Я украл у бога сон

Мунбин Мур

Я украл у бога сон

Глава 1. Тишина, которая кричит

Боль – это первый язык, который учит живое существо. Но была тишина, что оказывалась больнее любой пытки. Тишина, в которой не спали.

Агафон не спал одиннадцать лет, три месяца и четырнадцать дней. Он отсчитывал каждый миг на внутренних часах, чьи шестерёнки были выточены из отчаяния. Сначала это была пытка. Мозг, лишённый сновидений, превращался в скрипящий жернов, перемалывающий одни и те же мысли, одни и те же страхи. Потом наступила адаптация – чудовищная, противоестественная. Его тело научилось существовать в состоянии вечного, хрустального бодрствования. Он не чувствовал усталости, только бесконечную, тягучую ясность, похожую на чистый, безвоздушный лед. Эта ясность проедала душу.

Он стоял у закопчённого окна своей мастерской, втиснутой между двумя гниющими домами на отшибе города Туманов. За окном царствовал вечный сумеречный час – не день, не ночь, а нечто среднее, дарованное миру тем, у кого они отняли сон. Воздух пах влажным камнем, кипарисом и сладковатой гнилью забытых надежд. Город спал. Вернее, его обитатели впадали в иное состояние – неживое забытье, лишённое грёз, просто перерыв в сознании. Они называли это «Тихим часом». Агафон называл это издевательством.

Он отвернулся от окна. Его пристанище было одновременно лавкой цирюльника, аптекой и тайной лабораторией. На полках стояли склянки не с травами, а с субстанциями, собранными в пограничьях реальности: застывшие тени, слёзы русалок, выдох умирающего призрака. Инструменты для кровопускания лежали рядом с инструментами из серебра и чёрного дерева, предназначенными для иного, более тонкого рассечения.

На каменном столе, под светом вечной лампы, питаемой эфирным пламенем, лежала причина его бессонницы. Его дочь. Лина. Ей было семь лет, когда на неё налетела Сонная Немочь – болезнь, пришедшая из истончившихся мест, где реальность граничит с царством Морфея. Она не умерла. Она уснула. Но это был не сон. Это была кома, опутанная узами чужих, кошмарных грёз. Её веки подрагивали, пальцы сжимались в такт невидимой борьбе, по худому лицу струился холодный пот. Она была пленницей в крепости из чужих снов, и её маленькое сознание медленно растворялось в этом хаосе.

Одиннадцать лет он искал ключ. Одиннадцать лет он рылся в запретных гримуарах, беседовал с полудёнными призраками и полночными тварями, торговал с алхимиками Подгорья. И он нашёл ответ. Безумный, кощунственный, единственный ответ.

Чтобы вырвать дочь из плена чужих снов, нужно было дать ей свой собственный, чистый, управляемый сон. Но у него не было сна. Ни у кого в этом мире его не было по-настоящему. Сон, настоящий, живой, наполненный мирами и исцелением, принадлежал только Ему. Морфею. Дремающему Богу. Тому, кто, по преданиям, отвернулся от мира, устав от криков своих творений.

План Агафона был прост, как лезвие ножа, и сложен, как паутина падающей звезды. Он не будет вымаливать. Он не будет искать обходные пути. Он украдёт. Украдет у самого бога.

На столе, рядом с ложем дочери, лежали плоды его одиннадцатилетнего труда. Семь кристаллов, выточенных из слёз ночного сторожа, существа, наблюдающего за границами миров. Они были чисты, как первый мрак, и холодны на ощупь. Склянка с эссенцией Полуночного Солнца – парадоксальная субстанция, светящаяся абсолютной чернотой. И главное – серебряный серп с лезвием из обсидиана, найденного в кратере, где, как гласила легенда, упала последняя мысль Морфея перед его вечной дремотой. На серпе были выгравированы руны Молчания, Предела и Разрыва.

Ритуал должен был состояться в Час Полной Тишины – миг между ударом колокола и его затиханием, который длится вечность для того, кто умеет в него войти. Этот час приближался. Воздух в мастерской сгустился, стал вязким, как масло. Даже вечное пламя лампы замерло, не колеблясь.

Агафон подошёл к ложу, провёл рукой по влажному лбу Лины. Её лицо исказила гримаса ужаса.

