Когда пионы перестанут петь

Также в Платинум-Вэй расположены главные достопримечательности города: Цитадель Апостолов – самый высокий небоскрёб, в котором живут Совет Безопасности, апостолы, главные учёные и инженеры города, все элиты города; а перед ней – памятник основателям города – Эридану Дьюс-Примо и его сестре Мурене Дьюс-Примо. Мужчина с густой бородой, короткими волосами, в длинной одежде и женщина, чуть ниже мужчины, с длинными волнистыми волосами и в закрытом платье. Они стоят, держа друг друга за руки, и смотрят в ту часть города, откуда заходит солнце. Скульптура Эридана покрыта золотой краской, но она уже облетела, и местами из трещин проступает тёмный бетон, словно древнее зло выглядывает из-за блестящей оболочки. Мурена же была покрыта медью, но сейчас краска приобрела тусклый зелено-голубой оттенок, и кое-где образовались чёрные пятна из-за патинирования. Раньше эти фигуры выглядели изящно, в них видели олицетворение золота и меди: золотой апостол и его вечная тень – медная сестра. В учебниках истории о них пишут как о главных борцах за права и свободу, но многие также помнят их как тиранов и узурпаторов, которые пользовались властью так, как хотели, устраняли неудобных жестокими методами, продавали людей в рабство, наказывали за стукачество и клевету против них. Тогда зачем им поставили памятник? Может, они сами решили так себя увековечить, а теперь стоят на площади и молчаливо насмехаются над жителями Нового Вавилона?

Дьюс ехал в сторону башни апостолов, но когда вдали показался памятник великим и ужасным основателям, мужчина повернул на перекрёстке налево и по набережной направился прямиком в Локс-Аллей. Таким людям, как Дьюс, не стоит появляться в таких местах, чтобы не замарать свою репутацию перед общественностью, но у Дьюса на этот счёт всегда был план. Бронзовый седан мягко подъехал к ограждению доков; Дьюс поднял ручник, тот со скрипом подчинился. Дождь не переставал лить, и теперь, когда машина полностью замолчала, звук дождя стал ещё более отчётливым. Внутри машины было гораздо уютнее и теплее, чем на улице. Если бы Тресса была с Эсмерай, она была бы рада остаться здесь и просто наслаждаться шумом дождя, разбивающегося о стёкла, но с отцом такого чувства не было.

– Сиди здесь и не высовывайся.

Дьюс снова смотрел куда-то вдаль, но не на дочь; его строгий тон звучал как угроза.

– Да, пап, – одним словом сказала Тресса.

Дьюс достал из нагрудного кармана своего костюма пару титановых безделушек; со стороны казалось, что это беспроводные наушники. Три нажатия на самой широкой части устройства – и оно, поморгав пару раз, засветилось жёлтым цветом. Дьюс прислонил одну из безделушек к щеке, и та присосалась, как пиявка; со второй было так же. Кроме странных титановых штук на лице Дьюса больше ничего не изменилось, но Тресса уже догадалась, для чего эти устройства. Это технология «замазывания» лица на камерах, сканерах и любых других устройствах, которые могли бы считать биометрические данные пользователя. Идеальная разработка для того, кто хочет избежать компромата, вот только это устройство запрещено на законодательном уровне, и добыть его у официальных поставщиков невозможно.

Апостол быстрым движением снял с себя золотой плащ, кинул его Трессе в руки, даже не удосужившись проверить, поймала ли дочь вещь, знаменующую его статус и ответственность. Тресса неловко схватила плащ, который оказался тяжелее, чем казалось, и, аккуратно сложив, положила на свои колени.

Дьюс вышел под проливной дождь, на секунду впустив холодный влажный воздух в машину, после неспешно направился к спуску к шлюзовым камерам. Воды там не было, разве только лужи из-за дождя. Силуэт мужчины скрылся, когда тот опустился на несколько ступенек за ограду, закрывающую доки от любопытных глаз.

Тресса держала в руках плащ отца, рассматривая узор с цветами; она проводила пальцем по линиям, аккуратно выведенным чёрной краской по золоту. Почему-то плащ был холодным, хотя Дьюс только что его снял. Было странно держать в руках его вещь – ведь он никогда не подпускал её в свою квартиру и никогда не обнимал. Этот плащ по иронии случая стал первой и единственной близостью между отцом и дочкой. Девушка ощущала, как в её руках плащ начал теплеть; она поднесла его к лицу, чтобы рассмотреть мелкие узоры, и до неё донёсся лёгкий цитрусовый запах. Она раньше не замечала, как и чем пахнет отец, какие духи выбирает, для чего или для кого. Он называет её своей дочкой, но при этом Тресса ничего толком о нём не знает: что он за человек, какую еду любит, какую музыку слушает. Почему-то всегда так получается, что он предстаёт перед ней не как отец, а как Дьюс Децим, апостол, а большего не дано.

