Последний сеанс

Ирина закрыла глаза.

Ирина нашла сообщение в архиве телефона, который сменила два года назад. Она перенесла старые записи вместе с фотографиями, не сортируя их. Голос матери был тише, чем она помнила, и в конце каждой фразы оставался короткий вдох — знакомая привычка, которую Ирина раньше принимала за раздражение.

Она поставила сообщение на паузу и заметила, что держит телефон обеими руками. Так она делала в поезде, когда читала последние медицинские сообщения Вали и каждый раз закрывала экран до того, как дочитывала строку. Словно если не увидеть слова целиком, они ещё не станут окончательными.

Ирина вернулась к записи. Между вопросом о фильме и тем местом, где она когда-то остановила воспроизведение, слышался слабый шум телевизора. На фоне мать что-то переставляла на кухне. Жизнь шла рядом с вопросом, не останавливаясь ради ответа.

Она не помнила этого разговора. Не помнила и того, чтобы мать звонила после. Только помнила собственный ответ в сообщении: «Не начинай опять про Лёшу».

В комнате стало холоднее. Она посмотрела на батарею, но та была тёплой. В темноте телевизор отражал лампу и силуэт человека, стоявшего за Ириной.

Она резко обернулась.

Комната была пуста.

На экране темнела только её собственная фигура, поднявшаяся с дивана.

Ирина выключила лампу. До утра она не включала ни телевизор, ни камеру. Когда за окном посерело, она собрала кассету и положила её в сумку.

На наклейке, которую ночью она считала пустой, теперь проступала ещё одна строка. Почерк матери, выцветший до почти невидимых чернил:

«Не показывать Ире, пока не вернётся».

Ирина закрыла сумку.

Она не знала, что именно мать не хотела показывать. Но впервые поняла: возвращения ждали не только от неё.

Глава 4. Черновой монтаж

В восемь утра позвонил продюсер.

Ирина ответила не сразу. Телефон лежал на столе рядом с видеокассетой, а на экране высветилось имя Димы. Она знала, что он будет звонить, ещё до того, как услышала первый гудок.

— Ты где? — спросил он.

— В Воронежской области.

— Я знаю, где. Я спрашиваю, когда вернёшься.

— Не знаю.

— У тебя через неделю сдача монтажа.

— Я помню.

— Тогда включи ноутбук и продолжай работать.

Ирина посмотрела на экран ноутбука. На нём всё ещё был открыт незавершённый фильм: пустая комната, женщина в профиль, длинная пауза перед ответом.

— Я не могу сейчас.

— Ты можешь. Ты просто не хочешь.

— Возможно.

— Ира, у нас нет бюджета на ещё один перенос. Если ты бросаешь проект, скажи прямо.

Она не бросала проект. Не бросала, когда режиссёр уехал на три месяца. Не бросала, когда героиня фильма отказалась от интервью. Не бросала, когда в финале обнаружилось, что весь материал говорит не о том, о чём они думали.

— Я вернусь, — сказала она.

— Когда?

— Скоро.

Дима выдохнул в трубку.

— Ты всегда говоришь «скоро», когда не хочешь говорить «нет».

— Ты сам сказал, что я могу бросить проект.

— Я сказал это, чтобы ты перестала делать вид, будто тебя можно заставить.

Ирина промолчала.

— Слушай, — продолжил Дима мягче. — Ты не обязана всё решать сегодня. Но пришли мне хотя бы черновой монтаж. Я посмотрю, что можно спасти без тебя.

— Там нечего спасать.

— Значит, пришли мне нечего.

Он отключился.

Ирина положила телефон рядом с кассетой. На экране всё ещё застыла женщина из фильма — лицо размытое, взгляд направлен мимо объектива. Ирина нажала пробел. Кадр двинулся, женщина открыла рот и произнесла фразу, которую Ирина слышала десятки раз:

«Я не помню».

Она остановила видео.

Фильм назывался «Ниже уровня воды». Они снимали людей из деревни, которую затопило после строительства водохранилища. Старые дома ушли под воду, а жители разъехались по разным городам. В кадре женщина по имени Галина рассказывала, что сама уехала добровольно. Но в черновом интервью она говорила другое: что её вывезли ночью, не дав забрать вещи.