– Держись, – прошептал он, и его голос прозвучал грубо, непривычно, после долгих дней молчания. – Отец идёт за тобой. Скоро ты увидишь сны. Настоящие. Тихие.

Он зажёг угли в переносной печи и начал расставлять кристаллы по кругу, ориентируясь на звёзды, которых не было видно за пеленой вечных сумерек. Каждый кристалл он помазал эссенцией Полуночного Солнца, и они начали поглощать свет, становясь чёрными дырами в реальности. Воздух запел. Тонко, едва уловимо, как натягиваемая струна из паутины и холода.

Агафон взял серп. Металл и обсидиан были ледяными в его руке, но эта холодность придавала уверенности. Он начал читать. Слова были не на каком-либо известном языке. Это были звуки разрываемой ткани, шёпот падающего песка в часах вселенной, стон пустоты. Он выговаривал их горлом, которое, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. С каждым слогом кристаллы вибрировали сильнее, и в мастерской стало темнеть. Не от отсутствия света, а от появления иной, более древней тьмы.

И тогда он услышал Его.

Сначала это было как отдалённое дыхание океана в раковине. Потом – как гул гигантского механизма, спящего под миром. Ритмичный, мерный, всепоглощающий. Это был звук сна Морфея. Он проникал в кости, в зубы, в самую сердцевину мысли, требуя покориться, забыться, раствориться в этом покое.

Агафон стиснул зубы. Его собственное нёбо кровоточило от запретных слов. Он поднял серп, и лезвие из обсидиана поймало отблеск несуществующего света.

– Не для себя, – хрипло сказал он в нарастающий гул. – Не для власти. Для неё.

Он вонзил серп не в плоть, ибо у бога её не было, а в сам звук, в сам ритм. Он совершил акт величайшего воровства – рассек тишину внутри грома, нашёл миг абсолютного покоя в самом сердце сна и… вырвал его.

Мир взревел.

Вечная лампа погасла. Кристаллы взорвались с хрустом ломающихся костей вселенной. Невидимая волна ударила Агафона в грудь, отшвырнув его к стене. Он услышал, как треснули его собственные рёбра, почувствовал вкус меди и звёздной пыли на языке. В комнате на мгновение воцарилась абсолютная, немая чернота. А потом, в центре круга, где лежала Лина, вспыхнула капля света. Не яркого, а мягкого, тёплого, как воспоминание о летнем утре. Она пульсировала, как живая.

С трудом поднявшись, Агафон подполз к ложу. На лице Лины не было гримасы ужаса. Мышцы расслабились. Её дыхание, прежде прерывистое и тяжёлое, стало ровным и глубоким. На её ресницах, впервые за одиннадцать лет, заблестела крошечная, настоящая слезинка. Она видела сон. Его сон. Украденный сон.

Наступила тишина. Но теперь это была другая тишина – не кричащая вакуумом, а наполненная отзвуком совершённого. Агафон поднял глаза к потолку своей лачуги, но видел сквозь него. Видел, как над городом Туманов, над всем миром, дрогнула сама ткань ночи. Где-то в непостижимых высях, в своих чертогах из тумана и забвения, Морфей… пошевелился. Не проснулся. Нет. Но его вечный, безмятежный покой был осквернён. В него вкралась заноза. Украдена песчинка из бесконечных песков его царства.

Агафон опустил голову и захохотал. Хохот был беззвучным, истеричным, полным боли и триумфа. Он сделал это. Он, жалкий цирюльник, бессонный тень, украл у бога частицу его сущности.

И тогда он почувствовал взгляд. Не со стороны дочери. Не с улицы. Взгляд шёл из самого воздуха, из темноты углов, из глубины его собственной украденной ясности. Это был взгляд, лишённый гнева. Пока. Это был взгляд пробуждающегося интереса. Холодного, бездонного, нечеловеческого внимания.

Что-то проснулось. И теперь оно знало его имя.

На полу, среди осколков кристаллов, лежала тень. Но тень была не его. Она была неправильной, слишком густой, и в её глубине медленно открывался глаз, смотрящий ниоткуда в никуда.

Кража совершена. Первый акт написан. Расплата только начиналась. Агафон обнял спящую дочь, чувствуя, как в его собственное, лишённое сна существо, начинает просачиваться первая, чужая, божественная усталость. И за ней – первобытный, вселенский ужас.

Он украл сон. И разбудил кошмар.