Но при всём холодном отношении Дьюса к дочери Тресса была благодарна ему за то, что тот дал ей хорошую жизнь, дал самое лучшее, защитил её от влияния матери, которая, по его мнению, употребляла тяжёлые психотропные вещества. Тресса была благодарна, но только почему она не чувствует себя счастливой, хотя все, кого она знает, завидуют ей? «Мне бы твои проблемы» или «Цени, что имеешь, у меня даже своей комнаты нет» – что-то такое она слышала от сверстников, когда пыталась поделиться наболевшим, но обычно после таких разговоров она испытывала стыд и вину. Поэтому она перестала жаловаться. Даже Эсме она могла долго причитать, как тяжело учить нейробиологию, но тема личных переживаний была закрыта. Противное чувство поселилось внутри, будто кто-то царапал ей грудь изнутри.

Тресса перевела взгляд в окно с её стороны. Улицы были пусты; из-за домов вдали вяло тянулся туман. Кажется, скоро наступят сумерки, а отца всё нет. Может, оно и к лучшему? Может, лучше просто остаться здесь, в тишине улиц, позволить туману и мраку окутать всё пространство вокруг, отдаться воле судьбы, забыть про все проблемы и наслаждаться безмятежностью и шумом дождя? Разве имеет значение, что случится в будущем? Какая разница, как она учится, как выглядит, как говорит? Всё это не имеет значения. Трессе бы очень хотелось, чтобы ничего в этом мире не имело значения; тогда бы она смогла обрести что-то более важное. Знать бы ещё, что это.

Звук открывшейся двери заставил девушку подпрыгнуть на месте и резко обернуться. За руль сел её отец; его волосы и плечи были промокшими, с передних тёмных прядей падали маленькие капельки. Дьюс шумно выдохнул и облокотился на спинку сиденья, он молчал и глубоко дышал, словно только что убегал от кого-то, но за ним никто не гнался. Дьюс включил печку; тёплый сухой воздух окутал руки Трессы, отчего они покрылись гусиной кожей. Дьюс завёл машину, снова нажав на сенсорную кнопку; его пальцы подрагивали. Слегка повернув голову, мужчина взглянул в лицо своей дочери. Тресса опустила взгляд на руки отца, не желая встречаться взглядами.

– После твоего дня рождения… – Дьюс сделал глубокий вздох, не отрывая взгляда от Трессы; глаза его были покрыты тенью. – Тебе нужно будет сделать одно важное дело.

– Какое? – Тресса случайно прикусила кончик языка и почувствовала вкус железа во рту. В моменте она сжала плащ в руках и тут же освободила его от цепкой хватки.

– Я всё скажу, когда придёт время.

Дьюс перевёл взгляд за лобовое стекло, затем машина сдала назад и вывернула на дорогу.

За памятником основателей у входа в Цитадель столпились люди с плакатами. Они что-то кричали в унисон, но издали не получалось разобрать слов. Тресса вжалась в сиденье, ей хотелось стать невидимой или слиться с салоном автомобиля. Бронзовый седан медленно объезжал толпу; Дьюс не смотрел на кричащих людей, а Тресса вглядывалась в их силуэты, одежду, пыталась найти причину, по которой они здесь. Наконец, когда машина чуть проехала толпу, Тресса смогла увидеть их лица и плакаты – кровь её похолодела. Разъярённые люди в масках кричали, махали руками, дрыгались, словно готовы были драться с невидимым врагом. На белых плакатах небрежно были написаны потекшие от дождя лозунги.

Женщина в маске кролика, чёрной толстовке и дырявых джинсах держала плакат: «Смерть корпоратским свиньям!». Пожилой мужчина в потёртой военной форме одной рукой держал плакат: «Богатые живут вечно, бедные гниют заживо», второй руки не было вовсе – на её месте висел неумело завязанный в узел рукав. Сухая старушка, полусгорбившись, поднимала одной рукой над собой деревянный плакат на палке: «Мы имеем право жить»; она смотрела куда-то в землю и второй рукой придерживала поясницу. Какой-то бездомный мужчина с бородой, торчащей в разные стороны, в грязной одежде держал помятый листок газеты с надписью: «Корпорации лгут. Смерть была только началом». Женщина в белом платье с серыми пятнами, с потекшей тушью под глазами держала небольшую табличку на уровне груди: «Ваши законы писаны кровью наших детей». Худой парень был во всём чёрном – худи, штаны, бандана, кепка – и держал большой тканевый плакат с красной надписью: «Децима на мясокомбинат!».

