бровь. — Обычно этого достаточно.

Я посмотрела на эту бровь, на эту челюсть, на эти плечи шириной с Невский проспект — и признала: да, достаточно. Этого мужчину природа создавала явно не для переговоров, а для того, чтобы пугать одним видом.

— Ладно, — сдалась я. — Я послушная. Но только потому, что мне лень спорить. Временно. Так от кого вы меня охраняли?

Давид помолчал. Потом встал — и стул с облегчением выдохнул, освободившись от его веса. Хирург подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Вы знаете, кем был ваш отец?

Вопрос ударил под дых. Хотя куда уж дальше — у меня там и так всё разрезано.

— Мой отец умер пять лет назад, — сказала я осторожно. — Он был бухгалтером. Вёл частную практику. Консультировал каких-то бизнесменов.

— Он консультировал не «каких-то» бизнесменов. Он работал на Георгия Воронова.

Фамилия резанула слух.

— Воронов? Как вы?

— Это мой отец.

В палате повисла тишина. Только клапан в груди щелкал: тик-так, тик-так. Как счетчик Гейгера перед ядерным взрывом.

— Погодите, — я всё-таки села, игнорируя боль. — Вы хотите сказать, что ваш отец — криминальный авторитет? А вы его сын? И вы — кардиохирург?

— Именно.

— Ничего себе поворот, — я откинулась на подушку. — Семейный ужин у вас, наверное, проходит весело. «Сынок, передай соль. И заодно — явки, пароли и номера офшорных счетов».

Давид не улыбнулся. Он вообще, кажется, не умел улыбаться. Но в его глазах что-то мелькнуло.

— Я не общаюсь с семьей. Я ушел из дома в восемнадцать лет. С тех пор мы не виделись.

— А отца, значит, не волнует, что его сын режет людей? Ну, в легальном смысле?

— Я не оправдал его ожиданий. Он хотел, чтобы я продолжил «дело». Я хотел быть врачом. Мы не сошлись во мнениях.

Я попыталась переварить эту информацию. Получалось плохо. Голова гудела, грудь болела, а тут еще это. Мой хирург — сын мафиози. Мой отец работал на этого мафиози. И умер от сердечного приступа.

Стоп.

— Мой отец умер от сердечного приступа, — сказала я медленно. — Это точно? Вы не знаете подробностей?

Давид повернулся ко мне. Лицо его было каменным.

— Я знаю только то, что ваш отец вел «черную бухгалтерию» моего отца. Пять лет назад он исчез. А через три дня его нашли мертвым. Официальная причина — острая сердечная недостаточность.

— Но вы в это не верите.

— Я — врач. Я верю в факты. Факт первый: у вашего отца не было проблем с сердцем. Факт второй: он исчез вместе с очень важными документами. Факт третий: эти документы так и не нашли.

Я молчала. В голове крутились обрывки воспоминаний. Папа. Его лицо перед тем днем, когда он ушел. Он был нервным. Сказал: «Ася, если что-то случится — не ищи правды. Просто живи». Я тогда списала на его обычную паранойю. А теперь...

— И что в этих документах? — спросила я.

— Компромат. На моего отца, на его партнеров, на конкурентов. Там всё: счета, схемы, откаты, заказы. Если эта папка попадет в нужные руки — клан Вороновых перестанет существовать.

— А если в ненужные?

— Тогда тот, кто ее найдет, сможет шантажировать всех. Включая очень опасных людей.

Я прикрыла глаза.

— И ваши братья думают, что папка у меня?

— Они не просто думают. Они уверены. Поэтому приходили сюда вчера. Я их выгнал, но они вернутся. Вопрос времени.

— Охренеть, — сказала я с чувством. — Просто охренеть. Я вчера легла на операцию с надеждой, что если умру — то хотя бы без долгов. А проснулась должницей мафии.

— Вы не должница. Вы — заложница ситуации.

— Это одно и то же, когда у тебя нет папки.

Давид резко подошел к кровати. Навис надо мной, как башня.

— У вас нет папки?

— Нет! Я вообще не знала, чем занимался отец. Он никогда не рассказывал. А мама... мама унесла всё в могилу.

— Вы уверены?

— Давид Георгиевич, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если бы у меня был компромат на мафию, я бы не работала судебным стенографистом за сорок тысяч в месяц. Я бы давно купила домик у моря и забыла про порок сердца, как про страшный сон.

Он смотрел на меня долго. Оценивающе. Как смотрят на рентгеновский снимок — ищут трещину, перелом, ложь.

— Я вам верю, — сказал он наконец. — Но мои братья — нет.

— И что делать?

— Пока вы в больнице — вы под моей защитой. Здесь моя территория. Законы устанавливаю я. Они не посмеют сунуться.

— А когда меня выпишут?

— Придумаем что-нибудь, — он выпрямился. — А сейчас — лежите. Вам нужно восстанавливаться.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его:

— Давид Георгиевич!

— Да?

— Почему вы мне помогаете? Я вам никто. Просто пациентка. Одна из тысяч. Зачем вы сидели здесь всю ночь?

Он задержался в дверях. Спина его была прямой, как штанга, которую он наверняка тягал по утрам.

— Потому что я давал клятву Гиппократа, — ответил он. — И потому что мой отец, возможно, убил вашего. Я в долгу.

И вышел.

А я осталась лежать, глядя в белый потолок и слушая, как в груди тикает новое сердце.

Всё будет хорошо, — напомнила я себе. — Но не сразу.