Глава 2. Песок в часах из плоти

Тишина после грома всегда громче самого грома. Агафон сидел на каменном полу, прислонившись спиной к ложу дочери, и слушал эту новую тишину. В ней не было беззвучного крика его прежней бессонницы. Теперь она была наполнена отзвуками содеянного – приглушённым звоном разорванной ткани мироздания, едва уловимым гулом, исходившим теперь не извне, а из глубины его собственных костей. Он украл не просто сон. Он украд частицу ритма, на котором держалось всё. И теперь вселенский механизм работал с едва заметной, чудовищной фальшью.

Он смотрел на тень в углу. Тот самый глаз, ничейный и всевидящий, медленно закрылся, растворившись в обычной темноте. Но ощущение наблюдения не исчезло. Оно лишь отступило, стало фоновым, как давление глубокой воды. Морфей не набросился на него мгновенно. Бог, для которого миг и вечность – одно, просто… обратил внимание. И этого внимания хватило, чтобы воздух в мастерской навсегда потерял вкус нейтральности. Теперь он имел привкус – холодный, металлический, как предвестие грозы.

Лина пошевелилась. Агафон резко обернулся, забыв о боли в рёбрах. Она не проснулась. Она спала. По-настоящему. Её грудь равномерно поднималась и опускалась, веки были спокойны, а на губах играла едва заметная, детская улыбка. Она видела сон. Его украденный, чистый сон. Сердце Агафона сжалось от щемящей, невыносимой надежды. Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но остановился в сантиметре. Боялся разрушить хрупкое чудо. Боялся, что его прикосновение, пропитанное годами отчаяния и только что совершённым кощунством, осквернит этот покой.

Именно тогда он заметил песок.

Крошечные крупинки, похожие на измельчённый обсидиан с искорками внутри, медленно сыпались из пустоты у изголовья ложа. Они материализовались из воздуха, тихо шурша, и оседали на простынях, образуя тонкий, мерцающий слой. Он потянулся, подхватил щепотку на ладонь. Песок был тёплым и на ощупь напоминал не минерал, а застывшую мягкость. Песок сновидений. Физическое проявление украденного. Он струился, как кровь из незримой раны в реальности.

Его охватила лихорадочная деятельность. Боль, усталость, отголоски ужаса – всё было отброшено. Теперь он был не только отцом, но и стражем, и учёным, изучающим последствия собственного апокалипсиса. Он задрапировал окна плотнейшей тканью, пропитанной отваром папоротника и молчальника – для маскировки не от взглядов людей, а от того иного внимания. Разжёг новую лампу, на этот раз с пламенем, питаемым обычным маслом – эфирный огонь теперь казался ему слишком заметным, слишком громким в тишине нового мира.

Он собрал песок в чистую хрустальную урну. Каждая крупица была драгоценней алмаза. Это был ключ, доказательство, топливо и, возможно, приманка. Пока он работал, его разум, отточенный годами бессонницы, анализировал перемены. Его собственное тело. Оно не требовало отдыха, но в нём появилось новое ощущение – тяжёлая, сладкая усталость где-то за гранью мышц, в самой сердцевине души. Как будто он нёс на плечах невидимый груз, весом в украденное мгновение вечности.

А город… Город начал меняться с первыми признаками внешнего света. Того самого не-утра, что наступало после Тихого часа. Агафон, выглянув в щель между занавесями, застыл.

Туманы, вечно клубившиеся над крышами Туманова, вели себя странно. Они не просто висели – они пульсировали. Медленно, лениво, как легкие спящего гиганта. Их свинцово-серый цвет местами уступал участкам неестественной лазури или густой, чернильной черноты. И тени. Тени лежали неправильно. Они не просто удлинялись от недостатка света – они жили собственной, не зависимой от предметов жизнью, извиваясь и сгущаясь в местах, где их не должно было быть.

На улице появились люди. Обычные горожане – ремесленники, торговцы, служанки. Они шли на свои места, но их движения были замедленными, рассинхронизированными. Они будто двигались сквозь густой мёд. Их глаза были пусты, но не так, как во время забытья Тихого часа. Теперь в этой пустоте плавало нечто иное – смутное отражение, отголосок чего-то, что они видели, но не могли вспомнить. Они были похожи на кукол, чьими нитями лишь поспешно дёргали, забыв согласовать их между собой.

Мир откликался на кражу. Не катаклизмом, а сбоем. Глубоким, системным сбоем.

