Портрет, который стареет

— Макар, — сказал Вересов, — ты не калачи прячь. Ты мне скажи: где у нас на Сенной живёт всякая тёмная фотографическая душа? Ну, которая в подвалах сидит и по ночам печатает?

Макар почесал в затылке и ответил не сразу:

— Дык известно где, барин. На Лиговке. Или на Сенной, во дворах. Где подешевле, там и душа.

И они поехали — сперва на Лиговку, потом, покрутившись среди её мрачных, продутых дворов, на Сенную. Места эти Вересов знал не хуже, чем собственную тёмную комнату: именно здесь, в полуподвальных каморках за облупленными вывесками, и жило то ремесло, которое в газетах называли «дешёвой светописью», а промеж себя — просто «халтурой». Тут снимали для паспортов и для полиции, печатали «на память» солдатам и приезжим, ретушировали лица невестам и затирали морщины старухам, и всякий из здешних мастеров, даже самый последний, умел если не читать по негативу, то по крайней мере подправлять его так, чтобы заказчик остался доволен. А иной умел и больше. И Вересов, обходя эти дворы с Макаром, приглядывался не к вывескам, а к окнам: искал то, чего с улицы не видно, — тёмное оконце, занавешенное плотно, из-под которого по ночам сочится слабый красный свет. Такой свет, знал он, и есть верный признак человека, работающего не на дневную публику, а на ночных заказчиков.

И впрямь, подумал Вересов, глядя, как за окном на Гороховой догорает короткий зимний день, — подешевле. Всегда подешевле. Ремесло наше, как и всякое, имеет два этажа: наверху — ателье с бархатными креслами и матовым светом, где снимают купцов и банкиров, а внизу, в подвалах, — те, кто этими купцами и банкирами, по сути, и распоряжается, сам того не ведая: ретушёры, копиисты, печатники, вся та тёмная, терпеливая армия, без которой ни один парадный портрет не вышел бы таким, каким его видят на стене. И всякий, кто хочет что-нибудь сделать с лицом — состарить его, омолодить, а то и вовсе убрать с карточки, — рано или поздно спускается в эти подвалы. Ибо там, внизу, не спрашивают, зачем. Там спрашивают, сколько.

— Ну вот что, — сказал Вересов, запахивая шубу, — завтра, Макар, поедем на Лиговку. А нынче — к Багрову, негатив глядеть. И потом, — он усмехнулся, — потом, глядишь, и до Морской доберёмся. До самой, брат, верхней комнаты, где всё это и затевалось.

Глава третья. Ближний круг

Однако прежде чем ехать на Лиговку, Вересов решил поглядеть на тех, ради кого, быть может, всё это и затевалось. Ибо он давно выучил простую истину: чтобы понять, кому понадобилось старить купца на снимке, надобно сперва поглядеть на тех, кто купца пережил. А пережил его, судя по всему, целый дом — и каждому из этого дома от «старой» карточки был свой резон.

Предлог он придумал тотчас: заявиться к вдове как фотограф, которому покойный, дескать, заказал перед смертью карточки, да не успел получить, — а карточки готовы, вот и извольте. Предлог был шаткий, но тем и хорош: шаткий предлог, знал Вересов, в чужом доме заставляет людей говорить охотнее, ибо всякий, кому есть что прятать, непременно попытается предлог этот переврать.

— Дом Шустова, говорите, на Морской? — переспросил он у Багрова, уже стоя в шубе. — А что за дом? Купец, я понимаю, был не бедный?

— Не бедный, — подтвердил Багров. — Хлебная торговля да пароходная контора. Особняк свой, кариатиды по фасаду. Я у него, признаться, и снимал-то раз: к именинам, дома. Он меня, старика, на дом и выписывал, чтобы не тащился он сам, дескать, в ателье сниматься. — Багров усмехнулся. — Важный был человек, хоть и простого обхождения. И дом — под стать.

— Ну, вот и славно, — сказал Вересов, застёгиваясь. — Раз дом такой, стало быть, и вдову его посмотрим. Только вы, Пётр Никифорович, сделайте милость, пока помолчите о нашем с вами разговоре. Никому. Даже Ваньке вашему не сказывайте, что я негатив у вас глядел. Мне надобно, чтобы на Морской обо мне покуда ничего не знали.

— Это можно, — с готовностью согласился Багров. — А сами-то вы с чем туда явитесь? С пустыми руками?

— С пустыми не явлюсь, — усмехнулся Вересов. — Явлюсь с карточками. Дескать, покойный заказывал, да не успел получить. А карточки готовы — извольте. Предлог, конечно, шаткий, — прибавил он, — да тем и хорош: послушаю, кто и как его переврёт.

