Я украл у бога сон

Агафон развязал холст. Маятник, освобождённый, загудел громче. Его серебряная клетка замерцала, искажая свет, а стеклянная сфера с песком внутри заструилась внутренним, тёмно-синим свечением. Он медленно поднял устройство. Оно было тяжёлым не физически, а метафизически, как сгусток отчуждённой гравитации.

– Принимай гостей, – прошептал он, подвешивая Маятник на самую низкую, почти горизонтальную ветвь дуба на прочную цепь из сплава серебра и железа.

Как только цепь защёлкнулась, что-то щёлкнуло в мире. Гул топей на мгновение стих, сменившись пронзительной, звенящей тишиной. Затем Маятник качнулся. Сам по себе. И с первым его движением топи ответили.

Из чёрных вод, из-под коряг, из самого тумана начали выползать тени. Не просто тени от отсутствия света, а сгустки тьмы, обретшие зубастые очертания. Они были бесформенны, но в их мелькании угадывались когти, щупальца, пустые глазницы. Местные духи, низшие твари пограничья, привлечённые вспышкой чужеродной силы, как падальщики на запах крови. Они кружили вокруг острова, не решаясь ступить на землю, отмеченную древними силами дуба. Их шёпот, похожий на шелест сухих листьев и бульканье пузырей, наполнял воздух:

*«Сон… сон нарушен… кто-то коснулся… кто-то украл… дай… дай нам крошку…»*

Агафон игнорировал их. Он начертил вокруг дуба три концентрических круга: внешний – из соли и железа, средний – из толчёного чёрного камня и костей, внутренний – из того самого песка сновидений, смешанного с его кровью. Он создавал не просто защиту, а фильтр, лабиринт для внимания, которое потянется сюда. Любой взгляд, любое волеизъявление, ищущее источник диссонанса, должно было запутаться в этих кругах, увязнуть в их символизме и, в конечном итоге, сфокусироваться на пустой, громкой оболочке Маятника.

Работая, он чувствовал, как его собственная связь с украденным сном истончается. Он оставлял здесь его значительную часть, как оставляют отравленную приманку для дикого зверя. Его тело отзывалось на это ослабление связи странным опустошением, будто из него вынули часть позвоночника. Но вместе с тем уходила и часть того давящего, божественного внимания. Он становился менее заметным. Надежда, острая и колючая, шевельнулась в нём.

Последний символ был начертан. Маятник раскачивался уже с амплитудой в несколько футов, и с каждым движением в такт ему приходили в движение тени по краям острова. Они синхронизировались с его ритмом, образуя жуткий, немой хоровод. Приманка работала.

Именно тогда он услышал тяжёлое, мокрое дыхание позади себя. Не шелест духов. Нечто большее.

Агафон медленно обернулся, сжимая в руке обсидиановый посох.

На тропе, ведущей к острову, стояли они. Трое. Горожане. Мужчина и две женщины. Их одежда была в грязи и крови, лица – синие от холода и покрытые сетью лопнувших капилляров. Но не это было самым страшным. Их глаза. Они были открыты, но зрачки затянуты молочной, непроницаемой пеленой. Из уголков глаз струилась густая, чёрная жидкость, похожая на смолу. Они стояли, слегка раскачиваясь, и их раскачка идеально совпадала с качанием Маятника. Сомнамбулы. Но не те, слепые и глухие, что бились головами о стены. Эти – видели. Видели незримое.

– Он… здесь… – прохрипел мужчина, мельник Калем. Его голос был словно скрипом ржавых ворот. – Источник… разрыва…

– Отдай… – простонала одна из женщин, протягивая руку с кривыми, сломанными ногтями. Её палец был направлен не на Маятник. Он был направлен прямо на грудь Агафона. – Отдай… что ты спрятал… внутри…

Ледяной ужас окатил его с головы до ног. Они были не просто сомнамбулами. Они стали проводниками иного порядка. Одержимыми. Телами, через которые воля Морфея не просто слепо толкала вперёд, а смотрела и узнавала. Они видели след украденного сна не на приманке, а на нём самом. Песок на его одежде, отпечаток сна в его ауре – всё это было для них как факел в ночи.

– Здесь ничего нет, – глухо сказал Агафон, отступая к дубу. – Только эхо. Эхо, которое вас привело. Оно здесь. Берите его.

– Лжёшь, – сказала вторая женщина, и её голос вдруг приобрёл жуткую, двойную тональность – её собственный визг и низкий, бездонный гул, идущий как будто из-под земли. – Ты носишь в себе кражу. Ты носишь тишину внутри шума. Бог… слушает. И мы – его уши.

Они шагнули вперёред, разом, неестественно скоординированно. Их ступни вязли в трясине, но они не обращали внимания. Твари-тени на окраине острова завыли и отпрянули, чувствуя в одержимых нечто большее, чем просто добычу.

Агафон понял, что убежать не удастся. Они будут преследовать его до конца, ведомые внутренним компасом, указывающим на украденный сон. Они выведут его прямо к мастерской, к Лине.

Мысль о дочери, беззащитной в её хрупком круге, перечеркнула страх. В нём вспыхнула яростная, отчаянная решимость. Если они – уши Морфея, он должен их оглушить.

Он резко взмахнул посохом, не нанося удара, а описывая в воздухе быструю, разрывающую спираль – символ Рассеяния. Обсидиановое навершие прочертило в густом воздухе светящийся след.

– Вы хотите эхо? – крикнул он. – Получите!

И со всей силы ударил посохом по висящему Маятнику.

Звон был не металлическим, а словно стеклянным, вселенским. Сфера внутри серебряной клетки треснула. Песок сновидений, сжатый, сконцентрированный, вырвался наружу не струйкой, а ослепительной вспышкой немого света. Волна силы, чистой, нефильтрованной энергии украденного сна, ударила во все стороны.