Ирина смонтировала две версии рядом. В одной Галина улыбалась и говорила, что всё было к лучшему. В другой — долго молчала, прежде чем назвать улицу, на которой выросла.

Режиссёр хотел оставить улыбку. «Зрителю нужен выход», — сказал он. Ирина оставила паузу. Теперь проект лежал незавершённым, потому что никто из них не соглашался, какую правду фильм имеет право сохранить.

Монтажёрская работа приучила её верить в последовательность. Если соединить два кадра, зритель предполагал причинность. Если оставить паузу, он слышал сомнение. Если вырезать вдох, человек казался увереннее. Ирина знала, насколько легко можно заставить правду выглядеть ложью — или ложь, правдой.

Она снова открыла проект и поставила рядом два фрагмента с Галиной. В одном женщина улыбалась после слов «всё было к лучшему», в другом — смотрела в сторону двери. Ирина передвинула курсор между ними и поняла, что любое решение станет заявлением о том, какой из двух голосов она считает настоящим.

Она не удаляла ни один вариант. Создала папку «не вошло» и перенесла туда оба фрагмента целиком, вместе с паузами до и после. Это не решало спор с режиссёром, но хотя бы не делало вид, будто спор окончен.

В собственном расследовании она пока поступала наоборот: вырезала из рассказов всё, что мешало соединить их в последовательную историю. Слова Громова, Вали, Елены — каждый фрагмент мог стать частью монтажа, если не задавать вопрос, что осталось за границами кадра.

Она закрыла ноутбук.

В детстве отец иногда показывал ей монтажные склейки. Он ставил фильм на паузу и говорил: «Смотри, здесь человек ещё не решил, что скажет. А здесь уже решил, что ему поверят».

Ирина думала, что он говорит о кино.

В почте нашлось письмо от матери, отправленное за семь месяцев до смерти. Тема: «Позвони, когда будет время». Оно состояло из двух строк:

«Я нашла старую кассету с папиными съёмками. Не знаю, стоит ли тебе её показывать. Ты тогда была слишком маленькая».

Ирина не ответила. Через две недели мать написала снова: «Неважно. Просто хотела услышать твой голос».

Потом больше не писала.

Ирина закрыла почту и встала. В коридоре на тумбочке стояла маленькая стеклянная птица с отколотым клювом. Она взяла её, перевернула. На дне мать когда-то написала фломастером: «Ире. 1998».

Ирина поставила птицу обратно.

В дверь постучали.

Она не ждала гостей. Взяла ключи и вышла на площадку. За дверью никого не было. Только на полу лежал сложенный вдвое листок.

На нём было написано: «Кадр нельзя вырезать, если он всё ещё происходит».

Ирина перечитала фразу. Почерк был незнакомый. Она подняла голову к лестнице, но площадка оставалась пустой.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Димы: «Не режь из страха. Возвращайся, когда сможешь смотреть на материал».

Ирина посмотрела на лестницу ещё раз.

Потом убрала записку в карман, вернулась в квартиру за пальто и ключами и решила сначала позвонить Савелию.

Глава 5. Савелий

Утром Ирина проснулась от того, что в квартире звонил телефон.

Не её телефон. Старый домашний аппарат стоял на тумбочке у кровати — белый, с пожелтевшими кнопками и спиральным шнуром, который мать много лет назад заменила на длинный, чтобы можно было разговаривать из кухни.

Ирина села. За окном серело раннее утро. На экране её мобильного было 6:12.

Домашний телефон продолжал звонить.

Она сняла трубку.

— Да?

На другом конце линии кто-то дышал.

— Алло?

Тихий щелчок. Затем мужской голос:

— Ирина?

Она узнала его не сразу. Голос был хриплый, будто человек долго молчал.

— Савелий?

— Вы нашли записку?

Ирина посмотрела на коробку с билетами, стоявшую на столе. Она оставила её там на ночь. Крышка была закрыта. Билет с местом девять лежал сверху, под запиской матери.

— Откуда вы знаете?

— Ваша мать говорила, что оставит.

— Что именно?

— Плёнку.

— Она сказала, что вы знаете, где она.

— Знаю.

— Тогда скажите.

Савелий помолчал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы не знаете, о чём спрашиваете.

— Я спрашиваю, где плёнка.

— А я говорю — вы не знаете, что это такое.