Дом Шустова стоял на Морской, тяжёлый, трёхэтажный, с кариатидами и с той солидной, чуть хмурой осанкой, какая бывает у особняков, знающих себе цену. Вересов поднялся по вычищенной лестнице, позвонил и, пока ждал, оглядел дверь: медная дощечка, новёхонькая, «Т. Г. Шустовъ», а под ней — ещё свежая, явно недавно привинченная, «Торговый домъ Шустовыхъ и К». Наследники, стало быть, уже хозяйничают, подумал он, и, усмехнувшись про себя, поправил шарф.

Отворила ему горничная — круглолицая, расторопная, в накрахмаленном переднике, — и, выслушав, куда-то исчезла, оставив его в прихожей, где пахло воском, свечами и ещё чем-то тонким, неуловимым, что Вересов определил бы как запах покойного достатка, который ещё не успел осесть. Пока он ждал, он успел разглядеть прихожую как следует — а прихожие, знал он, куда красноречивее гостиных. На вешалке, рядом с траурным платьем вдовы, висело несколько мужских шуб, и среди них одна — касторовая, на дорогом меху, с бобровым воротником — выделялась тем, что была явно моложе и щеголеватее прочих. Рядом, на подставке, стояла трость чёрного дерева с серебряным набалдашником, а на ней, небрежно наброшенные, — перчатки. И Вересов, глядя на эти перчатки, невольно вспомнил слова Багрова: «в перчатках, рука нежная, белая». Он не стал ничего трогать, только отметил про себя и шубу, и трость, и перчатки — и, усмехнувшись, подумал, что «поверенный от наследников», пожалуй, не так уж и далеко ушёл от наследников: вот он, судя по шубе, по трости, — тут же, в доме.

Ждать пришлось недолго.

Горничная провела его дальше, в большую залу, где было полутёмно от задёрнутых портьер и тихо, как в церкви перед службой. Вересов, человек, привыкший всякую комнату читать, как негатив, ещё с порога отметил про себя и эту полутьму, и портьеры, и то, что часы на камине, бронзовые, с амурами, стоят, и что в углу, на столике, под траурной кисеёй, лежит стопка визитных карточек — гости, стало быть, всё ещё ездят с соболезнованиями, хотя году скоро.

И ещё он отметил портрет.

Он висел над диваном, в золочёной раме, и из полутьмы, из-под этой тяжёлой, дорогой позолоты, на вошедшего глядел Шустов — тот самый, знакомый уже по карточкам, — но не молодой, а постаревший, с тенями под глазами и с сединой в висках. «Старая» карточка, но большая, парадная, во весь рост. Вересов скользнул по ней взглядом и тотчас отвёл глаза, чтобы не выдать себя раньше времени, но внутри у него всё подобралось, как подбирается перед съёмкой: вот он, подумал он, ещё один «стареющий» Шустов. И висит он здесь не для красоты. Он висит здесь как свидетель. Как алиби.

В залу, неслышно ступая по ковру, вошла женщина, и Вересов, обернувшись на шорох, на секунду забыл, зачем пришёл.

Полина Андреевна Шустова была из тех женщин, про которых говорят «молодая вдова», и в этом слове — «вдова» — было для неё как будто маловато. Лет тридцати, не больше, в чёрном платье, сидевшем на ней так, как сидит только то, что шито на заказ, она шла по гостиной неслышно, и лицо её — спокойное, бледное, с тёмными, чуть припухшими от недавнего плача глазами — было при этом настолько красиво, что Вересов, человек к женской красоте привычный, поймал себя на мысли: такое лицо на стекле вышло бы отменно, вот только глаза надо снимать не сегодня, а завтра, когда высохнут. Он вообще, при всей своей иронии, умел ценить красоту по-мужски, спокойно, как ценят хорошую погоду или добротно сделанную вещь, — и оттого взгляд его, когда он поклонился вдове, был не льстив и не маслен, а просто внимателен, как у мастера, прикидывающего, как ляжет свет. Полина Андреевна, привыкшая, видно, к иным взглядам, чуть подняла бровь и, помедлив, ответила ему тем же долгим, изучающим взглядом, каким глядят на человека, который пришёл в дом под чужим предлогом и, кажется, сам это понимает. И в этом её взгляде Вересов впервые увидел не вдову, не красавицу, а игрока — хладнокровного, вышколенного, умеющего ждать. Такого игрока, подумал он, обмануть труднее, чем запугать. И надобно будет играть с нею не на испуг, а на любопытство.