Том 1. Поступление и первая арена

Кто-то рядом нервно сглотнул, и этот звук прозвучал громче, чем нужно, потому что тишина в аудитории была натянута, как струна. Снизу ответили коротким гортанным рыком, и лавки едва заметно дрогнули, словно дерево помнило, сколько раз его трясли крики.

— Регламент арены устроен просто, — продолжил преподаватель, будто читая кулинарный рецепт, где вместо граммов и минут идут чужие жизни. — Вы получаете допуск по списку, вы входите по сигналу, вы не имеете права покидать сектор до окончания задания, и вы обязаны предъявить результат, если хотите вернуться наверх.

Он сделал короткую паузу, не для сочувствия, а для того, чтобы слова успели осесть. Илья почувствовал, как мозг сам цепляет эти пункты, раскладывает их по полкам, как спасательный круг, который нельзя отпускать, даже если он натирает руки до крови.

— Результат бывает разный, — сказал преподаватель тем же голосом, где не было ни злорадства, ни жалости. — Это может быть трофей, это может быть выживание до времени, это может быть выполнение маршрута, и это может быть доказательство, что вы не сломались раньше срока.

Тимур наклонился к Илье и прошептал так тихо, что шевелились только губы.

— Слушай внимательно и запоминай, потому что они любят менять детали, когда ты расслабляешься.

Илья не ответил словами, потому что чувствовал, как Уголёк под курткой сжался плотнее, и от его тихого потрескивания по коже бегали мурашки. Щенок явно слышал то же, что и они, и реагировал не как игрушка, а как зверь, который понимает, где заканчивается потолок и начинается пасть.

— Не путайте дисциплину с безопасностью, — добавил преподаватель, и от этой фразы стало холоднее, хотя из ямы тянуло жаром. — Дисциплина даёт вам возможность действовать, когда вы боитесь, а безопасность здесь существует только как статистика, которую вы не контролируете.

Илья поймал себя на том, что считает вдохи, как считал бы шаги до удара, и что внутренний голос повторяет пункты регламента, будто молитву, только вместо спасения здесь обещали шанс прожить ещё один день. Он сжал полы куртки, прикрывая Уголька от чужих глаз, и почувствовал, как тёплая тень дрожит и слушает вместе с ним, потому что в Академии даже воздух учит выживать, если ты не закрываешь уши.

Когда преподаватель закончил перечислять пункты регламента, тишина в зале не расслабилась, потому что страх здесь не уходит, он просто меняет позу. Илья заметил, что пальцы сами запомнили край лавки, а взгляд снова и снова скользит к решётке, будто там можно увидеть ответ, а не тьму. Под курткой Уголёк дрожал мелко, и его сухое потрескивание было похоже на сдерживаемый нервный смех, который он не умеет выпускать наружу.

Преподаватель достал из-за пояса небольшой предмет и поднял его так, чтобы видели все, не подходя ближе. В тусклом свете артефакт выглядел просто, почти грубо, но от него тянуло холодом, как от железа, пролежавшего в снегу. Это был зачёт, и Илья понял это раньше, чем услышал слово, потому что такие вещи не держат в руках без причины. Артефакт был тяжёлый даже на вид, с чёрным сердечником и тонкими прожилками по краям, похожими на застывшие трещины удачи.

— Это зачёт, — сказал преподаватель ровно, будто показывал образец ткани.

Он перевернул артефакт в пальцах, и по его поверхности пробежала едва заметная рябь, как по воде, только холодная, без жизни. Илья почувствовал, как клеймо под рубашкой ответило тёплым толчком, словно метка внутри него узнала родную печать и коротко порадовалась чужой власти.

— Зачёт означает допуск к следующему семестру, — продолжил преподаватель, не повышая голоса. — Допуск означает, что вы остаетесь в списках живых, и вы получаете право войти в следующий цикл.

В зале кто-то шумно втянул воздух, и этот звук прошёл волной, потому что все одновременно поняли смысл без перевода. Илья поймал себя на том, что тоже дышит осторожнее, словно воздух могут отобрать за лишнюю эмоцию, и при этом его мозг уже записывал формулировку как инструкцию для спасения: зачёт равен жизни, жизнь равна допуску, допуск равен чужой подписи.

— А если… если не сдал, — прозвучал тонкий голос с задней лавки, и слова в нём цеплялись друг за друга, как человек за край. — Пересдача бывает?

