Том 1 поступление и первая арена

Mythic Coder

Том 1 поступление и первая арена

ПРОЛОГ. Клеймо, которое дышит

Он внезапно очнулся протирая глаза пальцами в голове шум, а кругом было лишь все белое словно плотный туман. Белое было не светом – белое было веществом, густым, как молоко, но сухим, как мел. Никаких стен, никакого угла, ни тени от собственного тела. Только холод. Не зимний, не воздушный – металлический, как если бы его положили на огромный лист стали и забыли забрать.

Первым пришло ощущение кожи. На груди зудело так, будто под ней застряла крупная песчинка, а он не мог её выковырять. Он поднял ладонь – пальцы слушались с задержкой, как после долгого сна, – и коснулся центра груди. Кожа под подушечками была горячее остального тела, шершавой полосой, будто ожог успел подсохнуть и теперь требовал внимания. Зуд толкался изнутри ритмом: тук… тук… тук… не сердце, нет, сердце билось отдельно, где-то глубже, испуганно и быстро. Этот ритм был чужим, настойчивым, как стук в дверь, которой нет.

Илья. Имя всплыло, как пузырь из мутной воды, и тут же попыталось лопнуть. Он вцепился в него мыслью, как ногтями в край стола. Илья… дальше должно быть что-то ещё. Фамилия? Город? Лица? Память поскрипывала, будто её пересыпали пеплом: тронешь – и она рассыпается серым, оставляя пустые отпечатки. Он попытался вспомнить хоть одну картинку – кухня, телефон, дорога, чья-то улыбка – и получил только шум, как в ушах после громкого концерта.

Он вдохнул. Воздух был чистым до бессмысленности, без запаха. Ни пыли, ни сырости, ни тела, ни мира. И всё равно где-то далеко, за пределами этого белого, слышался низкий рев – не голос и не машина, а будто под полом жил зверь, и этот зверь ворочался во сне. Рев приходил волнами: глухо… тянуще… и исчезал, оставляя после себя дрожь в костях.

Илья попытался сесть и понял, что уже сидит. Попытался встать – и поднялся, будто белое само подхватило его и поставило. Он посмотрел на себя. На нём были простые штаны грубой ткани, широкие, без ремня, и такая же простая рубашка, распахнутая, не застёгнутая. Под рубашкой – голая кожа. Он машинально провёл рукой ниже живота и с неприятной ясностью понял: трусов нет. Ни резинки, ни ткани, ничего. Ощущение было не стыдным – стыд требует свидетеля, – а мерзко-уязвимым, как будто его лишили последнего слоя защиты и оставили так нарочно.

Кто-то раздел его. А потом одел. Не ради удобства – ради отметки, ради проверки, ради того, чтобы он чувствовал себя вещью. Эта мысль пришла спокойно, как чужая, и именно от этого стало страшнее. Илья дернул рубашку на груди, пытаясь прикрыться, и ткань послушно легла, холодная на коже. Зуд под ней не утих. Он даже усилился, словно ожог услышал движение и обрадовался. Тук… тук… тук…

Он попытался рассмотреть метку, но белое вокруг отражало всё одинаково, не давая ни контраста, ни тени. Он расстегнул воображаемые пуговицы – их и так не было застёгнуто – и раздвинул рубашку шире. На груди, чуть выше середины, темнела неровная, свежая полоса ожога, будто к коже приложили горячий знак. Края были красные, подсохшие, внутри – странно чистое пятно, как если бы кожа там была выжжена до другой, новой поверхности. Оттуда и шёл ритм. Не мигая, он смотрел на это и ловил микропаузы в себе: страх – вдох – злость – снова вдох.

– Что за… – голос получился хриплым, чужим, словно он давно не говорил.