Женщины, мужчины, старики и даже маленькие дети стояли под проливным дождём и держали плакаты с угрозами апостолу. Может, это из-за их эмоций сгустились тучи; столько боли, ненависти и отчаяния расходилось волнами от протестующих.

Дьюс остановил машину у высокого забора; лампочка над камерой горела красным, но через секунду замигала зелёным. На закрытой парковке был запасной вход в Цитадель. Это был непримечательный вход, ржавая дверь без каких-либо пометок и надписей; отсюда не было видно протестующих, но их голоса по-прежнему летали в воздухе, и можно было различить обрывки фраз: «…живодёры…», «…свиньи…», «…смерть апостолу…».

– Иди в свою квартиру, у меня ещё дела.

Дьюс взглянул на дочь и протянул руку. Девушка смотрела на ладонь, пытаясь понять, что от неё хочет отец. Она чувствовала себя как глупый котёнок, которому хозяин показывает пальцем на кусочек лакомства, а тот смотрит на сам палец.

– Плащ, Тресса.

Он сделал паузу между словами, глядя на девушку своими дымчатыми глазами, прикрытыми тяжёлыми бровями. Тресса слегка мотнула головой, отгоняя наваждение, и наконец заметила, что всё это время плащ Дьюса был у неё на коленях. Он был таким тёплым, словно стал частью её тела, но теперь ей придётся оторвать кусок себя и вернуть вещь владельцу. Она аккуратно протянула сложенный плащ отцу, словно держала ребёнка. Дьюс выхватил плащ и накинул его на колено, будто это был не символ власти, а коврик, об который обычно вытирают обувь перед тем, как зайти в дом.

Девушка поспешно вышла из машины; дождь тут же заключил её в свои объятия, а ветер спутал чёрные локоны. Бронзовый седан резко тронулся с места и проскользил в открывающиеся ворота, а через пару секунд скрылся за поворотом, слившись с рестораном «Холли Терра», увешанным искусственной зеленью. Тресса вслушивалась в гул удаляющейся машины, но вскоре он затерялся в шуме города. Кремовое платье девушки намокло и свисало на фигуре, прилипая к телу. Холодный ветер заставил её съёжиться и зайти в тёплое сухое пространство белой башни.

За дверью её встретили железные скрипучие ступеньки, по которым ещё предстояло подняться до лифта. Тот, кто занимался проработкой плана здания, явно не учитывал, что по лестнице будет подниматься девушка на каблуках. Тресса делала аккуратные шаги, стараясь не опираться на каблук, чтобы не терять равновесие. Минуя лестничный пролёт, девушка увидела надпись «Запасной выход» и стрелку, указывающую туда, откуда она только что пришла. Она выглянула вверх между лестничными маршами. Кажется, ещё два или три этажа. Ей не приходилось здесь раньше ходить; обычно она заходила с парадного входа, где её встречал улыбчивый швейцар, добрый старенький охранник и администратор, который каждый день показывал ей дорогу к лифту для жителей люксовых квартир. Сейчас же она ощущала себя грабителем, который ищет лазейку, чтобы забраться в неприступную крепость апостолов, или как крыса, ищущая способ втиснуться в свою уютную мышеловку.

Забравшись на последний этаж, её взору предстала шахта лифта, по-видимому, старого образца: она была ржавая, закрытая решётчатой дверью. Вся эта конструкция напоминала клетку, бесконечно длинную вверх и бесконечно длинную вниз. Выглядело совершенно ненадёжно и довольно пыльно, словно тут давно никто не ходил. От этой мысли девушке стало не по себе: а вдруг она застрянет тут или трос оборвётся, как в страшных фильмах? Тревога усиливалась, но желание попасть в тёплую кровать всё-таки пересилило.

Девушка вжала круглую кнопку вызова в стену; та мерзко скрипнула и вернулась обратно. Башня ожила: механизмы стучали, стонали, спускаясь эхом по лестнице вниз, словно пытались сбежать. Снизу показался лифт; в нём тускло горела лампочка, освещая грязно-коричневые стены. Лифт принёс с собой запах сырости – это было странно. Никогда раньше в Цитадели апостолов не было протечек. Девушка сделала нерешительный шаг в лифт, проверяя его на прочность; лифт не реагировал. Затем она полностью зашла внутрь.