Шум поднялся сразу, нервный и злой, потому что это был вопрос, который никто не хотел произносить первым, но каждый держал во рту, как горькую кость. Кто-то прошептал ругательство, кто-то зашипел, призывая к тишине, кто-то коротко засмеялся и тут же подавил смех, будто укусил себя за язык. Илья почувствовал, как рядом Тимур напрягся, и его плечо стало каменным.

Преподаватель не сделал замечания, он дождался, пока шум сам выдохнется, и только тогда ответил так же спокойно, как прежде.

— Пересдача существует, — сказал он, и от этой фразы стало холоднее, чем от артефакта. — Однако пересдача не является милостью, потому что кафедра не обязана тратить на вас время, если вы ей не интересны.

Илья услышал, как несколько человек одновременно сглотнули, и это прозвучало почти одинаково, как общий рефлекс стада. Под курткой Уголёк тихо зарычал, едва слышно, и Илья сжал полы ткани крепче, одновременно успокаивая и пряча, потому что даже этот звук мог стать лишней отметкой в чужой памяти.

Преподаватель опустил зачёт на ладонь, словно взвешивал его.

— Не путайте зачёт с наградой, — добавил он, и его голос был без удовольствия, но от этого звучал честнее. — Зачёт является инструментом контроля, который позволяет Академии оставлять тех, кто оправдывает вложенные ресурсы.

Илья смотрел на холодный предмет и вдруг очень ясно понял, что этот зачёт похож на цепь, только позолоченную словами о дисциплине и чести. Его можно заработать, его можно потерять, и его могут отнять, если ты окажешься неудобным, а значит ты будешь держаться за него не как за медаль, а как за ошейник, который не душит только потому, что ты сам подставляешь шею правильно. Он заставил себя запомнить вид артефакта, формулировки и интонации, потому что спасательный круг здесь всегда сделан из металла, и держаться за него больно, но иначе тебя унесёт вниз, туда, где рыки не требуют ответов на вопросы.

Холодный зачёт исчез в ладони преподавателя так же буднично, как появился, и зал выдохнул не облегчённо, а устало, потому что новый страх просто занял место старого. Илья ощущал, как в голове уже выстроились связки слов, где жизнь называлась допуском, а смерть называлась пересдачей, и эта подмена казалась самой опасной частью лекции, потому что она делала ужас привычным. Под курткой Уголёк дрожал мелкой сухой дрожью, будто его маленькое тело пыталось стать дымом и просочиться сквозь щели реальности, но Илья удерживал его ладонью у рёбер, делая вид, что просто мёрзнет в каменном зале.

Дверь у бокового прохода открылась, и в аудиторию вошёл мастер Краст, не торопясь, как человек, который не просит места, потому что место и так его. Он не улыбался и не угрожал, но зал стал тише мгновенно, будто кто-то перекрыл звук, и даже рыки снизу показались глуше, потому что внимание всех собрало его присутствие. Краст остановился у решётки, взглянул вниз, словно проверяя глубину, а затем перевёл глаза на лавки, и Илья поймал этот взгляд кожей, как холодный металл на шее.

— Вы слушаете слова и думаете, что это теория, — произнёс Краст спокойно, и в его голосе не было гладкости ректора, потому что он говорил не для праздника, а для выживания. — Теория заканчивается там, где начинается печать.

Он сделал жест рукой, и один новичок в первом ряду вздрогнул так, будто его дернули за внутреннюю нитку. Парень поднял рукав, словно подчиняясь приказу, который не успел осознать, и на его предплечье проступило клеймо "корм", тёмное, горячее с теми же буквами, что жгли Илью под рубашкой. Илья заметил, как у новичка побелели пальцы, потому что тот пытался удержать руку, но удержать не смог, и от этого стало особенно страшно.

Краст подошёл ближе, не касаясь кожи, и его пальцы зависли в воздухе, словно он держал невидимую печать между ними.

— Печати управляют телом, а значит управляют выборами, — сказал он ровно, и слова прозвучали как констатация факта. — Это не магия ради красоты, это движения мышц и боли, потому что дисциплина дешевле, чем охрана, а страх дешевле, чем убеждение.