Белое не ответило. Но где-то под "полом"снова взревело, и в этот раз рев был ближе, будто зверь услышал его голос. Илья сжал пальцы в кулак, ощутил, как ногти впиваются в ладонь, и это помогло убедиться: он настоящий, не сон. Слишком холодно для сна. Слишком отчётливо зудит ожог. Слишком ясно ощущается ткань штанов на голой коже и голая кожа там, где должна быть привычная защита.

Он сделал шаг – и белое не сопротивлялось, но и не приближало. Шаг ничего не менял. Как будто он шёл по месту. Ему захотелось закричать, просто чтобы услышать эхо, доказательство пространства, но он проглотил крик. В горле пересохло, а внутри ритм метки продолжал стучать, задавая свой темп, как метроном чужой воли.

Илья снова попробовал копнуть память, глубже, с нажимом. "Кто я? Где я был?"В голове поднялся густой шум, и среди него мелькнуло ощущение – не картинка, а вкус: горький, как пепел на языке. Он вздрогнул и отступил назад, хотя назад здесь не существовало.

– Илья… – повторил он вслух, будто закрепляя себя в мире.

Белое молчало. Только холод металла под кожей, только зудящий ожог, который дышал и стучал изнутри, и далёкий рев, словно под этой пустотой кто-то терпеливо ждал, когда он наконец поймёт, что проснулся не в спасении, а в начале.

Он так и стоял, распахнув рубашку, ловя глазами ожог, будто взглядом мог заставить его объясниться. Ритм под кожей ускорился, и вместе с ним белая пустота вдруг дрогнула, как тонкая ткань на сквозняке. Холод, который был везде, собрался в одну точку – в его грудь, в метку, и там же вспыхнуло тепло: коротко, больно, словно раскалённую монету прижали изнутри.

Свет… если это вообще был свет… начал гаснуть. Не темнеть, как в комнате, а именно сворачиваться, будто кто-то закрывал глаза миру. Белое стало сереть, потом уходить в свинцовую дымку, и на этом фоне ожог наконец приобрёл контраст. Края метки потемнели, внутри будто проступили тонкие линии – сначала хаотичные, как трещины на стекле, потом собранные в угловатые штрихи. Они жили, эти штрихи: вытекали, снова слипались, пока не сложились в буквы.

Илья не знал языка. Не помнил даже, какой он должен знать. Но смысл встал в голове сам, как удар в солнечное сплетение: первокурсник-корм. Не "первый курс"и не "ученик"– именно корм, то, что кидают, чтобы кто-то вырос сильнее.

– Нет… – выдохнул он, и слово вышло рваным.

Метка ответила пульсом, тёплой болью, как живое сердце, пересаженное под кожу. Тук… тук… тук… и каждое "тук"несло то же самое: ты уже записан. Ты уже числишься.

Рядом, буквально в шаге, которого он не видел, раздался смех. Не громкий, не злой – усталый, сиплый, как кашель человека, который давно перестал удивляться. Этот смех звучал так, будто его владелец слышал подобный приговор тысячу раз и каждый раз не находил сил даже на сочувствие.

– Ха… – протянул голос, и в нём было что-то мужское, ещё молодое, но изношенное. – Ну здравствуй, корм.

Илья резко обернулся. Белёсая мгла вокруг не дала ни силуэта, ни лица, только ощущение чужого присутствия – как тепло другого тела в темноте. От этого стало ещё хуже: значит, он здесь не один. Значит, это не его личный кошмар. Это процедура.

– Кто ты? – спросил Илья и сам услышал, как дрожит голос. Он попытался выпрямиться, сделать его ровнее, но рубашка на голой коже напомнила, то нелепой уязвимости.

– А какая разница, – ответил голос с тем же тихим смешком. – Имя тут мало что стоит. У тебя вот теперь имя есть получше.

Боль под меткой стала гуще, теплее, будто кто-то под кожей раздувал уголь. Илья машинально прижал ладонь к ожогу, пытаясь заглушить, но ритм не сбился, наоборот – будто радовался прикосновению. Он почувствовал собственную кожу, шероховатость выжженных линий и понял: это не нарисовано. Это в нём.

