Последний сеанс

Надежда Чародейская

Последний сеанс

Глава 1. Возвращение

Кинотеатр «Мир» стоял на углу улицы Лесной и проспекта, которого не было ни в одном лесу.

В детстве Ирина считала это смешным. Потом привыкла. Теперь, вернувшись в город после двадцати лет отсутствия, она обнаружила, что смешного в названии ничего не осталось: улицу перекопали, деревья вдоль неё вырубили, а на месте старого сквера вырос торговый центр с фасадом цвета мокрого картона.

Автобус высадил её у площади и ушёл, не дожидаясь, пока она разберётся с чемоданом. Ирина осталась под навесом остановки, вдыхая сырой воздух. Дождь был мелкий, упрямый: не падал каплями, а висел в воздухе и оседал на волосах, рукавах, ресницах. За дорогой светилась аптека. На рекламном экране девушка в белом халате обещала средство от бессонницы.

Ирина поймала себя на том, что смотрит на экран дольше, чем нужно.

Она спала плохо с того дня, как позвонила тётя Валя.

«Мама умерла. Похороны во вторник».

Ни «приезжай», ни «тебе нужно». Валя не умела просить о помощи. Ирина не умела приезжать вовремя.

Валя прислала ещё одно сообщение следом: «Ключи у меня. Приезжай, когда сможешь». Ирина прочитала его трижды. В этих словах не было упрёка, но она всё равно услышала его — так, как слышала в голосе тёти каждую паузу после слова «мама».

Она открыла список пропущенных вызовов. За последние полгода от матери было четыре звонка. Ирина помнила каждый: один во время монтажа, два в поезде, ещё один поздно ночью. Она ни разу не перезвонила сразу. Потом звонила, когда уже было неудобно спрашивать, зачем мать звонила.

Чемодан стоял рядом, мокрый по бокам. В нём лежало чёрное платье для похорон и запасная рубашка. Всё необходимое для нескольких дней. Ирина вдруг поняла, что не хочет приходить к матери сразу после дороги — не потому, что боится дома, а потому, что не знает, как смотреть на пустое место за кухонным столом.

Она могла бы сесть на следующий автобус и поехать прямо к дому матери. Вместо этого подняла чемодан и пошла к кинотеатру.

«Мир» не изменился. Или изменился так, как меняются люди, которых давно не видел: сначала узнаёшь лицо, потом замечаешь, что оно стало чужим.

Над входом темнела вывеска. Несколько букв выпали, и теперь осталось:

М Р

Ирина остановилась у противоположного тротуара. Чемодан тянул руку вниз. В детстве она часто ждала здесь Лёшу после кружка: он приходил из школы раньше, чем она, и делал вид, будто случайно оказался у кинотеатра. Иногда у него в кармане находился лишний билет. Иногда — только обещание, что «в следующий раз точно достанем».

Она не помнила, сколько раз следующий раз так и не наступил.

У главного входа висело объявление о продаже: здание, земельный участок, коммуникации. Внизу прикреплён номер телефона агентства. Бумагу намочило, чернила расплылись, и цифры казались написанными дрожащей рукой.

Ирина сфотографировала объявление.

Не потому, что оно было важно. Просто так поступают люди, которым нужно чем-то занять руки.

Она перешла дорогу. Дверь поддалась не сразу. Ирина толкнула её плечом; чемодан застрял на пороге, и колёса коротко застучали по металлу. Внутри пахло пылью, старым деревом и сладковатым ароматом попкорна — слабым, почти выветрившимся, но всё ещё живым. Такой запах оставался в комнате, где когда-то часто готовили, даже спустя годы после того, как вынесли плиту.

В фойе горела одна лампа. Она висела над кассой и гудела, как усталая муха.

— Закрыто, — сказал мужской голос из темноты.

Ирина остановилась.

У стены стоял невысокий старик в сером кардигане. В одной руке он держал связку ключей, в другой — мокрую тряпку. У него были густые брови и маленькие внимательные глаза.

— Я по поводу похорон, — сказала Ирина.

Старик посмотрел на неё, потом на чемодан.

— Похороны были во вторник.

— Я знаю.

— Тогда вы опоздали.

— Я тоже знаю.

Он подождал, будто надеялся, что она добавит что-нибудь ещё. Ирина не добавила.

— Ты Иринина дочка, — сказал он наконец. Не вопросительно.