Дверь в подсобное помещение, где он хранил травы и инструменты, скрипнула. Агафон схватился за ближайший острый инструмент – зонд из закалённого серебра. Из темноты выкатилась и замерла маленькая стеклянная колба, забытая им там накануне. Но дверь открыл не сквозняк. Воздух был неподвижен.

Он подошёл, толкнул дверь ногой. В маленькой комнатушке царил хаос. Все склянки, все пучки сушёных растений, все инструменты лежали на полу. И они были не просто сброшены. Они были организованы. Из них на грубых половицах сложен символ. Не руна, не известный алхимический знак. Это была спираль, но спираль неровная, прерывистая, как будто нарисованная дрожащей рукой во время приступа лихорадки. Она вела взгляд к центру, где лежал один-единственный предмет – серебряная игла для вскрытия нарывов. Она была чиста, но под ней на дереве проступило влажное пятно. Темно-красное. Пахнущее не кровью, а медью, озоном и… полынью.

Предупреждение? Послание? Или просто случайный выброс энергии, исказивший реальность в этом месте, как магнитное поле искажает железные опилки?

Агафон не знал. Но он понимал одно: его мастерская, его крепость, была скомпрометирована. Мир просачивался внутрь, принося с собой следы пробудившегося бога.

Он потратил несколько часов на лихорадочную уборку и укрепление защит. Рисовал солевые круги, смешанные с толчёным серебром и тем самым песком сновидений. Развешивал у входов и окон связки звёздного папоротника, редкого растения, растущего только в лунном свете на могилах некромантов. Он создавал не барьер – создать барьер против такой силы было безумием. Он создавал маскировку. Хамелеона, который должен был слиться с фоном всеобщего, едва начавшегося помешательства.

К полудню (если это явление можно было назвать полднем) Лина зашевелилась сильнее. Её дыхание сбилось, улыбка сменилась гримасой смятения. Агафон бросился к ней.

– Лина? Дитя моё?

Её глаза забегали под веками. Она застонала – тихо, жалобно. Песок у изголовья заструился быстрее.

– Папа… – выдохнула она сквозь сон. Голос был хриплым от неиспользования, но это был её голос. Голос семилетней девочки, застрявший во времени. – Папа, там… там кто-то ходит.

Ледяная рука сжала его внутренности. Он наклонился ниже.

– Кто, родная? Кто ходит?

– Он… высокий. В плаще из теней. Он не смотрит. Он… слушает. Слушает тишину. Нашу тишину. Он ищет дыру.

Слова были детскими, но смысл их был ядовито-точен. Морфей искал брешь. Искал вора.

– Это всего лишь сон, – прошептал Агафон, гладя её волосы. Его рука дрожала. – Всего лишь сон. Я здесь. Я с тобой.

– Он найдёт дыру, папа, – с абсолютной, недетской уверенностью прошептала Лина, погружаясь в более глубокие слои сна. – Он найдёт. И заберёт своё. И… что-то ещё.

Она снова заснула ровно, но песок теперь сыпался непрерывной тонкой струйкой. И урна наполнялась.

Вечерние сумерки принесли с собой новый кошмар. Его назвали Сомнамбулами.

Первый крик раздался с улицы. Не крик ужаса, а странный, протяжный вой, полный тоски и растерянности. Агафон отодвинул занавесь. На середине мостовой, в сизом свете фонаря с потухающей эфирной горелкой, стоял мужчина. Сапожник Энрик, его знакомый. Он был бос, в одной ночной рубахе, и шёл прямо по грязи, не обращая внимания на холод и острые камни. Его глаза были широко открыты, стеклянны, и в них отражалось не улица, а что-то иное. Он шёл ровно, неотвратимо, как маятник. Прямо на стену дома напротив.

– Энрик! Остановись! – закричал кто-то из окна.

Но сапожник не реагировал. Он упёрся в стену лбом и продолжил движение, будто стена была иллюзией. Раздался глухой удар, треск кости. Он отшатнулся, на лбу у него зияла кровавая рана. Он покачался и… снова пошёл вперёд. С тем же пустым, устремлённым в никуда взглядом. Второй удар. Третий. Он бился головой о камень, методично, с ужасающим упорством, пока его лицо не превратилось в кровавую маску, а он не рухнул на землю, окончательно обездвиженный.