"Статистика". Слово всплыло само, холодное и взрослое. Таблица, отчёт, график выживаемости, где он – не человек, а строка. Первокурсник-корм: единица расходника.

– Это… что, какая-то академия? – выдавил он, цепляясь за мысль, что всё это можно объяснить: секта, эксперимент, больница, что угодно.

Смех рядом стал короче.

– Умный, – сказал голос. – Поздновато, но умный.

Илья сглотнул. В горле всё ещё было сухо, язык будто обсыпан мелом. Он снова посмотрел вниз: буквы на коже дышали лёгким жаром, как татуировка, сделанная огнём. И вместе с жаром в него вливалась ясность – не знание, а приговор, который не требовал перевода.

Он понял, что его уже куда-то внесли. В списки. В распределение. В чью-то ставку, в чей-то план, в чужую игру, где на него уже поставили крестик: пригоден к кормлению.

– Я не… – начал он, но слова рассыпались, как его память. Он не мог сказать "я не согласен", потому что согласия никто не спрашивал.

Рев под невидимым полом снова прокатился волной, и теперь Илья услышал в нём не просто зверя – ожидание. Как будто там, внизу, уже шевелились чьи-то глотки, и его метка стучала им в такт, сообщая: новый корм на подходе.

Белая мгла схлопнулась, как мокрая простыня на лицо, и Илья дёрнулся – не успев даже вдохнуть как следует. В следующий миг под ним уже была лавка: грубое дерево, холодное на бёдрах сквозь тонкую ткань штанов, заноза где-то в шве. Рубашка всё так же висела распахнутой, липла к груди вокруг горячей печати, и от этого он чувствовал себя выставленным напоказ, хотя смотреть было некому – или, хуже, было кому.

Он моргнул. Свет здесь был не белым, а грязно-жёлтым, как в старой мастерской. Ряды лавок уходили в стороны, и на них сидели такие же – новички, разного возраста, с одинаковым выражением лица, когда ещё не придумал, как правильно бояться. Кто-то держал руки на коленях слишком ровно, кто-то теребил рукав, кто-то смотрел в пол так, будто уже нашёл там ответ. Илья опустил взгляд на грудь: клеймо "первокурсник-корм"тянуло теплом, пульсировало глухой болью, как свежий ожог, который не даёт забыть о себе ни на секунду.

Вместо доски перед ними была решётка. Не символическая, а настоящая – тяжёлая, чёрная, с прутьями толщиной в запястье. Она начиналась на уровне пола и уходила вниз, туда, где не было видно дна. За решёткой – темнота, плотная, как нефть. Из неё поднимался влажный жар, липкий, животный, пахнущий железом и мокрой шерстью.

Снизу пришёл рывок звука – гортанный, хриплый рык, от которого дрогнули лавки. Дерево под Ильёй будто вздохнуло, а у него внутри сжалось всё сразу, как при падении в лифте. Рыки были разные: один – длинный, с переливом, другой – короткий, злой, третий – будто кто-то скребёт горлом о камень. Илья поймал себя на том, что подсознательно пытается найти взглядом стену, дверь, хоть что-то, что обозначало бы выход. Стены были, но высокие, гладкие, без окон, и от этого аудитория казалась клеткой, только клеткой для тех, кто сидит сверху.

– Не дёргайся, – шепнул кто-то рядом. Тот самый усталый голос из белой пустоты. Теперь он принадлежал парню на соседней лавке: худощавый, с тёмными кругами под глазами, волосы слиплись, будто его недавно поливали водой. Он улыбался одним уголком рта, и эта улыбка была не дружелюбной, а экономной – как у человека, который знает цену любому движению. – Дёргаются – смешнее.

Илья хотел спросить "смешнее кому", но ответ уже стоял впереди.