Он сделал второй, почти ленивый жест, и новичок рухнул на колени так резко, будто у него парализовало ноги. Колени ударили о дерево с глухим стуком, парень схватился за предплечье, лицо перекосилось от боли, а в глазах вспыхнула паника, потому что тело предало его быстрее, чем мозг успел придумать оправдание. В зале кто-то шумно втянул воздух, кто-то зажал рот, чтобы не выдать звук, и Илья почувствовал, как у него самого сводит челюсть от желания сказать хоть что-то, что остановит это унижение.

— Запомните, — продолжил Краст, не повышая голоса, и его спокойствие резало сильнее рыков снизу. — Когда вас ставят на колени печатью, вы начинаете думать, что вы сами выбрали встать на колени, потому что иначе мозг ломается от ощущения бессилия.

Тимур рядом напрягся так, что его плечо стало твёрдым, как доска, и шепнул почти беззвучно, не глядя на Краста.

— Смотри и не дергайся, потому что печать любит подавлять тех кто ей противостоит.

Илья не ответил, потому что ощущал в груди горячее пульсирующее клеймо, и теперь это тепло казалось не ожогом, а поводком, за который можно дернуть, если знать как это сделать. Он смотрел на новичка на коленях и видел не только боль, но и механизм, потому что Краст показывал не зверя, а рычаг, и от этого демонстрация была хуже любого кровавого урока.

— Ваша свобода здесь измеряется допусками и печатями, — сказал Краст, и его взгляд на секунду задержался на средних рядах, будто он отмечал тех, кто пытается спрятать страх лицом. — Если вы хотите жить, вы учитесь понимать, как вас держат, иначе вы всю жизнь будете благодарить цепь за то, что она не рвёт кожу слишком глубоко.

Илья стиснул зубы так сильно, что заболели скулы, и ладонь сама нашла под курткой тёплую дымную шероховатость Уголька, потому что ему нужно было напомнить себе, что в этом мире ещё бывает что-то своё. Щенок дрожал и слушал вместе с ним, и его тихое потрескивание стало ровнее, как будто он тоже запоминал, что печати делают с телом, чтобы потом не дать сделать это с хозяином.

Илья не произнёс вслух ни обещания, ни угрозы, потому что слова в Академии часто превращаются в метки, зато внутри него встала ясная мысль, холодная и упрямая, как клинок в ладони: если печать может ставить на колени, значит где-то есть способ заставить её молчать, и он узнает, как печать ломается, даже если для этого придётся сначала научиться стоять ровно под чужой рукой.

После занятия лавки зашевелились, как стая, которой разрешили дышать громче, и люди потянулись к выходу в плотной, осторожной массе. Илья шёл рядом с Тимуром, удерживая лицо спокойным, хотя внутри всё ещё звенели слова Краста о манипуляциях мышц, потому что теперь он чувствовал клеймо не как ожог, а как рычаг, который могут дёрнуть в любой момент. Под курткой Уголёк дрожал, а его сухое тепло расползалось по рёбрам, и Илья прикрывал его ладонью так, будто просто придерживает ткань от сквозняка.

В коридоре было тесно и шумно, но этот шум не давал облегчения, потому что каждый голос звучал приглушённо, словно люди боялись, что их страх услышит кто-то лишний. Илья уже собирался свернуть вслед за Тимуром к лестнице, когда перед ними возник Гордей Мальм, и расстояние между ними оказалось неприлично коротким, таким, которое не оставляют случайно. Он стоял с ленивой уверенностью, чуть боком, так что щит было бы удобно поднять одним движением, и улыбался той же тёплой улыбкой, в которой всегда пряталась пощёчина.

— Корвин, да, — произнёс Гордей, будто пробует фамилию на вкус, и его голос был мягким, как бархат, которым обматывают железо. — Скажи мне одну вещь, а то нос режет. Чем у тебя пахнет под курткой.

Илья почувствовал, как внутри всё собирается в узел, потому что запах костра был не фантазией, он был настоящим, и Гордей не спрашивал из любопытства. Он проверял, насколько легко можно ткнуть пальцем в чужое тайное.

Тимур тут сделал шаг встав полубоком, чуть ближе к Гордею, будто случайно перекрывая линию взгляда. Его улыбка стала шире и легче, как маска, которую он надевал специально для таких моментов.

— Пахнет тем, чем пахнет любой нормальный первачок после лекции, — сказал Тимур весело, хотя в глазах у него мелькнула тревога. — Потом, страхом и мечтами о вкусной похлёбке, которую нам, конечно, не дадут, потому что мы не в сказке.