Ирина встала, нашла на полу свитер и натянула его поверх футболки. Ночью она слышала стук в трубах, но утром квартира снова казалась обычной: холодная чашка, закрытые занавески, тихое жужжание холодильника.

— Это старый фильм? — спросила она.

— Не совсем.

— Хроника?

— Там есть хроника.

— Что ещё?

— То, что не должно было попасть на плёнку.

— Вы говорите, как человек, который хочет, чтобы его продолжали расспрашивать.

— А вы спрашиваете так, будто любой ответ можно разрезать на короткие фрагменты и собрать в удобный.

Ирина замолчала.

— Где вы? — спросил Савелий.

— Дома.

— Не у себя. У матери.

— Да.

— Не оставляйте дверь открытой.

— Я её закрыла.

— Хорошо.

Он повесил трубку.

Ирина постояла с телефоном в руке. На стене напротив кровати висел маленький календарь с прошлого года. Мать перечёркивала дни чёрной ручкой, но последние две недели остались пустыми. Ирина не знала, когда именно мать перестала отмечать даты. В больнице? До больницы? Она никогда не спрашивала.

Ирина оделась, убрала записку и билет в карман и вышла.

Савелия она нашла в служебном коридоре кинотеатра. Тот стоял на лестнице, ведущей к аппаратной, и менял лампочку. Стремянка покачивалась под ним.

— Вы всегда так звоните людям в шесть утра? — спросила Ирина.

— Только когда они собираются сделать что-нибудь глупое.

— Например?

Он вкрутил лампочку, спустился и проверил выключатель. Коридор осветился жёлтым светом. На стене проступили тёмные полосы от старых протечек.

— Например, открыть дверь, которую давно не открывали.

— Я ещё ничего не сделала.

— Вы нашли билет.

Ирина вынула его из кармана.

— Откуда вы знаете?

— Ваша мать перед смертью приходила ко мне.

— Когда?

— За месяц до того, как попала в больницу.

— И вы ничего не сказали?

— Она просила не говорить.

— А теперь?

— Теперь вас здесь нет, когда вы не здесь. Вы приехали, сунули нос в коробку и уже полезли бы в аппаратную, если бы я не позвонил.

— Я не собиралась лезть в аппаратную.

— Хорошо.

— Мама оставила записку. Она велела посмотреть плёнку.

— Значит, вы не передумали.

— Я даже не начинала.

Савелий спустился со стремянки и отнёс её к стене.

— В пятницу, — сказал он.

— Сегодня четверг.

— Я умею считать.

— Кто придёт?

— Кто захочет.

— А фильм?

— Городская хроника.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

— Вы же знаете, где плёнка.

Он перестал складывать стремянку.

— Вы хотите провести показ ради людей или ради себя?

— Какое это имеет значение?

— Большое.

Ирина посмотрела на ряды кресел. Даже при дневном свете зал казался слишком глубоким. На стенах темнели следы старой влаги. Внизу сцены лежала длинная полоска ленты, кем-то заброшенная или забытая. Она блеснула в свете лампы.

— Я хочу знать, что случилось с отцом, — сказала Ирина.

— Вы знаете.

— Нет.

— Вы были там.

— Я была ребёнком.

— Не настолько маленьким, чтобы ничего не помнить.

— Я помню пожар. Я помню, как говорила с полицией. Я не помню, что сказал отец.

— Тогда, может, не надо искать память в чужой плёнке.

— Вы говорите так, будто уже видели её.

Савелий не ответил.

Ирина подошла к краю сцены. Внизу, за занавесом, обнаружилась дверь в маленькую подсобку. Она потянула за ручку — дверь не поддалась.

— Что там?

— Реквизит.

— Для чего кинотеатру реквизит?

— Иногда здесь устраивали детские утренники.

— Вы её заперли.

— Да.

— Почему?

— Потому что она запирается.

— Это не ответ.

— В этом здании слишком много дверей, Ирина. Не надо открывать каждую только потому, что она есть.

Она отошла от двери.

— Есть что-то, что мне нужно знать? — спросила она.

Савелий собрал ключи.

— Да.

— И?

— Не заходите в аппаратную.

— Почему?

— Там ничего нет.

— Тогда почему не заходить?

Он посмотрел на неё без раздражения и без вызова. Только устало.

— Потому что иногда этого достаточно.