У решётки, чуть сбоку, на помосте, расположился преподаватель. Высокий, сухой, в тёмной одежде без лишних деталей, будто ему вообще не надо было показывать статус – он и так здесь хозяин. Лицо спокойное, почти скучающее, как у человека, пришедшего на репетицию. Руки сложены за спиной. Он не делал ни жеста, чтобы успокоить аудиторию. Наоборот – смотрел на ряды так, будто выжидал, когда кто-то не выдержит и покажет слабость лицом: расплачется, вскочит, закричит, полезет к стенам.

Снизу снова ударил рык, и на этот раз в нём было что-то радостное, предвкушающее. Илья почувствовал, как по спине потекла холодная полоска пота, хотя снизу шёл жар. Он сжал пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь, и ощутил, как клеймо отзывается дополнительным тёплым толчком, будто слушает его страх и подстраивается.

– Это… – прошептал кто-то сзади, и голос сорвался.

– Тихо, – резко ответили ему, но без злости – с паникой, которая ищет, кого бы прижать, чтобы стало легче.

Слева от Ильи девушка – бледная, с коротко подстриженными волосами, в такой же простецкой рубашке, застёгнутой до горла, словно пуговицы могли защитить – шептала молитву. Едва слышно, на одном дыхании, как список покупок, который надо успеть до закрытия магазина. Шёпот дрожал и одновременно звучал так обречённо, будто она уже заранее сдаёт экзамен: "я не справлюсь, я не справлюсь"– только другими словами.

Илья поймал этот шёпот ухом и понял: сейчас ломаются не кости. Сейчас ломается лицо. То самое, которым человек притворяется, что у него есть выбор.

Преподаватель чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к молитве, и на губах у него мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Он не вмешался. Он ждал.

Илья посмотрел на решётку и попытался представить, что там, внизу, просто пустота. Но влажный жар не позволял. Запах не позволял. Рыки не позволяли. И собственное клеймо на груди – "первокурсник-корм"– тоже не позволило: оно пульсировало в такт рычанию, как будто между ними была нитка, протянутая через решётку.

Он втянул воздух и заставил себя сидеть ровно. Не потому что смелый – потому что понял простую вещь: здесь смотрят не на то, кто боится. Здесь смотрят, кто боится красиво, а кто – полезно. И если он уже чужая статистика, то пусть хотя бы не станет её смешной строкой.

Илья удерживал спину ровно, будто это что-то решало, и всё равно ощущал, как дрожь поднимается из живота к горлу, когда снизу снова прокатывался влажный, голодный рык. Он не смотрел на решётку – не потому что не хотел, а потому что понимал: стоит опустить глаза, и лицо даст слабину. Вокруг шуршали рубашки, кто-то сглатывал слишком громко, кто-то давил ладонью клеймо, пытаясь унять пульс, как зубную боль.

Он повернул голову чуть вправо – не резко, не демонстративно – и наткнулся на взгляд, который не метался, не дрожал и не пытался спрятаться. Девушка в дорогой форме сидела через проход, чуть выше, словно и лавка под ней знала своё место. Тёмная ткань кителя лежала идеально, швы резали силуэт как линейкой, воротник застёгнут, ни одной лишней складки. Волосы собраны так туго и аккуратно, что казались частью этой формы. Даже в этом аду она выглядела собранной, как оружие в кобуре: вытащили – и оно уже готово стрелять.

Её глаза – холодные, светлые, с тонким прищуром – прошли по нему не как по человеку. Сначала плечи, руки, посадка, как он держит дыхание, где напрягается, где старается выглядеть спокойнее, чем есть. Затем – грудь. Рубашка у Ильи была распахнута, и это вдруг стало не просто неудобством, а фактом, который читают. Клеймо "первокурсник-корм"на секунду жаром отозвалось, будто его тронули чужими пальцами.

Девушка увидела буквы. И уголок её губ едва заметно пополз в сторону – не улыбка, а гримаса, как если бы ей дали монету, и монета оказалась липкой, грязной, с чужим потом. Взгляд не стал мягче. Он стал точнее. В нём было простое деление: пригоден – не пригоден. Инструмент – мусор.