Гордей не рассмеялся, и это было хуже, чем если бы он ударил. Он наклонил голову чуть-чуть, прислушиваясь, словно ловил не слова Тимура, а то, что просачивается между ними, и его улыбка стала тоньше.

— Ты всегда так красиво шутишь, Шпора, — произнёс он спокойно. — Только я не про ваш пот спрашиваю, я спрашиваю про запах, который не должен быть у новичка "корма".

Под курткой Уголёк дёрнулся, будто услышал угрозу, и изнутри вырвалось тихое шипение, сухое и злое, как уголь, на который плюнули. Илья ощутил, как щенок рвётся наружу, как дымная тень ищет щель, чтобы броситься, и ладонь Ильи мгновенно прижала ткань крепче, успокаивая и удерживая одновременно.

Тимур перестал улыбаться глазами, хотя рот ещё держал форму.

— Тебе показалось, Гордей, потому что у тебя нос на чужие проблемы настроен, — сказал он всё тем же лёгким тоном, но голос стал чуть ниже.

Гордей сделал полшага ближе, и теперь Илья видел на его щеке тонкий старый шрам и мелкие царапины на костяшках, как следы от привычки доказывать право.

— Мне редко кажется, — ответил Гордей, и его взгляд скользнул по куртке Ильи так, будто ткань была прозрачной. — Ты что-то прячешь, корм, и мне интересно, насколько ты умеешь держать своё.

Внутри Ильи поднялась злость, холодная и ясная, и вместе с ней пришло решение, которое он не успел обдумать. Он понял, что шаг назад станет для Гордея разрешением, а разрешение здесь превращают в привычку. Илья сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию ещё на жалкую ладонь, и остановился так, чтобы их тени почти слились, хотя сердце колотилось быстро и тяжело.

— Пахнет тем, чем я хочу, чтобы пахло, — произнёс Илья ровно, и слова вышли цельно, без дрожи, потому что он держал их зубами. — Если тебе интересно, можешь нюхать дальше, но руками лезть не советую.

Тимур замер, словно на секунду перестал дышать, потому что понял, как тонко сейчас проходит грань между дерзостью и самоубийством. Уголёк под курткой снова тихо зашипел, но теперь это шипение было похоже на поддержку, как если бы маленький зверь принял сторону хозяина.

Гордей смотрел на Илью несколько долгих секунд, и в его улыбке впервые мелькнуло не удовольствие, а внимательное удивление, будто он ожидал, что "корм" отступит, а "корм" вдруг показал зубы.

— Вот как, — сказал Гордей медленно, и слова прозвучали почти ласково. — Запомню.

Он отступил на полшага, не потому что уступил, а потому что отметил добычу, которая может дать вкуснее боль. Его улыбка вернулась, но теперь в ней было обещание, а не проверка.

— Живи пока, Корвин, — произнёс он тихо. — Мне нравится, когда кто-то делает вид, что может.

Гордей развернулся и пошёл прочь по коридору так, будто пол принадлежит ему по документам, а люди сами расходились перед ним. Илья стоял на месте, чувствуя, как под ладонью тёплый дым Уголька дрожит и затихает, а клеймо на груди пульсирует ровно, словно фиксирует событие в невидимом журнале. Тимур наконец выдохнул и наклонился к Илье так, чтобы их слова утонули в общем шуме.

— Ты сейчас сделал это круто и очень опасно, — прошептал он, и в голосе одновременно звучали уважение и злость. — Он теперь будет помнить тебя не как корм, а как цель, которая обещает удовольствие.

Тимур ещё шептал Илье про "круто и опасно", когда воздух рядом изменился, потому что чьё-то присутствие вошло в коридор без спешки и без просьбы, и шум студентов сам собой стал тише, будто люди на секунду вспомнили про правила походки. Илья почувствовал лёгкий холод по коже и поднял взгляд, уже понимая, кто это будет, потому что таких собирают не в толпе, а отдельно.

Серафина оказалась рядом так, словно стояла здесь заранее, хотя Илья точно не видел её секунду назад. Форма сидела на ней безупречно, рукава ровные, воротник застёгнут, ни капли пыли на ткани, и это выглядело почти оскорблением на фоне их потных рубашек и чужого страха. Она смотрела не на Илью, а на Гордея, который как раз собирался уйти, и в её взгляде не было ни просьбы, ни угрозы, только холодное напоминание о том, что мир держится на иерархии, даже когда он пропитан кровью.