— Ирина.

— Я помню.

— А я вас нет.

— Савелий. Киномеханик.

Он произнёс это так, словно профессия всё ещё существовала и кто-то мог попросить его предъявить удостоверение.

— Мама говорила о вас.

— Надеюсь, хорошее.

— Она говорила, что вы не любите, когда трогают проектор.

Савелий глянул в сторону коридора, ведущего к аппаратной.

— Умная была женщина.

— Была.

Слова повисли между ними. Савелий первым отвёл взгляд.

— Агент приходил утром, — сказал он. — Смотрел стены, потолок, считал выходы. Как будто кинотеатр можно измерить рулеткой.

— Его продают.

— Я заметил.

— Мне нужно осмотреть здание.

— Вам или агенту?

— Мне.

Он подбросил ключи на ладони. Металл коротко звякнул.

— В зале холодно. Свет включается не весь. На сцену не выходите — доски сгнили.

— Я не собираюсь выходить на сцену.

— Все так говорят.

Савелий направился к боковой двери, не проверяя, идёт ли она следом. Ирина покатила чемодан за ним. Колёса громко стучали по плитке, и каждый удар отзывался где-то глубже в здании.

— Вы здесь работаете? — спросила она.

— Работаю — громкое слово. Приглядываю.

— За чем?

— Чтобы не украли то, что ещё не украли.

Они прошли мимо закрытого буфета. За стеклом лежал пластиковый поднос, на котором засохло пятно чего-то бурого. Ирина отвела глаза.

— Мама оставила мне ключи, — сказала она. — Я должна решить, что делать с кинотеатром.

— Решить можно быстро. Продать, получить деньги, уехать.

— Вы советуете?

— Нет. Я объясняю, как это обычно делают.

Савелий открыл дверь в зал.

Запах там был сильнее: ткань, пыль и ещё что-то — холодное и металлическое. Как в комнате, где давно не открывали окна.

Красные кресла уходили рядами вниз к экрану. Большая часть сидений была накрыта простынями. На белой поверхности виднелись тёмные пятна, словно зал заметало снегом, который не растаял.

Ирина спустилась на несколько ступенек. В детстве она знала, где скрипит каждая из них. Теперь скрипели все.

Она помнила кинотеатр заполненным до последнего кресла: шуршание фантиков, детский смех, чей-то кашель в темноте. Но ярче всего вспоминала не фильмы, а ощущение, что зал умеет хранить людей после того, как они выходят. Запах их пальто, тепло подлокотников, обронённые слова.

— Сколько ему? — спросила она.

— Кинотеатру?

— Вам.

— Семьдесят два.

— А кинотеатру?

— Ему больше.

— Вы всё ещё показываете фильмы?

— Нет.

— Когда был последний сеанс?

Савелий долго молчал.

— Официальный — три года назад.

— А неофициальный?

Старик посмотрел на неё.

На миг в зале стало очень тихо. Даже лампа в фойе перестала гудеть.

Потом Савелий сказал:

— Ваша мать приходила сюда по ночам.

Ирина повернулась к нему.

— Зачем?

— Сидела в последнем ряду.

— Одна?

— Обычно.

— На что смотрела?

— На экран.

— Он был включён?

Савелий отвёл взгляд к сцене.

— Нет.

Ирина ждала, что он улыбнётся, даст понять, что шутит. Но старик только вытер ладонь о кардиган, хотя на ней не было ни воды, ни пыли.

— Она ничего мне не говорила, — сказала Ирина.

— Люди не всегда говорят то, что должны.

— Это вы о ней или обо мне?

— Я старый, — ответил Савелий. — Мне уже всё равно, о ком.

Он поставил ключи на край ближайшего кресла.

— Агент хочет провести прощальный показ. Для местных. Один вечер, старые записи, фотографии города. Думает, так проще продать здание: чтобы все пришли, поплакали и разошлись.

— И вы согласились?

— Я ещё не решил.

— А я должна?

— Вы же владелица.

— Пока нет. Мама умерла, но документы ещё не оформлены.

Савелий посмотрел на её чемодан.

— Надолго приехали?

— На несколько дней.

— Так все говорят.

Ирина почувствовала раздражение, непропорциональное его словам.

— Вы часто разговариваете загадками?

— Только когда люди задают вопросы, на которые не хотят знать ответ.