Одержимые закричали. Но это был не крик боли. Это был крик абсолютной, невыносимой перегрузки. Молочно-белые плёнки на их глазах лопнули, исторгая потоки той же чёрной смолы. Они упали на колени, схватившись за головы, будто пытаясь удержать череп от разрыва. Твари-тени взвыли и рассыпались, как дым на ветру. Сам дуб затрещал, и кора на нём почернела.

Агафона отбросило к воде. Мир на мгновение пропал, замещённый калейдоскопом безумных, чужих образов: летящие города из сновидений, шепчущие звёзды, глаза, большие как озёра, смотрящие из глубин. Он видел сны Маятника, сны, которые никогда не должны были быть увиденными.

Когда видения рассеялись, на острове царила мёртвая тишина. Маятник висел, потухший и почерневший, сфера внутри – пустая. Песок рассеялся, выбросив свою силу в одном импульсе. Приманка была уничтожена, но сделала своё дело.

Трое одержимых лежали неподвижно. Чёрная жидкость перестала течь. Их глаза, теперь обычные, человеческие, но пустые и выжженные изнутри, смотрели в серое небо. Они были мертвы. Их разум, использованный как проводник, был стёрт вспышкой обратной связи.

Агафон поднялся, чувствуя, как из его носа течёт кровь, а в ушах стоит пронзительный звон. Он подошёл к телам, с трудом преодолевая отвращение. Он обыскал их, не ища ценностей, а ища следы. На внутренней стороне руки женщины он увидел его. Символ. Тот самый, что был сложен из его инструментов в мастерской – неровная, прерывистая спираль. Она не была нарисована – она проступила на коже, как келоидный рубец, свежий и воспалённый. Знак внимания Морфея. Он метил своих проводников.

Он поспешно отступил, сердце бешено колотясь. Приманка уничтожена, но он оставил здесь слишком много шума. Слишком много смерти. Это место теперь было опасно. И мёртвые одержимые были маяками, которые рано или поздно привлекут что-то большее.

Он должен был бежать. Возвращаться к Лине. Но его путь назад лежал через топи, которые теперь, лишённые сдерживающего влияния Маятника, могли пробудиться по-настоящему. И он чувствовал, что не один. Вода у края острова пузырилась. Что-то большое и тёмное медленно поднималось из глубины, привлечённое всплеском силы и смерти.

Агафон повернулся и бросился бежать по тропе в сторону города, не оглядываясь. За его спиной раздался мягкий, чудовищный плеск, будто вынырнуло нечто, для чего нет имени. И тихий, влажный звук, похожий на то, как плоть отделяется от костей.

Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как на него давит не только страх, но и новая, странная тяжесть – пустота там, где раньше была связь с украденным сном. Он пожертвовал частью силы, чтобы выжить. Но выжил ли он на самом деле? И что теперь, лишённый значительной части своего трофея, будет с Линой? Хватит ли оставшегося в нём и в урне песка, чтобы поддерживать её спасительный сон?

Город, когда он достиг его окраин, был едва узнаваем. Спиральное облако над ним сгустилось, приобретя цвет старого синяка. Улицы были пусты, но не безмолвны. Из-за закрытых ставней доносились странные звуки: смех, переходящий в рыдания; монотонное бормотание; тихие, ритмичные удары о стену. Твари пограничья, духи и одержимые были лишь внешними проявлениями. Настоящая чума проникала в дома, в умы. Нарушенный сон Морфея искажал не реальность, а восприятие её. Город погружался в коллективный кошмар наяву.

Агафон, прижимаясь к стенам, крался к своей мастерской. Он видел лица в окнах – бледные, с горящими лихорадочным блеском глазами. Они смотрели не на улицу, а внутрь, на свои частные ужасы. Некоторые видели его и показывали пальцем, их губы шептали что-то, чего он не мог разобрать, но что звучало как проклятие.

Его мастерская. Дверь была цела, нарисованный символ – не тронут. Но стоило ему прикоснуться к защёлке, как его охватило чувство леденящего холода. Не физического. Холода пустоты. Той самой пустоты, что остаётся после ухода большого внимания.

Он толкнул дверь и вошёл внутрь.

Воздух был мёртвым и спёртым. Вечная лампа горела ровно. Всё было на своих местах. Но круг вокруг ложа Лины… Круг был нарушен.

Соль и песок были разметаны, будто по ним прошёлся ураган. Свечи, стоявшие по периметру, опрокинуты и потушены. И урна. Хрустальная урна с оставшимся песком сновидений… Она стояла на месте. Но была пуста. Песок исчез. Испарился.

Агафон, не дыша, подошёл к ложу.

Лина лежала неподвижно. Слишком неподвижно. Её лицо было спокойным, безмятежным, но на нём не было и намёка на сновидение. Ни улыбки, ни гримасы. Её грудь едва поднималась. Это был не сон. Это была кома. Та самая, глубокая и беспросветная, из которой он её вырвал. Но теперь – без надежды. Песок, питавший её сон, исчез. Часть, что была в нём, была потрачена на ритуал и на защиту круга. Часть – рассеяна на острове. Последние крупицы – испарились здесь, пытаясь поддержать барьер, который кто-то или что-то разрушило.

«Кто-то или что-то…» Его взгляд упал на пол в углу. Там, в пыли, отпечатался след. Не человеческий. Не звериный. Он был похож на отпечаток… корня? Или щупальца? Влажного, скользкого, пришедшего из топей. И ведущий к этому следу – мелкие, липкие капли той самой чёрной смолы, что текла из глаз одержимых.