Илья почувствовал, как в груди поднимается злость, сухая, колючая. Ему хотелось сказать что-то грубое, чтобы пробить эту стеклянную уверенность, но он поймал себя на мысли: любая реплика здесь – уже ставка. Даже молчание может быть слабостью. Он сжал зубы и заставил себя не отвести глаза первым.

– Смотри-ка, – шепнул рядом тот худой парень с кругами под глазами, не поворачиваясь. – Нашлась чистенькая.

Илья едва шевельнул губами:

– Она кто?

– Та, у кого есть кому платить, – шепот был почти беззвучным, но в нём звенела усталость. – Или та, кто сама умеет платить так, что ей уступают. Запомни лицо. Таких лучше либо иметь рядом… либо не иметь против.

Девушка будто услышала сам факт этого шепота. Её взгляд снова встретился с Ильиным, и теперь в нём появилось раздражение – не страх, не злость, а брезгливое неудобство, как от грязи под ногтем. Она чуть наклонила голову, оценивая его ещё раз, и тихо, ровно произнесла, не повышая голоса, но так, что слова словно легли на стол:

– Застегнись.

Это не было заботой. Это было указание: приведи себя в вид, который не пачкает воздух.

Илья медленно свёл края рубашки и начал застёгивать пуговицы, пальцы послушно делали работу, хотя внутри всё кипело. Клеймо под тканью продолжало пульсировать, как живое, и каждый толчок напоминал: ты не в своей жизни, ты в чужом устройстве.

Девушка дождалась, пока буквы исчезнут под тканью, и только тогда её губы выпрямились. Она отвела взгляд, как отворачиваются от вещи, которую уже внесли в список: пригодится – возьмём, не пригодится – пусть сгорит.

Илья проглотил воздух вместе с обидой и вдруг ясно понял: здесь даже презрение – валюта. Оно выдаётся тем, кто может себе позволить. Кто-то шепчет молитву, сдаваясь заранее, кто-то смеётся устало, привыкнув быть кормом, а кто-то смотрит так, будто уже решает, сколько ты стоишь в следующей раскладке. И самое страшное – этот взгляд не был исключением. Он был правилом, которое только начинало проявляться.

Тишина в аудитории не наступила – её выжали. Сначала молитва слева сбилась, как зажёванная лента, потом замолчал усталый смешок рядом, потом даже дыхание стало осторожным, будто за него могли поставить минус в ведомости. Илья успел застегнуть рубашку до середины; ткань натянулась на груди, а под ней клеймо всё равно жило своей жизнью, толкаясь тёплой болью, как маленький зверёк под кожей.

Над головами прозвучал голос. Не крик, не усилитель, не эхо – просто голос, который возник сразу в каждом ухе, ровный и спокойный, словно кто-то говорил изнутри черепа. От него не хотелось заткнуть уши; от него хотелось сидеть прямо и не моргать. Каждое слово падало тяжело, как печать на бумагу: мягко – и окончательно.

– Добро пожаловать, – произнёс голос. – Новое пополнение.

"Пополнение"прозвучало так же буднично, как "партия товара". Илья почувствовал, как внутри что-то скребётся, ищет выход, но лицо он удержал. В первом ряду кто-то тихо всхлипнул и тут же подавил звук ладонью, будто сам себя наказал за лишнее.

– Вы здесь потому, что отобраны, – продолжил голос. – Потому, что в вас есть потенциал. Потому, что вы достойны чести носить печать Академии.

На слове "честь"внизу под решёткой что-то ударилось о прутья. Раз, второй. Металл глухо вздрогнул, дерево лавок откликнулось мелкой дрожью, а снизу поднялся влажный жар, как дыхание огромной пасти. Илья невольно напряг живот, будто мог этим удержать внутренности на месте.