Вечером ко мне зашла Нина Петровна — та самая медсестра с лицом школьного завуча. Принесла ужин: жидкий суп, пюре и компот. Больничная классика.

— Как вы себя чувствуете, Ася Романовна?

— Как будто меня переехал грузовик, но водитель оказался симпатичным.

Нина Петровна поперхнулась смехом.

— Ой, вы у нас с юмором. Это хорошо. Значит, на поправку идете.

— Нина Петровна, — я понизила голос. — А что вы знаете про Давида Георгиевича?

Она оглянулась на дверь.

— А что вы хотите знать?

— Всё. Он странный. Сидел здесь всю ночь. Говорит загадками. И у него плечи как у шкафа. Это вообще нормально для хирурга?

Нина Петровна присела на край кровати и доверительно зашептала:

— Давид Георгиевич — лучший хирург, которого я видела за тридцать лет работы. И самый необычный. Он живет на работе. У него нет жены, нет подруги, нет даже кота. Только тренировки в подвале.

— В каком подвале?

— В подвале морга. Он там качается. Говорит, это мотивирует.

— Тренироваться рядом с трупами? Это не мотивация, это сценарий для фильма ужасов.

— Ну, он вообще с причудами. Но руки золотые. И сердце, знаете ли, тоже. Он за своих пациентов — горой.

— Даже за тех, кого видит впервые?

— За всех.

Я задумалась. Мужчина, который порвал с мафиозной семьей ради медицины. Который спит на стуле в палате незнакомой пациентки. Который качается в подвале морга, потому что «это мотивирует». Да уж. Такого персонажа я бы в своем будущем романе не придумала — издатель сказал бы, что слишком неправдоподобно.

— А что за татуировка у него на предплечье? — спросила я. — Я видела, когда он рукав закатал.

— «Primum non nocere», — произнесла Нина Петровна с гордостью. — Это по-латыни. «Не навреди». Главный принцип врача.

— Красиво.

— Он ее в восемнадцать лет набил. Когда из дома ушел. Сказал: это теперь его закон. И ни разу не нарушил.

Нина Петровна ушла, а я осталась думать.

Значит, «не навреди». Интересно, относится ли это к пациенткам, чьи отцы были убиты твоим отцом? Или тут можно сделать исключение?

Ночью мне не спалось.

То ли из-за боли, то ли из-за мыслей, которые крутились в голове, как пластинка с заевшей дорожкой. Папа. Мафия. Компромат. И он — Давид Воронов, человек-шкаф с латинской татуировкой и глазами цвета грозового неба.

Я смотрела в потолок и пыталась вспомнить. Папин кабинет. Ящики стола. Он что-то прятал? Какие-то бумаги? Ключи?

Пустота. Я была слишком маленькой и слишком далекой от его дел. Родители оберегали меня — сначала от правды о моем сердце, потом, видимо, от правды о его работе.

Вдруг в коридоре послышались шаги. Тяжелые. Не такие, как у медсестер.

Я замерла.

Шаги остановились у моей двери. Ручка дернулась. Раз. Другой. Дверь была заперта — Нина Петровна закрыла ее перед уходом.

— Занято, — прошептала я, натягивая одеяло до подбородка.

За дверью послышался приглушенный мат. Потом шаги удалились.

Сердце колотилось как бешеное. Новый клапан работал на отлично — я чувствовала каждый удар.

А потом я услышала другой звук. Спокойные, уверенные шаги. Они приблизились к двери, остановились. И через минуту я услышала звук, от которого по спине побежали мурашки облегчения.

Скрип стула.

Он снова сидел там. Снаружи. На страже.

И под этот скрип я наконец уснула.

Глава 3. Визит вежливости

Или «Как я узнала, что в больнице можно устроить перестрелку, не повредив ни одного медицинского прибора»

Прошло три дня.

Три дня относительного покоя, если можно назвать покоем состояние, когда ты лежишь в больничной палате, твой хирург по ночам спит на стуле за дверью, а его братья-бандиты ждут момента, чтобы задать тебе пару вопросов. Желательно — с пристрастием.

За эти три дня я научилась сидеть, потом стоять, потом делать три шага до туалета и обратно. Великое достижение. Олимпийские чемпионы рыдают от зависти.

Давид заходил трижды в день. Утром — проверить показатели. Днем — принести еду получше, чем больничная жижа (откуда-то у него брались контейнеры с домашней куриной грудкой и овощами на пару). Вечером — просто посидеть. Иногда мы разговаривали, иногда молчали. Я успела узнать, что он слушает советский джаз, ненавидит соцсети и считает, что лучший отдых — это становая тяга. Он узнал, что я пишу детективные рассказы в стол, обожаю черный юмор и боюсь тараканов до обморока.

— Тараканов? — переспросил он, когда я в этом призналась. — Вы готовы шутить о собственной смерти, но боитесь насекомых?

— Тараканы — это не насекомые. Это демоны в хитиновой броне. И они переживут ядерную войну. Это страшнее любой мафии.

Он хмыкнул. Это был первый звук, отдаленно похожий на смех, который я от него услышала. Я засчитала это как личную победу.

Но сегодня всё пошло не по плану.

Это случилось в четыре часа дня. Я как раз пыталась самостоятельно дойти до окна — Нина Петровна сказала, что мне нужно разрабатывать ноги. Три метра туда, три обратно. Маршрут «палата — окно» стал моим личным Эверестом.

Я стояла у подоконника, смотрела на серую Москву и думала о том, что где-то там, за пределами этой стерильной коробки, люди ходят в кино, едят пиццу и не знают, что их сердце — это просто насос. Счастливые.