Справа от входа располагалась панель с круглыми кнопками; некоторые из них были поцарапаны, некоторые треснули. Кнопка с номером «1» подсвечивалась грязно-жёлтым светом. Но вот что странно: Тресса была уверена, что в Цитадели шестьдесят шесть этажей, но на панели их было шестьдесят семь. Лишней была кнопка с номером «0», зачёркнутая красным маркером. Её точно не было в лифте главного входа.

Рука сама тянулась нажать на загадочную кнопку; любопытство боролось со страхом перед неизвестным. Палец Трессы остановился в сантиметре от кнопки. Она ждала чего-то. Ждала, что кнопка укусит её палец или просто исчезнет, будто это была всего лишь фантазия, но ничего не происходило. Что там может скрываться? Почему кнопка зачёркнута? Почему тут давно никто не ходит? Мысли кружили в голове роем, одна за другой. Тресса одёрнула руку; в голове зазвучали слова отца: «Будешь много думать – будешь плохо спать». Девушка нашла кнопку с номером «62» и вдавила её в панель. Лифт дёрнулся и пополз вверх; железная лестница скрылась за кирпичной стеной.

Лифт неспешно тянулся вверх; если бы не меняющийся рисунок кирпича перед девушкой, она бы подумала, что лифт стоит на месте. Тресса обняла себя руками; мокрая одежда вжалась в плечи, и из неё потекли капли влаги. Запах сырости усилился, но непонятно, откуда он идёт – снизу или сверху – и что могло протечь. Интересно, бывал ли тут её отец? А если протестующие так и будут там стоять, то им придётся каждый день тут ходить? Тресса подняла взгляд вверх; лампа над головой закрывалась плотным матовым стеклом, на котором виднелись чёрные точки – несколько мёртвых мух. Бедняги, они пытались спастись, идя на свет, но оказались в ловушке.

От мыслей отвлекали скрежеты троса, какие-то стуки и щелчки. Тресса вслушивалась в каждую ноту этой древней мелодии, живот немного крутило, воздуха становилось меньше. Шахта стала сужаться, стены лифта поползли друг к другу. Тресса поймала себя на том, что дышит слишком часто – прямо как тогда. В мыслях всплыли образы и ощущения, которые она поклялась забыть; холодный пот стекал по лбу, или это была влага от дождя? Тресса пыталась отогнать воспоминания, но те настойчиво стучались в мозг.

Она была маленькой, когда это случилось. Был какой-то праздник; кажется, это был важный для неё день, но какой именно – никак не вспомнить. Она шла с Эсмерай домой, увлечённо болтая о школьных достижениях, хвасталась успехами, когда подруга пригласила её к себе на ночёвку. Мама Эсмы была тогда жива, и Тресса очень любила эту прекрасную женщину – возможно, потому что хотела видеть в ней свою маму. Тресса радовалась этому предложению: впервые её позвали в гости. Но впереди было самое сложное – отпроситься у отца.

Дьюс в те времена был немного моложе; у него не было седины, его глаза ещё не заполнились дымом, в них ещё пробивался свет. Тресса пришла в кабинет к отцу; тот, как всегда, был занят, читал какие-то документы на голографическом мониторе. В коричневом кожаном кабинете стоял запах жжёного табака, жёлтый луч пробивался в окно, подсвечивая летающие пылинки. Маленькая Тресса сделала глубокий вдох и на одном дыхании отбарабанила просьбу пустить её на ночёвку. Отец, не отвлекаясь от монитора, выдал режущее:

– Нет.

У девочки сжалось в груди, обида скопилась в уголках глаз, но она не готова была отступить. На панели подсвечивалась цифра «22». Лифт тряхнуло. Тресса пыталась надавить на жалость, своим тоненьким голоском она стучалась в сердце отца, но ответ был тот же. Ком в горле мешал дышать, нос щекотало от накатывающихся слёз. Девочка сжала крохотные кулачки и дрожащим голосом потребовала отпустить её – она считала, что это будет справедливым за её старания. Дьюс нахмурил брови и перевёл взгляд на девочку; этот взгляд навсегда врастёт в его мимику – строгий и властный. Его голос понизился.

– Кажется, ты забыла, о чем мы недавно говорили.