— Мальм, — произнесла Серафина ровно, и фамилия прозвучала как отметка в ведомости. — Этот "корм" моя кафедра ещё не списывала.

Гордей остановился не сразу, но остановился, и это было заметно всем, потому что он привык, что люди расходятся перед ним сами. Он повернулся к ней с той же широкой улыбкой, которой обычно выбирал жертву, однако улыбка на секунду стала слишком натянутой, как ремень, который держит не по размеру.

— Вейрн, — ответил Гордей мягко, словно приветствовал на приёме, и голос у него был вежливым до липкости. — Я всего лишь поинтересовался запахом, потому что первокурсники нынче… удивляют.

Серафина не приблизилась и не отступила, она держала дистанцию так точно, будто между ними была невидимая линейка. Она наклонила голову на долю градуса, и в этом движении было больше презрения, чем в любой гримасе.

— Интересуйся тем, что тебе разрешено, — сказала она спокойно, и эта спокойность резала сильнее приказа. — Пока он в списке, он не твой.

Гордей улыбался, но в глазах у него вспыхнула злость, короткая и тёмная, потому что он услышал не просьбу, а команду, от которой нельзя отмахнуться без последствий. Илья заметил, как у Гордея чуть напряглась челюсть, как пальцы на ремне щита сжались сильнее, и понял, что он запоминает не только Илью, но и того, кто вмешался.

— Конечно, — произнёс Гордей медленно, делая вид, что уважает порядок, хотя уважение у него было таким же фальшивым, как улыбка. — Я уважаю списки, особенно когда они составлены красивыми руками.

Серафина не моргнула, будто комплимент не задел даже воздуха вокруг неё.

— Тогда иди, — сказала она ровно. — И не занимайся самодеятельностью там, где она выглядит как воровство.

Гордей задержал взгляд на Илье ещё на одну лишнюю секунду, и эта секунда стала обещанием продолжения, потому что он улыбался именно так, как улыбаются человеку, которого уже выбрали, но пока не трогают. Затем он отвернулся и пошёл по коридору, сохраняя походку хозяина, хотя злость у него на спине ощущалась почти физически.

Илья выдохнул только тогда, когда Гордей растворился в людском потоке, и выдох получился тихим, потому что даже облегчение здесь могло выглядеть слабостью. Под курткой Уголёк перестал шипеть и лишь дрожал, прижимаясь к рёбрам тёплой тенью, будто тоже понял, что сейчас их не будут рвать на месте. Тимур смотрел на Серафину осторожно, как на нож, которым можно и отрезать верёвку, и перерезать горло.

Серафина перевела взгляд на Илью, и в нём снова не было интереса, только расчёт, будто она оценивает инструмент после грубой проверки.

— Ты слишком рано начинаешь спорить со старшими, — сказала она без эмоций, и это прозвучало не как забота, а как сухой вывод. — Если выживешь, научишься выбирать момент лучше.

Илья почувствовал раздражение, потому что спасение в её исполнении выглядело не как помощь, а как отметка: "пока не трогать, ресурс может пригодиться". Он хотел ответить резкостью, но вспомнил, как Краст ставил человека на колени одним жестом, и заставил себя держать язык так же дисциплинированно, как держал лицо.

— Ты меня спасла не потому, что тебе жаль, — сказал Илья ровно, и каждое слово он выпустил осторожно, чтобы не дать ей повода улыбнуться. — Ты просто не хочешь, чтобы твой список трогали руками.

Серафина чуть скривила губы, почти незаметно, как человек, которому подсунули правду без обёртки.

— Жалость не даёт допусков, — ответила она спокойно. — А шанс дожить до завтра, иногда стоит того, чтобы тебя считали ресурсом.

От её слов стало ещё неприятнее, потому что они звучали честно. Илья почувствовал, как внутри злость перемешивается с холодным пониманием, что в Академии даже "спасли" означает "поставили на учёт", однако этот учёт действительно мог дать ему ещё один день, ещё одну лекцию, ещё один вдох пепельного воздуха. Он крепче прижал ладонь к куртке, чувствуя ровное тепло Уголька, и решил, что примет этот шанс без благодарности, потому что благодарность здесь легко превращается в долг.