Она поднялась по ступенькам. На полпути остановилась.

В последнем ряду, почти у стены, одно кресло было не накрыто простынёй. Красная ткань на спинке поблекла, подлокотник лоснился от прикосновений. Ирина не помнила этого кресла, но почему-то сразу поняла: мать сидела именно там.

— Есть что-то, что мне нужно знать? — спросила она.

Савелий собрал ключи.

— Да.

— И?

— Не заходите в аппаратную.

— Почему?

— Там ничего нет.

— Тогда почему не заходить?

Он посмотрел на неё без раздражения и без вызова. Только устало.

— Потому что иногда этого достаточно.

В кармане пальто завибрировал телефон. Ирина вытащила его. На экране было сообщение от агента: «Сделку желательно закрыть до конца недели. Покупатель ждать не будет».

Она ответила: «Поняла».

— Вы собираетесь проводить показ? — спросил Савелий.

Ирина убрала телефон.

— Если это поможет продать здание.

— А если нет?

— Тогда я всё равно его проведу.

Савелий кивнул, будто именно этого и ожидал.

Когда Ирина вышла на улицу, дождь уже закончился. На мокром асфальте отражалась неполная вывеска — две светящиеся буквы, одна из которых мигала.

Она прошла несколько шагов и услышала за спиной металлический щелчок.

Дверь кинотеатра закрылась.

В кармане пальто снова завибрировал телефон. На этот раз сообщение пришло с незнакомого номера.

«Не продавай “Мир”, пока не посмотришь плёнку отца».

Ирина остановилась.

Она набрала ответ, но не успела отправить: сообщение исчезло с экрана. Номер не определялся. В истории переписки его не было.

Только на чёрном стекле телефона отражалась вывеска.

М Р

И на одну короткую вспышку между буквами зажглась третья — которой уже много лет не существовало.

И

Она стояла, пока свет не погас. Потом впервые за этот день направилась к дому матери.

На перекрёстке ей пришлось остановиться у светофора. В лужице у бордюра лежал билет, размокший до состояния серой кашицы. На нём ещё можно было разобрать слово «Мир». Ирина хотела поднять его, но автобус проехал по луже, разбрызгал воду и смыл картон в решётку ливневого стока.

Она смотрела, как билет исчезает, и вдруг вспомнила, что однажды уже ждала здесь Лёшу под дождём. Тогда он не пришёл. Мать сказала: «Он ушёл домой». Ирина поверила ей, потому что в детстве верить взрослым было проще, чем задавать следующий вопрос.

Светофор переключился. Она перешла улицу.

Глава 2. Коробка с билетами

Квартира матери находилась в доме напротив кинотеатра. Ирина помнила этот дом жёлтым, но теперь он был серым, как будто город за годы отсутствия выцвел целиком.

Лифт не работал. На двери висело объявление о ремонте, датированное прошлым месяцем. Ирина поднялась на четвёртый этаж пешком, остановившись на площадке между третьим и четвёртым. Когда-то она бежала по этим лестницам, перепрыгивая через ступеньку. Теперь ждала, пока перестанет колоть под рёбрами.

Ключ заедал в замке. Она повернула его раз, другой, нажала плечом на дверь. Замок щёлкнул, и из квартиры потянуло лекарствами, остывшим чаем и пылью.

Ирина вошла, не снимая пальто.

В прихожей стояли мамины туфли. Одни — домашние, с вытертым пятном на носке. Другие — чёрные, на низком каблуке, те самые, в которых мать ходила на похороны. Ирина знала, что их здесь не должно быть. Тётя Валя говорила, что после кладбища забрала всё лишнее, чтобы не оставлять «маме вещи на память».

Но, видимо, не всё.

Ирина поставила чемодан у стены. На полке всё ещё лежала связка запасных ключей, резинка для волос и маленькая стеклянная птица, которую Ирина привезла из школьной экскурсии. У птицы был отколот клюв. Мать не выбросила её, хотя однажды сказала, что терпеть не может безделушки.

— Я приехала, — произнесла Ирина.

В квартире ничего не ответило.

На кухонном столе стояла кружка с засохшим чайным ободком. Рядом лежала связка квитанций, аккуратно прижатая солонкой. Мать всегда раскладывала бумаги по стопкам. Даже в больнице она просила Ирину разобрать счета за электричество, потому что «они не должны валяться как попало».