Холодный взгляд отца ощупывал лицо девочки. Тресса молчала; она не могла вспомнить, о чём говорит отец.

– Я дал тебе возможность жить по-человечески: в хорошем доме, с хорошей едой и лучшими учителями. Взамен ты должна слушаться меня.

Дьюс даже не моргнул; его маска была непробиваема.

– Но… – Тресса пыталась возразить отцу, её взгляд был умоляющим.

– Беспрекословно.

Дьюс повысил голос, поставив точку в разговоре. Из чистых голубых глаз девочки потекли ручейки, но сердце отца по-прежнему было закрыто для неё.

Этаж «31». Тресса побежала к себе в комнату, прыгнула на кровать и, ткнув лицо в подушку, разрыдалась. Почему он лишает её радости? Почему игнорирует её чувства? Разве она не заслужила хоть немного любви? Сердце сжималось, подушка терпеливо впитывала солёную влагу. Когда она успокоилась, она приняла решение: она не хочет ждать благословения отца, она всё равно уйдёт к подруге, когда отец уедет по работе.

Когда отец уехал, девочка убедилась, что он уже далеко, и выбежала на улицу. Тогда тоже шёл дождь, но он был другим. Тресса бежала к дому подруги; она впервые испытала это ощущение – эйфорию и страх одновременно, чувство свободы колотилось в груди маленькой птичкой.

В доме Эсмерай все её уже ждали. Был накрыт стол, в основном из синтетических продуктов, но почему-то еда казалась невероятно вкусной; в ней было особенное тепло, которого дома Тресса никогда не ощущала. После ужина все болтали, смотрели телевизор; на улице расходился дождь. Тёплый свет проникал во всё вокруг, детский смех лился рекой; родители Эсмы сидели на диване, приобнявшись, они нежно улыбались. Ведь… это был день рождения Эсмы.

Тресса посмотрела на панель лифта – этаж «42». Кровь пульсировала в виске; казалось, стены вот-вот сожмут её в кокон и раздавят.

Из прихожей послышались три громких удара – кто-то с силой бил дверь снаружи. Всё в квартире замерло. Маленькая Тресса почувствовала, как лоб начал гореть, а виски вжиматься внутрь. Только в этот момент она начала осознавать последствия своего поступка. Никто из семьи Эсмы не знал, что Тресса – дочь апостола; она сознательно поставила их под удар, думая лишь о себе.

Отец семейства направился к двери; казалось, он шёл неестественно медленно. Эсма посмотрела на трясущуюся подругу, и ей тоже стало не по себе. Хотелось кричать: «Не открывайте дверь! Не пускайте его!» – но голос пропал, Тресса не могла выдавить ни звука. Входная дверь открылась, впустив холодный ветер и высокого мужчину в золотом плаще. Дьюс посмотрел отцу Эсмы в глаза и процедил сквозь ровные зубы:

– Где моя дочь?

Тут же его взгляд уцепился за Трессу. Девочка почувствовала, как невидимые руки ощупывают её лицо, пытаясь залезть в глаза, уши, мозг и даже душу. Её затошнило, живот болезненно сжался. Дьюс рукой отодвинул отца Эсмы и направился к дочери, оставляя за собой грязные следы на белом ковре. Мать Эсмы взяла дочь за руку и отвела в сторону, оставляя Трессу один на один с озлобленным родителем.

Дьюс остановился в метре от неё; его взгляд был сверху вниз, зрачки обуглились красным, по радужке проступили струйки дыма. Его голос был ниже, чем обычно:

– Что ты тут делаешь?

Тресса опустила глаза в пол, на туфли отца, с которых стекали грязные капли. Она не знала, что сказать; дышать стало невыносимо тяжело.

– Что ты тут делаешь, Тресса?!

Голос отца разнёсся по всей квартире; жители дома молчали. Тресса их не видела, но ощущала их взгляды спиной. Девочка вжала голову в плечи. Единственное, что она смогла выдавить из себя, – это сдавленное:

– Прости…

Голос отца разразился громом; он кричал на дочь, заставляя её маленькие плечи дрожать.

– Как ты посмела меня ослушаться! Я дал тебе жизнь – хорошую, между прочим, жизнь! А ты так мне отплачиваешь? Плюешь мне в лицо, плюешь на мои слова? Так может, ты останешься жить у своих друзей? Может, они дадут тебе жизнь получше?