Ирина сжала билет. Бумага хрустнула.

— Я не ищу оправдания, — сказала она.

— Все так говорят.

— А чего вы боитесь?

— Что вы найдёте не то, что ищете.

— Или что я найду именно то?

Савелий не ответил. Он поднял с пола полоску плёнки и поднёс к свету. На крошечных кадрах мелькнул фасад кинотеатра, потом чьё-то лицо, слишком маленькое, чтобы разобрать.

— Это было в зале? — спросила Ирина.

— Не знаю.

— Вы всё время не знаете.

— Потому что не всё можно знать наверняка.

Он убрал ленту в карман.

Ирина заметила, что Савелий вытер пальцы о кардиган, прежде чем убрать плёнку. На указательном пальце осталась тонкая чёрная полоска. Он тёр её большим пальцем, пока кожа не покраснела.

— Вы давно здесь? — спросила она.

— С шестидесятого года.

— Всю жизнь?

— Нет. Несколько лет работал в областном театре. Потом вернулся.

— Почему?

— Здесь был мой дом.

— Или здесь кто-то остался?

Савелий поднял на неё глаза, но не ответил. Ирина поняла, что вопрос попал ближе, чем он хотел. Ей вдруг стало жаль его — не настолько, чтобы отказаться от правды, но достаточно, чтобы не давить дальше.

Он достал из кармана платок и вытер руки. На ткани осталась чёрная полоска, похожая на тонкий след копоти. Савелий сложил платок так, чтобы пятно оказалось внутри.

Из кармана пальто Ирины донёсся сигнал телефона. Сообщение от агента: «Сделку желательно закрыть до конца недели. Покупатель ждать не будет».

— Вы собираетесь проводить показ? — спросил Савелий.

Ирина убрала телефон.

— Если это поможет продать здание.

— А если нет?

— Тогда я всё равно его проведу.

Савелий кивнул, будто именно этого и ожидал.

На выходе Ирина остановилась у двери аппаратной. Замок был старый, но цепь выглядела новой. На металле осталась свежая царапина, словно её недавно снимали.

— Вы говорили, что там ничего нет, — сказала она.

— Так и есть.

— Тогда почему вы запираете пустую комнату?

— Привычка.

— У вас много привычек, связанных с закрытыми дверями.

— А у вас — с тем, чтобы их открывать.

Савелий запер за ней дверь. Через мутное стекло Ирина видела, как он ещё несколько секунд стоит в фойе, не двигаясь.

Она пошла к дому матери. Билет с местом девять лежал в кармане пальто и цеплялся за подкладку. Ирина не стала доставать его, чтобы проверить, не изменилась ли надпись.

На этот раз она решила не искать следующий знак. Ей хватило того, что Савелий признал: плёнка существует.

Глава 6. Два участка

Кладбище находилось за старой больницей, за кольцом автобусного маршрута. Ирина дошла пешком, потому что не хотела снова садиться в машину и слушать двигатель. Ветер гнал по дорожке сухие листья, хотя ещё недавно шёл дождь. У ворот висело объявление о санитарной обрезке деревьев.

Она купила у сторожа тонкую свечу и спросила, где похоронена Лидия Воронцова.

— Новые могилы — направо, — сказал он. — Там увидите.

Он не спросил, кто она. В небольших городах люди иногда знают, кто ты, но считают невежливым показывать это.

Могила матери была свежей. Земля просела у края, венки накренились, ленты промокли. На табличке значились имя и даты. Ирина не стала читать их вслух.

Она принесла цветы, но оставила их в машине. Теперь это казалось неправильным: покупать матери хризантемы после того, как не приехала на похороны. Она стояла перед могилой и думала, что никакой жест не может исправить простое отсутствие.

— Я опоздала, — сказала она.

Ветер шевельнул ленты на венке. Больше ничего не произошло.

Она посмотрела на свежую землю и попыталась представить похороны. Тётя Валя, наверное, стояла у края ямы и держала зонт. Савелий мог прийти, но остаться в стороне. Мила — если пришла — могла бы заметить, что взрослые делают вид, будто знают, что говорить. Ирина не знала, кто из них держал мать за руку в последние дни. Не знала, что мать просила перед смертью. В больничных коридорах она отсутствовала так же, как отсутствовала здесь.