Ирина сняла пальто, повесила его на спинку стула и взяла верхнюю квитанцию. Дата — три месяца назад. Последний платёж за свет. Ниже — квитанция за воду.

Вода была оплачена за весь год.

Она положила бумагу обратно и включила чайник. Тот щёлкнул, но не загорелся. Ирина проверила вилку, нажала кнопку ещё раз. Ничего. На кухне было холодно, но радиаторы оставались тёплыми — отопление пока не отключили.

Она открыла кран. Вода пошла сразу, чистая и прозрачная. Ирина подставила ладони, умылась и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. За её спиной, в стекле, угадывался фасад кинотеатра.

Квартира состояла из двух комнат, кухни и узкого коридора, где даже в детстве приходилось протискиваться боком, если кто-то уже стоял у шкафа. Ирина прошла в комнату матери. На стене висели фотографии в простых деревянных рамках: Ирина в школьной форме, Ирина на выпускном, Ирина с матерью у входа в «Мир». На последней они обе улыбались. Матери было около пятидесяти, Ирине — одиннадцать. За их спинами кинотеатр выглядел новым, хотя уже тогда в углу вывески не горела одна буква.

Ирина сняла фотографию со стены. Под ней остался чистый прямоугольник обоев.

— Ты могла бы написать, — сказала она матери.

На обратной стороне фотографии карандашом было выведено: «Ирина. Лето 2001-го».

Ниже — ещё одна строчка, совсем мелкая:

«Не показывать ей вторую катушку».

Ирина перевернула фотографию. Слова исчезли, когда она снова посмотрела на них. Нет, не исчезли — она закрыла их пальцем. Но почерк был материнский, а смысл теперь упрямо держался в голове.

Она опустила снимок.

В комнате стоял шкаф с выдвижными ящиками. Ирина открывала их по очереди: бельё, полотенца, старые лекарства, нитки и пуговицы. В нижнем ящике обнаружилась жестяная коробка из-под печенья. На крышке были нарисованы красные ягоды. Коробка оказалась легче, чем выглядела.

Ирина поставила её на кровать, но не открыла сразу. Села рядом и прислушалась к дому. Где-то сверху двигали мебель. В подъезде хлопнула дверь. Вода в трубах коротко загудела и стихла.

Она сняла крышку.

Внутри лежали билеты.

Сотни маленьких прямоугольников, выцветших и ломких. «Мир». Места, ряды, даты. На некоторых билетов не было вовсе — только корешки, будто их когда-то разорвали руками. Ирина провела пальцами по верхнему билету. Картон затрещал.

В детстве мать иногда приносила домой билеты, которые не продали. Ирина любила перебирать их, придумывая, кто мог сидеть на каждом месте и почему не пришёл. Лёша говорил, что пустые билеты — это самые грустные истории: человек уже собирался, но в последний момент передумал.

Ирина разложила билеты на кровати по датам. Сначала — привычка архивиста: отделить целые от повреждённых, подписать стопки, не смешивать свидетельства. Она остановилась, когда увидела, что некоторые билеты пробиты дважды. В кассе так делали, если билет возвращали после ошибки, но на этих не было ни печати, ни отметки.

Она нашла три билета на один и тот же сеанс, одиннадцатого октября. Два — на места рядом, третий — на место девять в двенадцатом ряду. Все три были куплены одной серией, но один оказался выдан позднее остальных. Ирина вспомнила, как мать иногда приносила домой лишний билет и говорила: «Кто-то передумал». Тогда это звучало просто. Теперь она не знала, кто именно передумал — зритель или тот, кто ждал его.

Билеты пахли сухой бумагой и чем-то сладким, словно старой коробкой конфет. Ирина сложила их обратно не по датам, а как лежали. Ей не хотелось быть точной с вещами, которые она пока не понимала.

На дне коробки лежал конверт.

Её имя было написано на нём материнским почерком. Без фамилии, без обращения.

Ирина раскрыла конверт. Внутри оказалась записка на листке из блокнота:

«Не продавай кинотеатр, пока не посмотришь последнюю плёнку».

Ирина перечитала. Потом ещё раз.

Внизу мать приписала:

«Савелий знает, где она».

Ирина села на край кровати. Из кухни доносился тихий стук — будто капля падала в раковину. Она прислушалась. Стук повторился. Пауза. Потом снова.