Они ушли из коридорной давки так, будто просто растворились в потоке, но Илья чувствовал, что после вмешательства Серафины воздух вокруг стал плотнее, потому что теперь за ним тянулась нитка чужого внимания. Тимур вёл его к общежитию через боковые проходы, где лампы светили тусклее, а стены пахли мокрой штукатуркой и железом, и только когда дверь их комнаты закрылась за спиной тяжёлым щелчком, Тимур позволил себе выдохнуть громче, чем принято.

Тимур опёрся плечом о стену и посмотрел на Илью так, как смотрят на человека, который только что выжил в ситуации, где выживание обычно не предусмотрено.

— Теперь ты под прицелом, потому что в таких местах нельзя быть должником аристократки бесплатно, и даже если она сказала, что это не долг, Академия всё равно запишет это как связь, — произнёс он ровно, но в голосе шевелилась злость, направленная не на Илью, а на саму механику.

Илья провёл ладонью по куртке, чувствуя, как Уголёк теплом жмётся к рёбрам, и заставил себя говорить так же спокойно, потому что паника здесь всегда выглядит как приглашение.

— Долгов у меня и так хватает, просто часть пока без имени, и я не собираюсь делать вид, что мне подарили жизнь из доброты, — ответил он, удерживая взгляд Тимура и одновременно удерживая тёплую тень под тканью.

Тимур хмыкнул, и этот звук был не смешком, а признанием, что ответ ему понятен.

— Вот это правильная интонация, потому что если начнёшь благодарить, тебя тут же посадят на поводок, а потом скажут, что ты сам выбрал идти рядом, — сказал он тихо, после чего кивнул на дверь. — Пошли, пока не начались вечерние проверки, потому что тебе надо поесть и сходить в уборную, иначе завтра на тренировке тебя размажет не арена, а собственный организм.

Коридор к уборным пах старым мылом и влажной тряпкой, а ещё тем особым запахом, который появляется там, где слишком много людей живут слишком тесно, и Илья впервые заметил, как даже очереди здесь устроены по походке. Старшие заходили без оглядки, младшие отступали к стене, делая вид, что им не очень надо, и Илья проглотил раздражение, потому что понимал цену любой демонстрации. Уголёк под курткой успокоился от движения и начал тихо, деловито грызть ремешок на рукаве, оставляя на ткани тёмные пепельные следы, будто метил хозяина, и Илья поймал себя на странной мысли, что это движение одновременно смешное и трогательное, хотя вокруг не было ничего смешного.

В столовой их встретил шум, который не был разговором, потому что люди говорили коротко и по делу, а ложки стучали о миски как о железо, и даже еда выглядела, как показатель дисциплины. Тимур выменял две порции густой похлёбки на жетон, который достал неизвестно откуда, и Илья не стал спрашивать, потому что не хотел знать цену заранее, пока не научился платить правильно. Похлёбка была горячая, солёная и пахла крупой, и Илья ел медленно, заставляя себя не жадничать, потому что жадность здесь выдает голод сильнее, чем слова.

— Запомни ещё одну вещь, — сказал Тимур, когда они вернулись в комнату и шум коридора стал дальним, будто его прикрыли дверью вместе с чужими взглядами. — Случайных спасений тут не бывает, и если тебя спасли на виду у Гордея, то Гордей будет искать момент, чтобы вернуть себе удовольствие, а Серафина будет ждать, когда ты начнёшь оправдывать её вмешательство.

Илья сел на койку, стянул куртку так, чтобы Уголёк не вывалился, и провёл ладонью по тёплому дымному боку, чувствуя, как щенок перестал дрожать и теперь просто дышит рядом, как маленькое упрямое присутствие.

— Пусть ждут, потому что я не собираюсь играть по их красивым правилам, и если мне придётся платить за то, что я дожил до завтра, то я хотя бы выберу, чем именно платить, — произнёс Илья, после чего поймал взгляд Тимура и добавил без бравады: — Я не один, и мне от этого почему-то легче, хотя легче здесь вообще не должно быть.

Тимур молча кивнул, будто признал эту правду как рабочий инструмент, и лёг на свою койку, закинув руки за голову, но его глаза не закрывались сразу, потому что сон в Академии всегда настороженный. Илья лёг тоже, чувствуя под боком тёплое потрескивание Уголька и жар клейма под рубашкой, и впервые за весь день ощутил не спокойствие, а короткую бытовую тишину, в которой можно собрать мысли и не умереть от них.