Он продолжал кричать несколько минут; его голос впивался в виски всех, кто был в комнате. Тресса очень хотела, чтобы кто-то вступился за неё, поддержал хотя бы словом, но все молчали. Наверное, она это заслужила.

В глазах всё плыло от нахлынувших слёз. Лифт остановился, издав короткий звонок; на панели горел кружок с цифрами «62». Двери позади неё открылись, впустив тёплый сухой воздух и белый свет в лифт.

– Милая, как ты там оказалась? – позади Трессы послышался тёплый и немного электронный голос. – Эта шахта заброшена, использовать устаревшее оборудование небезопасно.

Девушка обернулась. Перед ней был выход на её знакомый этаж; за дверьми стоял голографический красный знак «Не работает». Так вот что было за этой надписью – просто старый лифт.

– Здравствуй, бабушка Хельга. Папа сказал подняться здесь.

Девушка шагнула за красную голограмму на зелёный мрамор с золотыми и белыми трещинками. Прямо перед ней материализовалась элегантная старушка; её облик собрался из зелёного света, как пазл. Каждый пазл инкарнировался в воздухе и вставал на своё место, образуя единый образ. Старушка была ростом с Трессу, хотя её ноги были почти прозрачными, и сквозь них можно было увидеть узор мрамора. Седые волосы собраны в свободный пучок, из которого по бокам свисали аккуратные короткие пряди; элегантное тёмно-зелёное платье с коротким рукавом и широким вырезом на груди прекрасно подчёркивало хрупкий силуэт пожилой леди.

– Милая, ты что-то путаешь. Может, ты перепутала двери? В любом случае, больше не пользуйся этим ходом, там опасно.

Старушка улыбнулась своей цифровой улыбкой и провела неосязаемой сухой рукой по лицу девушки. И тут же ахнула:

– Милая, да ты вся промокла! Пойдём скорее, я всё для тебя приготовлю.

Тут же образ доброй леди испарился так же, как и появился, но голос её продолжал звучать из динамиков в верхних углах бежевых тёплых стен:

– Я заварю тебе чай и налью горячую ванну. Не задерживайся.

От голоса бабушки Хельги все болезненные чувства растворились, оставив лишь лёгкую пульсирующую боль в затылке. Девушка вышла из закутка с запрещающим знаком и направилась по коридору. Внезапно она вспомнила, что её одежда всё это время была мокрой и липла к телу, но это уже не вызывало отвращения: ведь она уже дома, наконец-то тяготы сегодняшнего дня можно оставить позади.

Одна из немногочисленных дверей на этаже открылась. Над дверью висели белые цифры «56»; они были довольно массивными, и Тресса боялась стоять под ними.

Квартира встретила теплом и запахом свечей с ароматом ванили. Напряжение ушло окончательно. Квартира хоть и была студией, но довольно большой. На полу изящно растекался голубоватый мрамор, поблёскивая золотыми жилками. Обычно кремовые стены в холодном полумраке окрасились в тёмно-синий; на них были оранжевые пятна от маленьких лампочек, висевших вдоль стен до самого окна – они показывали дорогу в сумерках молчаливой квартиры. Опершись о стену, девушка сняла босоножки, которые, как оказалось, уже натёрли ей ноги, оставив красные пятна на стопах.

Чуть поодаль у входа в гостиную-спальню открылась дверь в ванную, заехав в стену.

– Ванная готова, дорогая. – заботливый голос бабушки Хельги звучал с потолка. Пенная ванна исходила паром и цветочными нотками.

– Спасибо.

Девушка с трудом сняла через голову цепкое платье, которое хваталось за её спину и волосы. Сейчас в руках платье ощущалось как скользкие водоросли. Тресса закинула его в стерилизационную машину, туда же кинула нижнее бельё, которое было частично сухим, но таким же цепким.

Тресса погрузила левую ногу в воду; в местах мозолей защипало. Хотелось одёрнуть ногу, но Тресса терпела – это будет недолго, скоро боль сменится блаженным теплом. Так и случилось. Тогда она перенесла вес на левую ногу и погрузила правую – снова тот же ритуал: боль, а затем блаженство. Тресса мягко села в ванну; пузырьки обволокли её грудь и плечи. Горячая вода заставила ноющие мышцы расслабиться; чёрные локоны извивались под водой, как маленькие игривые угри.

Так мало нужно для счастья: горячая ванна, тишина и пузырьки, которые тихо лопаются на коже. Тянуло в сон. Тресса положила голову на бок, упершись в край ванны. Так спокойно и хорошо… Вот бы остаться здесь навсегда.