Кап-кап.

Она встала, прошла на кухню и повернула кран. Тот был закрыт. Раковина сухая.

Стук продолжался.

Ирина открыла шкафчик под мойкой. Там стояло ведро, бутылка средства для посуды, старый фильтр. Ничего больше. Она выпрямилась и услышала телефонный звонок.

Номер был незнакомый.

— Алло?

На линии шумело. Не помехи — скорее далёкий гул большого пустого помещения.

— Ира? — спросил женский голос.

Ирина замерла. Голос был старый, но знакомый. Тётя Валя.

— Да.

— Ты уже в квартире?

— Да. Нашла мамины записи.

— Какие записи?

— Записку про плёнку. Мама велела не продавать кинотеатр, пока я её не посмотрю.

На другом конце стало тихо.

— Валя?

— Не трогай это.

— Что именно?

— Не ищи ничего в кинотеатре. Не проси Савелия.

— Ты знала про плёнку?

— Я сказала — не трогай.

— Мама оставила мне записку.

— Мама много чего оставляла.

— Например?

Валя шумно выдохнула.

— Например, долги. Обиды. Истории, которые лучше было не вытаскивать.

— Там есть что-то про папу?

— Ира, его нет уже двадцать лет.

— Это не ответ.

— А какой ответ тебе нужен? Что мы все сделали правильно? Нет. Не сделали. Но теперь поздно.

Ирина посмотрела на коробку с билетами, стоявшую на кровати в соседней комнате.

— Что произошло в ту ночь?

— Ты была там.

— Я была ребёнком.

— Ты всё равно была там.

— Я помню, что сказала полиции.

— Тогда держись за это.

— А если я помню неправильно?

— Память — не суд, Ира.

Валя отключилась.

Ирина ещё несколько секунд держала телефон у уха. Потом убрала его и вернулась к жестяной коробке. Она стала разбирать билеты, осторожно поднимая один за другим. Большинство было обычными: «Сказка о потерянном времени», «Человек-амфибия», «Летят журавли». Некоторые датировались годом пожара.

Под ними лежал билет без названия фильма. На нём были только дата и номер места.

14 октября. Ряд 12. Место 9.

В день пожара кинотеатр был закрыт.

Ирина перевернула билет. На обороте синей ручкой было написано:

«Не смотри одна».

Она услышала стук из кухни.

Кап.

Ирина вышла в коридор. Дверь в квартиру была закрыта. Окна тоже. В квартире было тихо, но стук повторился — теперь за стеной, со стороны кинотеатра.

Кап.

Она подошла к окну и раздвинула занавеску. Через мокрый двор виднелись боковая стена «Мира» и узкое окно аппаратной. Оно было чёрным.

В этой темноте на секунду вспыхнул слабый квадрат света.

Потом исчез.

Ирина отпустила занавеску.

Телефон снова загорелся. Новое сообщение, всё тот же неизвестный отправитель:

«В пятницу. Последний сеанс. Не опаздывай».

На этот раз Ирина не стала искать кнопку ответа. Она выключила экран, положила телефон на стол и ещё раз перечитала записку матери.

Ниже последней строки, едва заметно, проступало вдавленное перо — след от записи на листке, который лежал сверху:

«Если услышишь своё имя, не отвечай».

Ирина подняла голову к окну. За стеклом был только фасад «Мира» и мокрая ночь.

Она заперла входную дверь на оба оборота и положила билет с местом девять под записку, словно одна бумага могла удержать другую на месте.

Глава 3. Кадры, которых нет

Ирина не спала до трёх часов.

Она лежала на диване в комнате матери, не раздеваясь, и слушала дом. Холодильник гудел на кухне. В подъезде кто-то спускался по лестнице, придерживаясь за перила. Трубы один раз стукнули за стеной, потом замолчали.

Телефон она положила на стол экраном вниз. Сообщение «В пятницу. Последний сеанс. Не опаздывай» больше не появлялось, но именно поэтому Ирина всё время ждала, что оно появится снова.

Она поднялась, включила настольную лампу и достала коробку с билетами. Под ней, в нижнем ящике шкафа, обнаружилась ещё одна коробка — пластиковая, с треснувшей крышкой. Внутри лежали старые кассеты, несколько дисков и маленькая видеокамера, которую Ирина считала давно сломанной.