Рядом, через узкую дорожку, был участок отца. Каменная плита потемнела от сырости, на её краю рос мох. Ирина не узнала в фамилии собственный голос, когда прочитала её. Отец умер двадцать лет назад, но она всё ещё думала о нём в настоящем времени: «папа говорит», «папа знает». Будто смерть произошла с кем-то, кто когда-то был отцом, а не с тем, которого она помнила.

Она села на низкую скамью между двумя участками.

Когда хоронили отца, Ирина всё время смотрела на ботинки. На них налипла глина, и она боялась, что если поднимет глаза, то увидит, как мать плачет. Лёша тогда стоял рядом. Он не плакал и не отпускал её руку.

После похорон они пошли в кинотеатр. Не потому, что хотели смотреть фильм. Отец оставил там ключи, а мать сказала, что кто-то должен закрыть зал. Ирина сидела в пустом фойе, пока Лёша бегал между рядами. Он остановился у двери аппаратной и спросил, правда ли, что отец всё ещё там.

Мать ответила: «Нет».

Лёша сказал: «Ты уверена?»

Она помнила эту сцену, но не знала, была ли она настоящей. Может, она приснилась ей в первые месяцы после пожара. Может, мать действительно сказала это. Может, Ирина придумала вопрос Лёши, потому что сама хотела его задать.

Телефон завибрировал. Сообщение от агента: «Документы на объект нужно подписать до пятницы. Покупатель ждёт».

Ирина выключила экран.

К ней подошёл пожилой мужчина в зелёной куртке с секатором. Он работал у соседней могилы, аккуратно подрезая кусты.

— Вы дочь Лидии? — спросил он.

— Да.

— Видел вас девочкой. Вы с братом приходили к отцу.

Ирина поднялась.

— Как вас зовут?

— Михаил. Я тогда за кладбищем присматривал. Сейчас тоже, понемногу.

— Вы помните моего брата?

— Конечно. Он всегда шёл на шаг впереди. Твоя мать за ним едва поспевала.

— Вы видели его после пожара?

Михаил опустил секатор.

— Нет. После пожара я видел только вас. Вы с матерью приехали сюда через несколько дней. Стояли у могилы отца почти час. Лёши не было.

— Мама говорила, что он уехал?

— Нет. Она сказала, что он вернётся, когда сможет.

— Это её слова?

— Да.

— Вы верили?

— Он был на меня похож? — спросила Ирина. Спросила и сразу пожалела: она не знала, зачем ей это нужно — чтобы получить право скучать или чтобы убедиться, что отец не стал чужим даже после смерти.

Михаил прищурился, вспоминая.

— Не знаю. Лёша был похож на мать. А ты — на отца, когда молчала.

— Я часто молчала?

— Только когда сердилась. Отец твой тоже так делал. Сначала молчал, потом шёл чинить что-нибудь, что никто не просил чинить.

Ирина улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. Она вспомнила, как отец возвращался домой с запахом машинного масла на пальцах и спрашивал, не сломался ли у неё замок на школьном шкафчике. Он всегда находил работу для рук, когда не мог подобрать слова.

— А Лёша? — спросила она.

— Он говорил за двоих. До тех пор, пока не перестал.

Михаил снова взялся за секатор. Его ответ не был свидетельством о той ночи, но Ирина записала его в телефон — не как улику, а как воспоминание о двух мальчиках, которых кладбище знало раньше неё.

Михаил пожал плечами.

— Я верил, что она хотела в это верить.

Он вернулся к кустам.

Ирина посмотрела на две могилы, разделённые узкой дорожкой. Мать лежала рядом с отцом, как будто наконец исполнила то, о чём говорила много лет назад. Но даже теперь между ними оставалось расстояние: несколько шагов земли и столько всего, что никто не успел сказать.

Ирина достала цветы из машины и разделила их пополам. Одну часть положила у матери, другую — у отца.

— Я не знаю, что вы сделали, — сказала она. — Но я узнаю, что знаю. И не буду добавлять к этому то, чего не помню.

Она зажгла свечу. Пламя дрогнуло и выровнялось.

Когда Ирина уходила, Михаил окликнул её:

— Девочка.

Она обернулась.

— Если найдёшь брата, не говори ему, что мать ждала. Она не ждала. Она жила.

Ирина кивнула.