На улице воцарилась мёртвая тишина. Потом раздался новый вой. С другой улицы. И ещё один.

Сомнамбулы. Лунатики, ведомые не своей волей, а нарушенным ритмом мира. Ведомые эхом сна бога, который теперь искал свою потерянную часть через них, через этих случайных, хрупких проводников. Они шли, не чувствуя боли, не видя препятствий, движимые одной целью – найти разрыв, найти источник диссонанса. И их маршруты, как понял Агафон с леденящей ясностью, с геометрической точностью расходились лучами от эпицентра. От его мастерской.

Они ещё не знали, куда идти точно. Но их неумолимо тянуло сюда. Как железные опилки к магниту.

Он отшатнулся от окна. В горле стоял ком. Он не думал о последствиях в таком масштабе. Он думал только о ней. А теперь его спасение оборачивалось чумой для всего города.

В урне песок звенел, ударяясь о хрустальные стенки. Звенел настойчиво, зовуще. В нём была сила. Сила украденного сна. Сила, которая держала Лину в целительном покое, но также и манила к себе всё, что было связано с Морфеем.

Идея родилась мгновенно, отчаянная и безумная, как всё, что он делал до сих пор. Если песок – приманка, её нельзя держать здесь. Но её нельзя и уничтожить. Значит, нужно сделать её контролируемой. Нужно создать обманку, громоотвод. Направить это слепое влечение сомнамбул и, возможно, иного внимания, в ложное русло.

У него были материалы. У него были знания, добытые в пограничьях. И у него был песок – катализатор и источник энергии.

До самого утра, под вой и странные, прерывистые звуки, доносившиеся с улиц Туманова, Агафон работал. Он плавил серебро, смешивал его с пеплом священных свитков и толчёным лунным камнем. Он выдувал из тугоплавкого стекла полую сферу, внутрь которой поместил щепотку песка сновидений, обернутую в лепестки чёрного лотоса. Вокруг сферы он выковал сложную клетку из серебряных нитей, сплетая их в узоры, нарушающие прямые линии и взгляд. Он создавал не просто предмет. Он создавал эхо. Эхо сна. Яркую, шумную, но пустую внутри раковину, которая должна была резонировать с искажённым ритмом мира и притягивать к себе слепых проводников воли Морфея.

Когда первый бледный проблеск чего-то, напоминающего рассвет, окрасил горизонт в цвет больного перламутра, устройство было готово. Оно лежало на столе, тихо гудя, заставляя свет вокруг себя искривляться. Агафон назвал его «Маятником». Ибо он должен был качаться между мирами, отвлекая на себя качание вселенского маятника, чей ход он нарушил.

Осталось самое опасное. Активировать его не здесь, а в другом месте. Вывести из города. Нужен был посредник. Кто-то, кто мог бы отнести Маятник подальше, в глушь, в гиблые места, где его сигнал смешается с иными, древними эхами. Нужен был человек, не подверженный общей медлительности, человек с ясным, пусть и отчаянным, умом.

Агафон взглянул на своё отражение в тёмном стекле склянки. Измождённое лицо, глубокие тени под глазами, которые никогда не знали настоящей усталости, а теперь знали нечто худшее. Он был единственным кандидатом. Но он не мог оставить Лину одну. Не теперь.

Значит, нужна была двойная игра. Риск ещё большего разрыва.

Он подошёл к ложу, взял горсть тёплого песка. Он насыпал его тонким кругом вокруг спящей дочери, смешав с солью и собственной кровью, добытой из разреза на ладони. Он создавал для неё маленькое, личное святилище, буферную зону, которая должна была защитить её сон, пока его не будет. Это отнимало последние силы. Он чувствовал, как граница между реальностью и сном в этом месте истончается, становится зыбкой. Комната двоилась в его глазах: вот каменные стены и склянки, а вот – мимолётные тени других помещений, других ландшафтов, проступающих сквозь них, как изображения на двух слоях плёнки.

Он закончил круг. Воздух внутри него стал другим – густым, тёплым, пахнущим молоком и детством. Лина вздохнула спокойнее.

Теперь он мог уйти. Ненадолго.

Агафон завернул Маятник в плотный чёрный холст, заглушив его гул, и привязал его к поясу под плащом. Он взял посох с навершием из того же обсидиана, что был в серпе, – последний кусочек оружия против бога. Он вышел из мастерской, запер дверь не на обычный замок, а на символ, нарисованный смесью из серебра и песка, который должен был скрыть помещение от прямого взгляда, сделать его «неинтересным» для блуждающего внимания.