– Дисциплина, – сказал голос, и это слово легло на зал, как ошейник. – Порядок. Подчинение регламенту. Здесь вы научитесь побеждать. Здесь вы научитесь платить.

Снизу снова удар. Теперь ближе, яростнее, с хрипом, как будто кто-то пытался просунуть голову между прутьев и не мог. Послышалось мокрое, рваное рычание и звук когтей – или ногтей – по металлу. Кто-то на лавке впереди зажмурился, как ребёнок, и за это тут же получил локтем от соседа: "не позорь".

– Не бойтесь зрителей, – произнёс голос так, будто говорил о гостях на балу. – Зрители – это внимание. Внимание – это возможность. Возможность – это ваш шанс подняться выше собственной печати.

Слова были гладкие, праздничные, как речь на вручении дипломов. Илью от этой гладкости замутило сильнее, чем от рыков. Он вдруг отчётливо представил невидимые ложи, чистые руки, бокалы, улыбки – и решётку внизу, как границу между теми, кто смотрит, и теми, кого кормят.

Девушка в дорогой форме – Серафина, имя вспыхнуло в голове без объяснения, как уже готовая подпись – сидела по-прежнему ровно, подбородок чуть приподнят. Она слушала не как жертва, а как человек, который уже ищет в речи правила и лазейки. Илья поймал её профиль и впервые понял, что ненавидит не её. Её презрение имело цену, да. Но голос над залом – вот что было настоящим ядром.

– Ваши страхи естественны, – продолжал ректор. – Но страх – это топливо. Мы научим вас сжигать его правильно. Мы научим вас быть полезными.

Внизу кто-то снова бился о прутья, и на этот раз сквозь рычание прорвался звук, похожий на человеческий стон, сорванный на полуслове. Он тонул в жаре и тьме, становился частью аккомпанемента, будто так и надо – как барабанная дробь под торжественную речь.

Илья почувствовал, как клеймо под рубашкой откликнулось на слово "полезными"особенно горячо. Тук… тук… тук… словно печать радовалась, что её смысл произнесли вслух. Он сжал пальцы так, что костяшки побелели. Злость не была вспышкой. Она была холодной, ясной, как лезвие, вынутое из воды.

Он не хотел выжить "правильно". Не хотел стать "полезным". Не хотел быть строкой в чужом отчёте, под которую подбирают красивую речь. Впервые с момента пробуждения он ощутил опору – не под ногами, а внутри: ненависть, которая не требовала памяти. Ей не нужно было знать прошлое, чтобы понять настоящее.

Голос над залом сделал короткую паузу – ровно настолько, чтобы новички успели вдохнуть надежду, – и в эту паузу снизу ударили особенно сильно. Решётка дрогнула, будто кто-то всем телом навалился на прутья, и по залу прокатилась волна тихих вскриков.

– Итак, – спокойно сказал ректор, как ведущий праздника, объявляющий следующий номер. – Начнём.

Слово «начнём» ещё висело в воздухе, когда где-то у решётки щёлкнул металл. Преподаватель на помосте не спешил – он сделал это нарочно медленно, будто открывал крышку ящика с инструментами. Прутья дрогнули, внизу на секунду стало слышно, как что-то сопит и скребётся, и влажный жар ударил в лицо плотной волной, пахнущей сырой шерстью и железом.

– Наглядный урок, – произнёс преподаватель ровно, без удовольствия и без жалости, и в этой ровности было хуже, чем в крике.

Решётку приоткрыли на ладонь. Этого хватило. Из тьмы выстрелило тело – средний зверь, и первой мыслью Ильи было: волк. Но слово тут же оказалось слишком чистым. Тварь была похожа на волка только формой: вытянутая морда, мощные лапы, хребет дугой. Всё остальное – кошмар. Шерсть клочьями, будто обугленная, кожа местами светилась сырой розовой плотью, зубы торчали неровно, как битое стекло, а глаза… глаза были мутные и злые, как у существа, которому боль – привычная еда. Он не оглядывался. Он сразу выбрал ближайшего.