У ворот кладбища она достала билет с местом девять. Бумага оставалась сухой, хотя весь день моросил дождь. На обороте проступила тонкая буква, почти стёртая:

«М».

Ирина убрала билет в карман и пошла обратно к городу.

Глава 7. Покупатель

Агент прислал сообщение, что покупатель хочет осмотреть «Мир» до подписания предварительного договора. Ирина ответила, что будет в здании после трёх. Савелий прочитал сообщение на её телефоне, когда она показала ему расписание.

— Он уже был здесь, — сказал он.

— Значит, второй раз не помешает.

— Он смотрел стены. Не зал.

— А теперь посмотрит зал.

Глеб Аркадьевич приехал ровно в три. С ним была женщина с папкой чертежей и лазерной рулеткой. Она представилась архитектором, но Ирина забыла её имя через минуту. Глеб снял пальто и оглядел фойе.

— Я здесь был ребёнком, — сказал он. — На утреннике. Мать привела меня смотреть мультфильмы.

— И что вы помните? — спросила Ирина.

— Запах попкорна. И то, что потолок казался намного выше.

Савелий не поздоровался. Он стоял у кассы, держа связку ключей, и смотрел на архитектора.

— Мы можем сохранить фасад, — сказала женщина. — Основной зал, вероятно, придётся разобрать. Там проблемы с перекрытиями и вентиляцией.

— Я пока ничего не решил, — добавил Глеб.

— Но объявление о продаже уже висит, — сказала Ирина.

— Я не собираюсь делать из этого торговый центр. План — медицинский центр и несколько кабинетов для аренды. На первом этаже можно оставить небольшое общественное пространство.

— То есть кинотеатра не будет.

— В нынешнем виде — нет.

— А если здание можно восстановить?

Глеб посмотрел на архитектора. Та не стала отвечать за него.

— Тогда цифры будут другими, — сказал он. — И сроки. Я не благотворитель.

Он раскрыл папку архитектора и показал Ирине схему: вход оставался со стороны площади, часть фойе превращалась в приёмную, а зал делился на кабинеты. На бумаге здание выглядело аккуратным и почти неузнаваемым.

Глеб провёл пальцем по линии будущего коридора на схеме, не глядя на них. — У моей дочери в школе обнаружили проблему со зрением. Ничего опасного, но на обследование нас отправили на другой конец города. Мы потеряли почти весь день из-за дороги и очередей. Я тогда впервые подумал, что такие кабинеты нужны здесь. Я не рассказываю это, чтобы вы согласились. Просто объясняю, почему выбрал именно этот проект.

— У нас в районе нет нормальной диагностики, — сказал Глеб. — Люди едут через весь город на обследование. Я хочу открыть место, где можно будет сделать хотя бы базовые анализы и снимки.

— А кинотеатр?

— Его нельзя сохранить только потому, что когда-то здесь было хорошо.

— А медицинский центр можно открыть в другом здании.

— Можно. Если оно будет стоить столько же, находиться там же и не требовать капитального ремонта. Такого здания нет.

Он говорил без нажима. Ирина поняла, что уже успела назначить ему роль человека, которому нужно объяснить, почему память важнее денег. Но Глеб не спорил с памятью. Он просто пытался решить другую задачу.

— Я не просила вас им быть.

— Вы хотите продать и хотите, чтобы покупатель сохранил всё. Так не бывает.

Ирина знала, что он прав. Именно поэтому его слова раздражали.

Глеб прошёл в зал и остановился в проходе. Он не спустился к сцене и не сел. Смотрел на простыни, на тёмный экран, на обшарпанные стены.

— Я видел здесь фильм про космос, — сказал он. — Мне было лет семь. После сеанса я спросил мать, почему звёзды на экране не гаснут, когда включают свет.

— Что она ответила?

— Что кино заканчивается, когда зритель перестаёт смотреть.

— Вы верите, что это правда?

— Нет. Но мне нравилось думать, что у фильма есть свой конец, независимо от нас.

Он не выглядел человеком, который хотел уничтожить память. Скорее, человеком, который не хотел платить за то, что память не умеет сохранять сама.

— Если мы проведём показ, вы придёте? — спросила Ирина.

— Если он состоится.

— Вы хотите увидеть хронику?

— Я хочу понять, почему все так боятся, что это место закроют.

— Потому что оно было важно.