Улицы Туманова были похожи на поле после битвы, которую давали во сне. Повсюду валялись тела – одни мёртвые, разбившиеся или замерзшие, другие просто лежащие в странных, неестественных позах, погружённые в глубокое, непробудное забытье. Немногие бодрствующие сновали, как испуганные тараканы, с лицами, искажёнными ужасом. Они собирали своих близких, бормотали молитвы уже мёртвым богам. Никто не обратил внимания на Агафона. Его собранность, его резкие, чёткие движения выделялись на фоне всеобщей заторможенности, но страх людей был настолько велик, что они видели в нём лишь ещё одно проявление кошмара.

Он шёл на восток, к Старым Стенам, за которыми начинались Гибельные топи – место, где реальность всегда была слаба и где эхо его кражи могло затеряться среди других, древних шумов.

Маятник под плащом тянул его, как компасную стрелку, но не к топям, а куда-то в сторону, в глубь города. Он чувствовал притяжение. Его создание работало. Оно впитывало в себя фоновое внимание Морфея, как губка. И где-то позади, на пустынных улицах, он слышал тяжёлые, неуверенные шаги. Не один, а множество. Они шли за ним. Сомнамбулы, почуявшие новый, громкий источник дисгармонии.

Агафон ускорил шаг. Он должен был добраться до топей до того, как эти слепые проводники настигнут его или поймут истинную природу приманки. Он нёс не только Маятник. Он нёс в себе семя нового кошмара, который сам же и посеял. И где-то в высотах, за границами мира, то самое бездонное внимание следило за движением этой маленькой, шумной песчинки в великом механизме сна. Сейчас – лишь с интересом.

Но интерес бога – штука смертельная. И Агафон это знал. Он шёл, чувствуя на своей спине тяжесть этого взгляда, как путник чувствует на затылке холодное дуло незаряженного, как ему кажется, ружья.

Город за его спиной медленно погружался в новую, невиданную форму безумия. А впереди, в сизой дымке топей, его ждала только непроглядная тьма. И в этой тьме, он надеялся, можно было спрятать конец света, который он начал.

Глава 3. Блудницы тумана

Гибельные топи встречали Агафона не тишиной, а гулом. Это был низкочастотный, всепроникающий рокот, исходивший не из земли и не с неба, а из самого пространства. Воздух здесь был плотным, как желе, и пропитан запахом гниющих лилий, сероводорода и чего-то древнего – прапамяти о том времени, когда земля и вода ещё не решили, кем им быть. Реальность в этом месте всегда была рыхлой, дырявой, и теперь, после кражи, она воспалилась, как старая рана.

Маятник под плащом вибрировал, отзываясь на этот гул. Он больше не тянул в сторону – он дрожал, как пойманная птица, чувствуя приближение к месту своей будущей тюрьмы. Агафон шёл по узкой, едва заметной тропе, вжатой между чёрными, маслянистыми водами и чахлыми, скрюченными ольхами. Их ветви были похожи на кости, вывернутые из суставов. Каждый его шаг сопровождался противным чавканьем, будто топи проглатывали звук, но не могли переварить его до конца.

Он оглянулся. Город Туманов тонул в серой дымке, но над ним висело нечто новое – гигантское, едва различимое спиралевидное облако. Оно медленно вращалось, втягивая в себя обычный туман и окрашивая его в болезненные, перламутровые оттенки. Это был знак. След внимания. Вселенский взгляд, сфокусированный на этой точке мира. Маятник, который он нёс, был лишь временным отвлечением. Настоящая цель – его дочь, спящая в защитном круге, – пока оставалась скрыта. Но долго ли?

Мысль о Лине заставила его ускорить шаг. Он должен был закончить здесь и вернуться к ней. Каждое мгновение вне мастерской было чревато катастрофой.

Тропа вывела его на так называемый «Остров Костей» – крошечный клочок тверди посреди бескрайнего болота, усеянный белесыми, вымытыми водой останками непонятных существ. Здесь, в центре острова, стоял одинокий, мёртвый дуб. Его ствол был испещрён неестественными, словно выжженными изнутри, узорами. Это место было силовым узлом, природным резонатором, идеальной клеткой для его опасной приманки.