Первокурсник в третьем ряду даже не успел встать. Тварь прыгнула на него, сбила с лавки, и раздался звук удара – дерево, кость, воздух, всё вместе. Парень завопил, тонко, сорвано, и это было похоже на первую и последнюю попытку убедить мир, что он человек. Волк – нет, не волк, зверь – вцепился ему в плечо, дёрнул, как тряпку, и мясо отдалось с влажным хрустом. Когти рвали ткань и кожу, будто бумагу. Крик оборвался на булькающий всхлип, когда зубы нашли горло.

Илья сидел, вцепившись пальцами в край лавки, и не мог моргнуть. На пол брызнула кровь – тёплая, густая, она разбрызгалась по сапогам соседей, по доскам, по чьим-то коленям. Кто-то сзади застонал и начал тихо, без слов, мотать головой, как будто мог отменить увиденное. Тварь не просто убивала – она ела. Рвала куски, глотала, снова рвала, жадно, деловито. Через несколько секунд на месте человека уже была красная лужа, клочья одежды, несколько белых обломков, похожих на косточки, и влажное, чавкающее дыхание.

Над всем этим голос ректора не сбился ни на полтона.

– Честь, – сказал он спокойно, будто перечислял пункты устава. – Это умение смотреть на правду без истерик. Дисциплина – это умение не терять форму, даже когда вас пытаются разорвать.

Преподаватель смотрел на новичков, выискивая тех, кто сломается. Его взгляд скользил по лицам, как нож по коже. Илья чувствовал, как внутри поднимается холодная ненависть, но теперь к ней примешивалось другое – животное оцепенение, когда мозг фиксирует детали для выживания: расстояние до прохода, высота решётки, скорость твари.

И тут из-под приоткрытой решётки проскользнуло ещё что-то – маленькое, почти незаметное на фоне тьмы. Не прыжок, не бросок. Будто клубок дыма выкатился наружу и на секунду принял форму зверька: щенок, комок сажи с ушами, которые то проявлялись, то растворялись. Он не пах кровью. Он пах костром. Илья услышал тихое потрескивание, как если бы в ладони догорал уголёк.

Маленький дымный зверёк шмыгнул вдоль пола, обогнул чужую ногу и вдруг вцепился в ботинок Ильи крошечными, тёплыми лапами. Не больно – цепко. Он прижался к коже через кожу обуви, как ищут тепло. Илья замер, чувствуя странный жар у щиколотки, и понял, что не хочет отдёрнуть ногу. Не хочет пнуть. Не хочет выдать его.

Преподаватель на помосте впервые изменился. Его бровь дёрнулась вверх, лицо на секунду потеряло скучающую маску. Он сделал шаг вперёд, будто не поверил глазам.

– Что… – выдохнул он тихо, и это прозвучало как сбой в механизме.

Ректор продолжал, будто ничего не произошло:

– Зрители любят силу. И они презирают жалость. Вы научитесь отличать одно от другого.

Илья опустил ладонь к ботинку, медленно, будто просто поправляет штанину. Дымный щенок поднял мордочку – там не было нормальных глаз, только два тёмных уголька, но Илья всё равно почувствовал взгляд. Потрескивание стало тише, доверчивее. Он накрыл зверька ладонью, как прикрывают огонь от ветра, и пальцы ощутили не шерсть, а тёплый дым, который почему-то держал форму и не обжигал.

На полу рядом всё ещё хлюпала кровь. Тварь внизу, насытившись, рыскала мордой по останкам, оставляя после себя мокрые следы и пару белых обломков, которые уже никому не принадлежали. Илья сидел ровно, как требовал голос сверху, но внутри у него всё горело одним ясным смыслом: его сделали кормом – и прямо сейчас под его рукой случилось что-то, чего не должно было быть. И он это не отдаст.