На боку камеры мать написала маркером: «Дом. Не стирать».

Ирина протёрла объектив рукавом. На кассете внутри было выведено: «Лето. До школы».

Она не помнила, чтобы мать снимала их в тот год.

В гостиной нашёлся старый переходник. Ирина подключила камеру к телевизору, который стоял на комоде. Экран мигнул, зашипел и показал серую рябь. Она нажала кнопку воспроизведения.

Сначала возникла кухня — та же, но светлая, с цветочными занавесками. Мать снимала неуверенно: кадр качался, камера то упиралась в стол, то ловила потолок. Потом в объектив попала Ирина, лет тринадцати, с мокрыми волосами и огромной футболкой. Она сидела на подоконнике и пыталась развязать узел на шнурке.

— Не снимай, — сказала девочка.

— Почему? — спросила мать за кадром.

— Я ужасно выгляжу.

— Ты выглядишь как ты.

— Это хуже.

Мать тихо рассмеялась.

Ирина остановила запись. На экране застыло её детское лицо — недовольное, усталое, ещё не научившееся притворяться, что всё в порядке.

Она включила дальше.

Камера переместилась во двор. Лёша стоял у качелей, держась за цепь одной рукой. На нём была та самая синяя куртка с белыми полосами. Он оглядывался через плечо, будто ждал кого-то.

— Ира! — позвал он.

Ирина на записи не отвечала. Она шла к нему из-за камеры, но мать продолжала снимать только Лёшу.

— Она придёт? — спросил он.

— Придёт, — ответила мать.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Ты всегда так говоришь.

На записи мать опустила камеру. Изображение ушло в землю, где лежали сухие листья и фантик от конфеты. Потом послышались шаги и тихий голос Лёши:

— Если она не придёт, я пойду один.

Мать сказала что-то, но запись зашипела. Ирина перемотала кассету назад, осторожно, на секунду, потом снова нажала воспроизведение. Фразы не стало яснее.

Она выключила камеру и некоторое время сидела в темноте, слушая, как крутится пустая кассета внутри механизма.

В памяти она не могла найти этот день. Она помнила качели, помнила футболку, помнила, что Лёша часто ждал её у кинотеатра, но не помнила, чтобы мать снимала их. Возможно, это был один из обычных летних дней, который позже потерял форму. Возможно, именно такие дни и сохранялись лучше всего — не потому, что были важными, а потому, что никто не готовился их запомнить.

Ирина включила камеру снова.

Следующий отрывок был снят уже в квартире. Мать снимала стол, на котором лежали школьные тетради и два билета в кино. Один билет был разорван пополам.

— Ты опять его порвал? — спросила мать.

— Он старый, — ответил Лёша.

— Ты не можешь просто взять новый?

— Тогда это будет другой билет.

Камера качнулась. Ирина за кадром рассмеялась.

— Он всё ещё считает, что билеты помнят, кто на них сидел, — сказала мать.

— Они помнят, — ответил Лёша.

Запись прервалась.

Ирина сняла кассету и проверила её маркировку. Больше ничего не было. Она не знала, почему мать сохранила этот фрагмент и почему подписала «Не стирать». Может, потому что забыла. Может, потому что не смогла выбросить.

Она выключила телевизор и достала из сумки ноутбук. На заставке горел незавершённый монтаж документального фильма, который Ирина бросила полгода назад. В папке было сотни файлов: интервью, шум улиц, пустые комнаты, чужие лица. Она умела превращать их в историю, придавать паузам смысл, вырезать сомнения и оставлять точные слова.

В титрах её имя стояло после имени режиссёра. Мать однажды спросила, что именно делает монтажёр. Ирина ответила: «Помогает фильму не врать». Мать тогда ничего не сказала. Позже Ирина поняла, что это не всегда правда.

На телефоне лежало старое голосовое сообщение от матери. Ирина не удаляла его, но никогда не слушала до конца. Она нажала воспроизведение.

«Ира, не обязательно приезжать. Просто перезвони. Мне нужно спросить…»

Запись обрывалась. Не из-за ошибки: Ирина остановила её сама, не дослушав много лет назад.

Она нажала снова.

«…ты помнишь, как папа учил вас ждать конца фильма? Лёша всегда уходил раньше титров. Ты оставалась. Я хотела спросить, почему».